Ты меня любишь

Я не спорил. Напротив.

«Здорово! Не могу дождаться встречи с вами».

Девять дней спустя адвокаты вытащили меня из тюрьмы. Все обвинения сняли.

И вот мы на парковке. На улице душно, но все равно лучше, чем в камере. В голове крутится песня — «Харе Форти, аллилуйя». Подумать только, я — отец. Папочка.

Сажусь в лимузин вместе с адвокатами. «Нам надо заехать в офис, чтобы вы подписали пару бумаг». Мы едем в деловой центр, напоминающий бетонную крепость, в Калвер-Сити. На подземной парковке не видно солнца, и я так до сих пор и не увидел своего сына, но я терпелив. «Всего пару бумаг». Поднимаемся на лифте на двадцать четвертый этаж. «Это быстро». Входим в просторную комнату для переговоров, и они закрывают дверь, хотя на этаже никого. В углу торчит громила в темно-синем пиджаке. «Всего пару бумаг». А потом я узнаю то, о чем должен был догадаться с самого начала. Адвокаты не были моими. Им платила семья Лав. И они работали не на меня, а на нее. «Пара бумаг» оказалась контрактом с дьяволом.

Квинны предложили мне четыре миллиона долларов, чтобы я навсегда исчез из их жизни. И отказался от родительских прав. Никаких контактов с ребенком. Никаких встреч. Никаких пересечений.

«Квинны готовы заплатить за дом вашей мечты на острове Бейнбридж».

«Зачем он мне без сына!» — закричал я и швырнул планшет об пол. Но тот отпружинил и даже не треснул. Адвокаты сохраняли спокойствие. «Лав Квинн считает, что это в интересах ребенка». Я ни за что не отказался бы от своей плоти и крови, но громила положил пистолет на стол. Он, как проститутка, выполняет любые пожелания клиента и, не моргнув глазом, пристрелит меня в этом гребаном зале для переговоров на двадцать четвертом этаже в Калвер-Сити. Они могут прикончить меня, и им ничего за это не будет. Но я не могу умереть, ведь теперь у меня есть сын. Поэтому я все подписал. Я получил деньги, они — моего ребенка.

Ты поворачиваешься на стуле. Берешь блокнот и пишешь: «Всё в порядке?»

Пытаюсь улыбнуться, но, видимо, не очень успешно. Ты выглядишь расстроенной. Приписываешь еще: «Хоуи — милейший человек. И такая непростая судьба…»

Киваю. Понятно. Я тоже был хорошим человеком. Глупым и доверчивым. Запертым в тюрьме и грезящим о Кедровой бухте. Я всей душой верил Лав, когда она говорила, что мы переедем туда вместе, всей семьей. Идиот!

Ты наскоро царапаешь в блокноте: «Мир так несправедлив. Как сын мог его сейчас оставить?» И снова принимаешься утешать Хоуи Окина. Я все понимаю, я не монстр. И искренне сочувствую этому старику. Но он хотя бы имел возможность сам растить своего засранца. Я же видел малыша Форти только на фото. «Инстаграм» — это все, что мне осталось. Лав — отмороженная извращенка: она похитила у меня сына, но не заблокировала меня в соцсетях. Всякий раз, когда я думаю об этом, меня пробирает дрожь. Убавляю звук на телефоне, открываю трансляцию и смотрю, как мой мальчик бьет себя лопаткой по макушке. Его чокнутая мать заливается смехом, ей смешно — хотя ничего смешного нет! Я могу следить за тем, как живет мой сын, в прямом эфире, но от этого только хуже — ведь ни ощутить его запах, ни прижать его к себе я не способен.

Отключаю видео. Закрываю приложение. Но свои чувства выключить мне не под силу.

