Путешествие в страну миражей

— Можно в ней?

Наступал час экзотики, и Воропаев становился прямо неузнаваемым, сыпал комплименты женщинам, не обращая внимания, что они похожи на старую английскую шутку: «Постарайтесь выглядеть симпатичной, а через пять секунд можете снова принять обычный вид». Женщины, завороженные объективом, казалось, не замечали двусмысленности шуток, смеялись и радовались, как дети.

— Кто хочет с верблюдом сняться — прошу на канал. Хоть верхом, хоть рядом, хоть как.

— А он это… не того?

— Не того. Хороший верблюд. Очень даже любит сниматься с туристами…

— А что делать? — устало говорил Воропаев через десять минут, сердито засовывая телпек в полиэтиленовый мешок. — А ведь мечтал о художественной фотографии. Теперь отвожу душу, когда в отпуске. Хожу и снимаю что хочу. Только чтоб без туристов…

Но я любил туристов. В их веселых автобусах можно было добраться до самых экзотических уголков. Однажды они увезли меня за восемнадцать километров от Ашхабада — в древнюю Нису.

В предгорьях Копетдага, всего в получасе езды от кромки песков, забываешь, что ты на краю Каракумов. Здесь зелена трава, арыки быстры, как горные реки, поселки утопают в садах, тенистые рощи пестреют в низинах. И как-то вдруг открывается взору та самая долина, на которую много веков с почтением смотрела едва ли не половина Азии, где, опоясанная неприступными стенами, стояла столица великого Парфянского государства — красавица Ниса. И теперь стены казались огромными, хотя они и не были похожи на крепостные стены — просто высоченные оплывшие щебенчатые склоны с рыжими «пузырями» наверху — остатками древних башен.

Когда возникла Ниса, никто не знает. Археологи называют условную дату, утверждая, что в IV–I тысячелетиях до нашей эры здесь жило оседло-земледельческое население. В III веке до нашей эры Ниса уже не просто поселение — родовая резиденция царствующего дома Аршакидов. Отсюда владыки Парфии простирали свою власть до Сирии на западе и до Индии на востоке. Это была совершенно неприступная по тем временам крепость, с великолепными дворцами и садами.

По асфальтированной дорожке, огражденной перилами, я поднялся на стену и засмотрелся с высоты на просторную долину, зеленевшую глубоко внизу, на синий занавес Копетдага, загораживавший горизонт. Стена обегала огромное пространство, совершенно несравнимое с миниатюрными размерами древнерусских городищ. По пологому склону я вошел в Нису и остановился в проеме между двумя валами, словно в воротах. В городище было тихо и душно. Каменистая полоса, напоминавшая булыжную мостовую, вела к глубокой круглой яме, оставшейся, должно быть, от древнего водохранилища. На дне ее темнели норы нынешних обитателей мертвого города — шакалов, дикобразов, змей. За ямой высились огромные холмы над раскопами, оставленными археологами.

В центре этого хаоса раскопов в глубокой квадратной яме угадывались остатки дворца с частыми колоннами, массивными, фигурными, сложенными из красного жженого кирпича. Я поднял пару осколков, постучал ими друг о друга. Кирпичи отзывались жестким металлическим звоном…

Все растворяется во времени. Великие царства, верившие в свое бессмертие, умирали в один миг от грозных нашествий соседних царств, тоже почему-то поверивших в свое бессмертие. Нису штурмовали множество раз — иранцы, арабы, хорезмцы, бухарцы… Незадолго до нашествия монголов «самый мудрый» хорезмшах Мухаммед, вдруг испугавшийся измены, приказал срыть мощные стены Нисы. И все же фактически ничем не защищенные жители не сдались монголам. Пятнадцать дней они отбивали штурм за штурмом. Но не устояли. Семьдесят тысяч человек было убито в тот страшный день, когда пал город.