Я стал отцом еще до того, как родился мой мальчик. Сидя в тюрьме, я выучил стихи Шела Силверстайна и до сих пор помню их наизусть, хотя мне и некому их читать. И тоска по сыну душит меня, как гигантский удав, скользит по моей коже, проникает в мозг, постоянно напоминая о том, что я потерял. Вернее, продал. И это невыносимо. Мучительно. И ком подступает к горлу. Я не могу так жить.

Ты вешаешь трубку, поднимаешь взгляд на меня и вскрикиваешь:

— Джо, ты… Дать салфетку?

Я не хотел плакать. Это все моя чувствительность. И Уильям Карлос Уильямс. И печальная история Хоуи Окина. Ты протягиваешь мне бумажный платок.

— Приятно встретить единомышленника… Конечно, читать стихи по телефону не входит в мои обязанности. Но, ты же понимаешь, это библиотека. Для меня большая честь работать здесь. Мы можем многим помочь, и я просто…

— Порой всем нам нужна толика поэзии.

Ты улыбаешься. Мне. Для меня. Из-за меня.

— Думаю, мы сработаемся.

Ты тронута моими слезами и думаешь, что я плакал из-за Хоуи. Теперь я официально принят. Мы пожимаем друг другу руки — соприкасаемся, — и я даю себе обещание. Я стану твоим мужчиной, Мэри Кей. Стану тем, кем ты меня считаешь, — парнем, который сочувствует и Хоуи, и коварной матери своего ребенка, и вообще всем на этой мерзкой гребаной планете. И я не буду больше никого убивать, даже если этот кто-то встанет между нами, хотя… Ладно, проехали.

Ты смеешься:

— Может, уже отпустишь меня?

Разжимаю ладонь и выхожу из твоего кабинета. Я бы с удовольствием опрокинул здесь один за одним все стеллажи и разорвал все страницы, потому что мне больше не нужно читать чертовы книги! Я прозрел, Мэри Кей. И понял, о чем из века в век писали поэты.

Отныне и навсегда твое сердце поселилось в моем.

Я потерял сына. Потерял семью. Но, возможно, это было не зря. Возможно, Провидение вело меня к тебе. И все эти токсичные женщины, которые заманивали, использовали и мучили меня, были нужны лишь, чтобы подготовить и привести меня на этот скалистый остров. В твою библиотеку.

Я оборачиваюсь: ты снова говоришь по телефону, рассеянно вертя в руках шнур. Наша встреча изменила и тебя. Любовь уже вошла в твое сердце. И, черт возьми, Мэри Кей, ты это заслужила. Ты так долго меня ждала. Дарила жизнь. И стихи. Мечтала о собственном книжном магазине (поверь, осталось совсем недолго). Даже сумела уговорить нафталинового старикана взять Мураками, словно ему под силу погрузиться в мир литературы. Ты провела свою жизнь в этом кабинете, глядя на плакаты поп-звезды и рок-звезды, сохраненные еще со школы. Увы, будни, лишенные ярких страстей, мало походили на их песни, но теперь все изменится. Я здесь. И тоже уверен, что мы отлично сработаемся.

Несмотря на кажущиеся различия, мы очень похожи. Обзаведись я в молодости ребенком, был бы сейчас таким же, как ты. Ответственным. Терпеливым. Спокойным. Шестнадцать лет на одной гребаной работе на одном гребаном острове — подумать только! А ты, окажись столь же одинокой, как я, наверняка стала бы помогать другим. И вот сегодня утром мы оба встали с постели. Почувствовали биение жизни. Я надел новенький свитер, ты — синий бюстгальтер, плотные колготки и мини-юбку. Наш телефонный разговор запал тебе в душу. Так и представляю, как ты отключаешь звук на телевизоре, на экране мелькают кадры из «Кедровой бухты», а ты ласкаешь себя и думаешь обо мне. Мои щеки пылают. Беру свой бейдж на стойке регистрации. Фотография получилась удачная. Я никогда не выглядел лучше. Никогда не чувствовал себя лучше.

Вешаю бейдж на шнурок — как приятно, когда жизнь обретает смысл и все складывается одно к одному: ты и я, говядина и брокколи, бейдж и шнурок… Мое сердце бьется чаще, а потом замедляется. Я больше не отец, лишившийся сына. У меня появилась цель. И все благодаря тебе. Ты сделала у судьбы спецзаказ, и вот он я, пожалуйста, доставлен и снабжен биркой. На фирменном шнурке. И — нет! — я не тороплю события. Мне нужно время, чтобы влюбиться в тебя. Да, мне пришлось нелегко, но рождение ребенка того стоило. Я — твоя давно просроченная книга, которую ты уже и не мечтала увидеть. Мне потребовалось немало времени, чтобы добраться сюда, и жизнь потрепала меня по дороге, но удача улыбается лишь таким людям, как мы, Мэри Кей, — готовым ждать, страдать и терпеть, глядя на портреты звезд и бетонные стены камеры. Я надеваю бейдж, и у меня такое чувство, будто он создан для меня. А значит, так оно и есть, пусть это и неправда. Идеально.

2

Вчера я подслушал, как два «нафталина» называли нас «голубками», а сегодня мы снова воркуем в нашем гнездышке — на уединенной лавочке в японском саду. Мы обедаем здесь каждый гребаный день, и сейчас ты смеешься, потому что нам всегда весело. Это судьба, Мэри Кей. Мы предназначены друг для друга.

— Нет, — стонешь ты, — только не говори, что вправду украл газету у Нэнси.

Нэнси — моя соседка с глазами цвета свежего дерьма. Вы вместе ходили в старшую школу. Она тебе не нравится, но вы с ней «дружите». Я отвечаю, что она сама виновата: нечего было влезать передо мной без очереди в местной кофейне «Пегас».

Ты киваешь:

— Думаю, это карма.

— Знаешь, как говорят, Мэри Кей: хочешь изменить мир — начни с себя.

Ты снова заливаешься смехом. Тебе приятно, что кто-то решился поставить наконец на место эту Говноглазку. И ты все еще не можешь поверить, что я живу по соседству с ней — прямо за углом от вас. Жуешь говядину с брокколи (теперь это наш постоянный рацион), закрываешь глаза и поднимаешь палец — тебе нужно время. Наступает самая ответственная часть нашего обеда. Я отсчитываю десять секунд и издаю звук, как в телевикторинах.

— Ну что, мисс Димарко? «Савэн» или «Савадти»?

Ты наклоняешь голову, словно кулинарный критик, и решительно заявляешь:

— «Савэн». Определенно.

Увы, снова мимо. Я издаю еще один звук, оповещающий о неудаче. Ты злишься и обещаешь, что в конце концов выиграешь. Я улыбаюсь и тихо говорю:

— Думаю, выиграем мы оба, Мэри Кей.

И ты прекрасно понимаешь, что речь тут вовсе не о дурацкой угадайке. Смахиваешь со щеки слезу счастья и выдыхаешь:

— О, Джо, ты меня прикончишь…

Я слышу от тебя подобное каждый день, и мы уже должны бы кувыркаться обнаженными на красном ложе. Но я не тороплюсь: всему свое время. Щеки твои алеют, и ты уже успела повысить меня до «специалиста по художественной литературе». Я организовал новый раздел под названием «Тихие голоса», где представлены такие книги, как «Узлы» Энн Петри — малоизвестные произведения знаменитых авторов. Чудесно, когда хорошие книги притягивают взгляды, сказала ты. А мой взгляд притягивала твоя задница, которой ты покачивала, зная, что я смотрю вслед. И тебя точно так же тянет ко мне, поэтому мы и сидим сейчас вдвоем на уединенной лавочке. Ты заботливо предупреждаешь, что Говноглазка может ославить меня в приложении, публикующем местные сплетни.

— Да брось, — отмахиваюсь. — Я же у нее газету украл, а не собаку. Тем более что никто не видел. В десять вечера тут уже все спят: ни у кого свет не горит.