И все же Ниса не умерла. До XVII столетия она пыталась восстановить былое величие. Но, как выразился один восточный историк, «красавица Ниса постоянно находилась в объятиях чьего-нибудь желания». От такой неумеренной «любви» она окончательно захирела. В начале прошлого века в зарослях, заглушивших некогда великолепные источники, жили одни только кабаны…

С печалью покидал я древние стены. Почему старина печалит? Остатки древних городов, как останки человека, некогда счастливого и умеревшего в свой срок. Но ведь мы знаем: конец старого — всегда начало нового. И если человечество не деградирует, стало быть, новая жизнь прогрессивнее, и надо как должное принимать всякое падение старого?.. Так почему же грустно на пепелищах? Не потому ли, что остатки былого величия гасят гордыню нашу, напоминают о безжалостности законов времени?..

Но уже через четверть часа я утешал себя простоватым каламбуром: всякому времени — свое время, И подумывал о том, о чем мы обычно вспоминаем в минуту жизни грустную, — о потребностях настоящего. И обрадовался, найдя неподалеку от древних руин новенький дорожный ресторанчик. Не знаю, насколько учитывали отцы города туристскую потребность поскорее переметнуться от печали прошлого к радостям настоящего, только рассчитали они, по-моему, очень точно, соорудив возле Старой Нисы модерновый ресторан того же названия. В нем было все необычное, как необычна сама мертвая столица Парфии. На зеленой лужайке дымили настоящие тамдыры и настоящие чуреки прямо с пылу с жару подавались на столы, стоявшие рядом под соломенными навесами конусообразных шалашей. Кого не устраивала такая экзотика, тот мог спуститься под своды главного здания и там в тенистой прохладе предаться своим раздумьям. Когда на столе горячая шурпа и дымные шашлыки, так хорошо философствуется…

Я не умею скрывать своей радости. Если счастлив, то хочется, чтобы все вокруг были счастливы. Тогда я улыбаюсь встречным девушкам, предлагаю женщинам поднести авоськи, заигрываю с детьми. Но когда у меня плохое настроение, замыкаюсь и молчу. И стараюсь ни с кем не разговаривать, чтобы не испортить людям радость, и не смотрю на девушек, чтобы не злиться на их улыбки. И потому, когда мне грустно, я очень, очень одинок.

Наверно, эта грусть и возвратила меня к печальным воспоминаниям о землетрясении. Захотелось поговорить об этом не просто с эмоциональными очевидцами, а с сейсмологами. Поэтому, возвращаясь в Ашхабад, я заехал по пути на сейсмическую станцию.

— Как было? — задумался ее заведующий Нурмухаммед Аннамухаммедов, когда я попросил его прокомментировать землетрясение с точки зрения специалиста. — Так и было. Станция, как все дома, сразу же рассыпалась. Впрочем, я тому не свидетель, спросите Георгия Николаевича.

Георгий Николавич Коростин — высокий пожилой человек с подкупающе доброй улыбкой — тоже ничего не знал о сейсмических станциях 1948 года. В то время он вообще имел смутное представление о землетрясениях, а кроме того, сам момент, как рушился город, просто-напросто проспал.

Услышав о таком феноменальном случае, я даже расстроился. Вот те на: все считают ашхабадское землетрясение крупнейшей сейсмической катастрофой века, а были, оказывается, люди, которых оно даже не разбудило. Уж не преувеличивают ли очевидцы?..

— Смертельно устал в тот вечер. Едва лег, увидел во сне войну. Будто снова бежал в атаку и гремели взрывы, и крики людей смешивались в один сплошной гул. Проснулся от того, что нечем стало дышать: пыль забила горло. Вскочил в темноте, ударился головой о потолочную балку. Оказалось, дом рухнул и балка удержалась на спинке кровати…

Всю ночь Коростин метался тогда от дома к дому, разгребал развалины, помогал выбраться живым, вытаскивал убитых и раненых. На рассвете заметил, что от трусов — единственной одежды, которая на нем была, остались одни лоскутья. Сорвал с бельевой веревки чье-то женское платье, торопливо влез в него и снова израненными, окровавленными руками принялся разгребать обломки.