— А ты, значит, бунтарь-полуночник? Всю ночь куришь и читаешь Буковски?

Люблю, когда ты меня дразнишь.

— Кстати, хороший автор, — замечаю я. — Предложи Номи почитать вместо «Колумбайна».

— Неплохая идея. Может, стоит для начала подсунуть ей «Женщин»…

Ты всегда с восторгом принимаешь мои предложения (умница!).

Спрашиваю, как бы Буковски описал мою соседку Говноглазку. Ты начинаешь хохотать, и кусок мяса попадает не в то горло. Откашливаешься и хватаешься за живот: он уже болит от смеха (как там бабочки?). Я похлопываю тебя по спине — проявляю заботу, — ты отхлебываешь воду и делаешь глубокий вдох.

— Спасибо. Я чуть концы не отдала.

Мне хочется взять тебя за руку, но пока рано. Ты достаешь телефон — как не вовремя! — смотришь на экран и опускаешь плечи. Я уже успел изучить язык твоего тела: когда приходит сообщение от Сурикаты, ты выпрямляешься, садишься ровнее. Сейчас совсем не так. Да, Мэри Кей, я прилежный ученик — удивительно, как легко узнать женщину, имея ее в друзьях в соцсети, — мне известны все твои контакты и в реальной жизни, и в интернете.

Снова проявляю заботу:

— Всё в порядке?

— Ага, да. Это мой друг Шеймус. Надо ответить. Я быстро.

— Конечно. Не торопись.

Я знаю, Мэри Кей. У тебя есть «своя» жизнь, и она в основном крутится вокруг дочери. Но не обошлось и без друзей, и Шеймус, мать его, Кули — один из них. Вы ходили вместе в старшую школу (какая скука!), и он держит хозяйственный магазин. Поправочка: он унаследовал магазин от родителей. Тебе он пишет в основном, чтобы пожаловаться на свою двадцатидвухлетнюю телку, которая вечно выносит ему мозг — еще бы! — а ты его утешаешь и жалеешь. Видите ли, он такой ранимый, потому что в школе его вечно дразнили из-за небольшого роста. Держу пари, местные придурки звали его Гномус. Но вообще-то это полная чушь — посмотрите на Тома Круза! Когда ему это мешало? Но я прикусываю язык. Ты все еще залипаешь в телефоне.

— Извини, — говоришь. — Я понимаю, что это невежливо…

— Нисколько.

Если тебе хорошо, то и мне хорошо. Вот только следовать этому правилу не так-то непросто, Мэри Кей. Всякий раз, когда я зову тебя выпить кофе или приглашаю в гости, ты отказываешься, прикрываясь Номи или друзьями. Я знаю, ты меня хочешь: юбки с каждым днем становятся все короче, и твоя мураками истекает соком в ожидании меня. Я прихожу раньше положенного и остаюсь после окончания смены, но ты не можешь мной насытиться. И, похоже, я тебя избаловал, ведь мы видимся почти каждый день. Ты никогда не отсылаешь меня домой, и однажды, когда мы заболтались на парковке, ты пошутила, что мы тянем время. А я сказал, что скорее теряем. И тебе понравилось. Как и все мои публикации в «Инстаграме».

@ЛедиМэриКей лайкнула вашу фотографию. И еще одну. И еще.

@ЛедиМэриКей Хочет затащить тебя в постель. Она разборчивая, осмотрительная, терпеливая. И она наконец нашла мужчину своей мечты, и это ты, Джо. Ее суженый. Наберись терпения: все-таки она мать и твой начальник. За флирт на рабочем месте ее могут уволить!

Наконец ты засовываешь телефон в карман и выдыхаешь:

— Сейчас бы выпить…

— Все так плохо?

— Ага. Помнишь, я рассказывала, что у него есть домик в горах?