Прежде он был инженером на железной дороге, а после землетрясения уже не мог ни о чем думать, кроме как о таинственных силах, встряхивающих землю. И вскоре подал заявление в Институт физики Земли с просьбой принять на работу кем угодно.

Занимаясь организацией сети сейсмических станций в республике, Коростин убедился, насколько они дорогостоящи и неэффективны. И задал себе, казалось бы, совсем нереальную для одного человека задачу — разработать систему автоматических станций. Это стало его увлечением на долгие годы. Но как всякому человеку, слишком самоотверженно влюбленному в свою мечту, ему пришлось походить в «чудаках».

— Автоматика? — удивлялись люди. — Ведь этого нигде нет…

До чего же банальны повторения! Сколько встречал людей, самоотверженно верящих в свое хобби, и у всех похожие судьбы. Хотя люди ведь такие различные. Одни свои случайные мозоли носят, как ордена, другие настоящие ордена свинчивают с пиджаков, чтобы не мозолить глаза людям. Я и прежде знал закономерность, согласно которой способность к труду обратно пропорциональна разговорам о заслугах. И вот еще одно подтверждение. Коростин отдал своей автоматике двадцать лет. Он работал в институте заведующим сектором сейсмологии, а в свободное время сидел над чертежами, занимаясь делом чрезвычайно важным для той же самой сейсмологии. Сколько на это было израсходовано средств из собственной зарплаты, сколько выслушано упреков от жены, обижающейся на «неумеренное» увлечение мужа!

Он работал один за целую лабораторию, искал принципиально новые решения, изобретал рабочие узлы и приборы. Получил семь авторских свидетельств, прежде чем счел возможным сказать долгожданное «готово!». Коростин дал своему агрегату имя «Регион», потому что с его помощью можно прослушивать Землю в любом самом недоступном районе.

По внешнему виду «Регион» напоминает обычный железный шкаф высотой полтора метра. Он устанавливается на бетонный фундамент на дне неглубокого колодца. Колодец запирается на замок, и в течение месяца в него никто не заглядывает. «Регион» сам держит свои чуткие датчики на пульсе планеты. Чуть вздрогнет земля — и прибор всего за одну сотую долю секунды включает двигатель и начинает запись сейсмических волн. Он один записывает и сильные и слабые толчки, тогда как на обычных станциях для этого существует комплекс приборов, облегчает поиски координат и глубину эпицентра землетрясения. И все это при фантастической эффективности, стоимость каждой сейсмостанции снижается в десятки раз.

Когда почти все уже было сделано, приехала комиссия Академии наук СССР, рассматривавшая вопрос об автоматизации сейсмических наблюдений, увидела «Регион» и предложила руководству института немедленно освободить Коростина от всех других обязанностей, чтобы он мог целиком посвятить себя доработке сейсмоавтомата…

Я часто думаю о силах, порождающих хобби. Можно понять коллекционера: он собирает ценности или то, что приобретает ценность в собрании. Но как уразуметь «мучеников идеи», которые, не имея ученых степеней, а стало быть, по распространенному мнению, и не имея права, тем не менее занимаются изучением, скажем, всех аспектов изменения климата Арктики? Над ними часто смеются, как над изобретателями вечного двигателя. Но когда я узнаю о таких людях, каждый раз вспоминаю К. Э. Циолковского. Вот уж поистине «мученик идей» в глазах его современников!.. Идея, как зерно: ляжет на камень — погибнет, попадет в мягкую землю — прорастет. И еще не известно, какую выкинет поросль. Потому что идея — это почти всегда вещь в себе. Заглянуть в нее до поры невозможно, это было бы все равно что заглянуть в будущее.

Жизнь, она такая — если уж встал на какую из ее дорожек, не сразу удается сойти на другую. В те дни мне везло на увлеченных. Купил две миниатюрные книжечки стихов Махтумкули и Кемине и познакомился с художником Когдиным. Этот человек посвятил себя, возможно, самому нелегкому труду. В век, когда полиграфия может все, стал создавать книги дедовским способом: режет миниатюрные гравюры, перемежая микротекст замечательными заставками и рисунками. Малейшая ошибка — и все надо делать сначала. И сам печатает маленькие странички, сам делает переплеты. Казалось бы, зачем это художнику? Зачем делать микро, когда все стремятся увековечить себя в картинах во всю стену? Но когда видишь, с какой осторожностью книголюбы прячут в нагрудные карманы эти редкие приобретения, начинаешь понимать, что воодушевляет Когдина на титанический труд. Эти микроиздания туркменской классики стали одной из уникальных достопримечательностей Ашхабада.

Потом судьба свела меня еще с одним фанатиком искусства — художником Реджеповым. Было это в выставочном зале объединения «Туркменоковер». Ковроделие в Туркменистане, как известно, восходит к незапамятным временам. Еще парфяне, по словам Страбона и Плиния, славились изготовлением великолепных, особо окрашенных ковров. Специалисты, исследующие этот вид искусства, утверждают, что в X веке, когда образовалась этническая общность людей — туркмены, ковроделие у них уже находилось в расцвете.

Поколения безвестных мастериц совершенствовали «цветное чудо орнаментов». Мне показали одно из этих «чудес» — ковер, обладающий фантастической плотностью — 1148 000 узлов на квадратном метре. Но в тысячелетней истории ковроделия не было случая, чтобы кто-то выткал чье-либо изображение. Сюжетное ковроделие появилось лишь при Советской власти, и одним из основоположников его стал Джума Реджепов. Сейчас ковровщики создали уже немало огромных панно, отражающих успехи Советского Туркменистана. В работе над каждым из них Реджепов принимал самое активное участие. Но от тех времен, когда он был почти одинок в своей мечте создать галерею сюжетных ковров, осталось у него странное увлечение — заниматься ковроделием дома, посвящать любимому делу все свое свободное время, выходные дни, даже праздники. Ему помогает жена Аннатач, тоже потомственная ковровщица, иногда и дети. И так уж повелось: случается в мире какое-то знаменательное событие, у Реджеповых начинается стук дараков — гребенчатых колотушек, которыми уплотняются узлы. И когда вся семья насмотрится на готовый ковер, его упаковывают, относят на почту и отправляют в подарок тому, чье изображение выткано и кто воодушевил их на создание очередного произведения искусства. Такие подарки получили в свое время Джавахарлал Неру и Фидель Кастро, Юрий Гагарин и Чарли Чаплин, Ленинградский филиал Центрального музея В. И. Ленина и Адмиралтейский завод…

Встречи, встречи, сколько их было за недолгие дни моей ашхабадской жизни! Запомнился визит в одну семью, где очень жизнерадостная женщина, Мехриджамал Атлиева, представила пятерых своих дочерей и девятерых сыновей, сильно поколебав мое почтение к нашим хилым московским семьям.

Но больше приходилось вести деловые разговоры. Главный дендролог города Владимир Николаевич Губанов показывал цветники, оранжереи, бульвары и скверы, создавшие Ашхабаду славу города-сада. Если в крупнейших городах Европейской части страны каждый житель покупает в среднем по одному цветку в год, то в Ашхабаде — по десять. Здесь на каждого жителя приходится тридцать семь квадратных метров зеленых насаждений — в двадцать раз больше, чем было четверть века назад. Главный архитектор Абдулла Рамазанович Ахмедов рассказывал о создании в центре города мемориального комплекса, куда войдет памятник воинам-туркменистанцам и сооружаемый ныне мемориал павшим борцам революции. Начальник управления «Каракумстроя» Базар Ниязович Аннаниязов с достойной уважения любовью к точным цифрам подсчитывал, что дал Туркмении Каракумский канал — почти половину всего собираемого в республике хлопка и свыше миллиарда рублей чистой прибыли.