Как уж тут забыть… Кстати, ничего особенного. Я видел фотки в «Инстаграме». К слову, этот твой дружок совсем не любит читать, зато качает бицепсы по абонементу.

— Что-то припоминаю, — не моргнув, отвечаю я.

— Ну вот, он повез туда свою девушку. Всю дорогу она ныла из-за отсутствия вай-фая. А потом вообще его бросила.

— Ну и дела.

— Да уж. Я понимаю, как все это выглядит со стороны: зрелый мужчина таскается за молоденькой девушкой, но…

Никаких «но», это просто ужасно. И точка.

— …Понимаешь, каково ему сейчас? Он мне как брат. И такой ранимый…

Нет, Мэри Кей. Он обычный мужчина.

— …Мне его жаль. Он так много делает для нашего острова… Он святой. Постоянно дарит книги…

Я, между прочим, пожертвовал сто кусков на библиотеку!

— Он — наше «щедрое дерево»[4], — не унимаешься ты.

Человек не может быть ни островом, ни деревом, но я улыбаюсь.

— Конечно. Я видел указатели для организованного им пробега и спонсируемые им группы по уборке улиц. Но не все же помогать другим…

Черт, как трудно играть эту роль.

— …Нужно и собой заняться. Отдохнуть в горах, проветриться, очистить мозги…

— Да. Возможно, ты прав. Ему дико не везет с женщинами.

Это еще как посмотреть, Мэри Кей. Знала бы ты о моих бывших…

— Ему повезло, что у него есть ты, — говорю я, и ты заливаешься краской. И не произносишь ни слова возражения. Ни одного! Ты же не хочешь этого гребаного неудачника, так ведь? Ну конечно, так. Ведь если хотела б, то тут же получила бы. Посмотри на себя!

Ты вздыхаешь. Вздох — признак вины и согласия. Это он тебя хочет, а ты его — нет. Тебе нужен я.

— Я об этом не задумываюсь. Просто не могу не помочь, не подставить плечо… — признаешься ты, и я тебя понимаю, Мэри Кей, ведь я точно такой же, просто методы у меня немного другие.

Мы умолкаем, с каждым мгновением становясь все ближе друг другу. После встречи с тобой моя решимость оставаться паинькой только увеличилась. Я поклялся, что никогда и никому не причиню больше вреда, даже этому выскочке с хозяйственным магазином, где в основном работают одни женщины — и форма у них, на мой взгляд, чересчур обтягивающая. Я такой же добрый, как ты. Такой же хороший. Поэтому покоряюсь судьбе, сглатываю и предлагаю:

— Может, сходим куда-нибудь вечером…

Ты поправляешь рубашку — сегодня на тебе свитер с глубоким треугольным вырезом, слишком смелым для библиотекаря, которому то и дело приходится наклоняться.

Ну же, скажи «да».

— Я бы с удовольствием, но уже пообещала подруге. Извини. — Ты встаешь. — Пора возвращаться к работе.

Я поднимаюсь вслед за тобой.

— Ладно, не настаиваю. Просто предложил.

Мы медлим, словно нас что-то держит. Время замирает, как перед первым поцелуем (которому уже давно пора было случиться). Осень. Падают листья. И ты вот-вот упадешь в мои объятия. И рядом с тобой я почти не чувствую гнетущее одиночество, которое преследует меня всю жизнь. Невидимые нити притягивают нас друг к другу. Но ты вдруг разворачиваешься и идешь к двери.

— Если больше не увидимся — хороших выходных! — бросаешь ты напоследок.

* * *

Шесть часов спустя, в самый разгар пятничного вечера, я снова один. И ВСЕ ВЫХОДНЫЕ НАСМАРКУ, МЭРИ КЕЙ, потому что они пройдут без тебя. Успокаивает только одно — ты мне не солгала и не побежала утешать своего коротышку: он в пивнушке смотрит футбол (как все местные), а ты пьешь вино с Меландой.