Бывал я и на промышленных окраинах, откуда по всей стране расходятся новые бульдозеры и тепловозы, сельскохозяйственные машины, нефтяные насосы, стекло, ткани и прочее и прочее. Но спешу предупредить читателя, чтобы он не закрывал книгу, утомленный и без того долгим перечислением ашхабадских достоинств; Назову только одну цифру — два с половиной миллиона квадратных метров жилья. Это то, что было построено после землетрясения и что позволяет называть его городом-фениксом, не просто поднявшимся из руин — возродившимся заново.

Да простят мне мои доброжелательные критики неполный рассказ о самой южной нашей столице. Для полного не хватило бы не то что книги — целой жизни. Но ведь у каждого своя жизнь и свое дело. Разумеется, я не прочь бы прожить жизнь в Ашхабаде, если б, как сказал поэт, не было такой земли — Москва с дорогими мне особенностями ее быта.

Позволю себе рассказать еще об одной ашхабадской встрече. Все началось с радио- и телевизионных передач. Я вдруг обратил внимание на особую пристрастность к трансляциям с ипподрома.

— Как?! — воскликнул первый же ашхабадец, кому я сказал об этом. — Вы не были на скачках? Считайте, что не видели Туркменистана.

Надо ли говорить, что после такого обвинения я тут же помчался на ипподром. Увидел зеленое поле, огромное, как аэродром, трибуны, забитые до отказа, солидных туркмен, сдержанно-неподвижных, с глазами, сверкающими молодым азартом из-под тяжелых, словно копны, меховых шапок. По всей длине перил, ограждавших скаковую дорожку, словно воробьи на карнизе, сидели шеренги нетерпеливых мальчишек. А вот ожидаемого стадионного гама не было. Зрители вели себя чинно и благородно, тихо переговаривались, ждали.

Лишь когда четыре красивых упруго-пружинистых жеребца вырвались из дальнего далека на финишную прямую, по трибунам покатился ропот и послышались разрозненные горячие выкрики. Кони промчались, как порыв ветра, и снова затихла толпа, словно и не было этих тысяч азартных болельщиков. И опять долго и терпеливо ждали зрители, пока радио объявит об очередном заезде и пока следующая четверка коней домчит своих, привставших на стременах, жокеев к замершим трибунам.

Пользуясь очередным таким перерывом, я поднялся в маленькую судейскую будочку, познакомился с молодым стеснительным парнем Аширом Аннаевым, старшим зоотехником конного завода «Комсомол».

— Раньше меня называли просто и ясно — «начкон», — сразу же пожаловался он. — Пришел новый экономист, переименовал в зоотехника…

Аннаев рассказал, что на конном заводе имеется двести тридцать племенных коней и две тысячи коров.

— Кони, стало быть, за счет коров содержатся? — удивился я.

— Что поделать… Впрочем, — спохватился он, — спросите главного зоотехника.

Главный зоотехник Владимир Аванесович Аванесов — пожилой плотный мужчина, сидевший тут же за судейским столом, был «патриархом» местного коневодства, вот уже сорок лет стерегущим чистоту знаменитой ахалтекинской породы. Он выслушал мои не слишком квалифицированные вопросы и молча достал из кармана сложенную вдвое ученическую тетрадку.

— Почитайте пока.

Я открыл тетрадь и сразу же оценил предусмотрительность «главкона», таким образом усовершенствовавшего процесс интервью. На ученических листках убористым почерком была записана вся родословная ахалтекинских скакунов. Оказалось, что это не только самый древний тип верховой лошади, вполне сформировавшийся уже две с половиной тысячи лет назад, что она не только уникальна по красоте, резвости и выносливости, но еще является родоначальницей многих линий. Арабская, английская чистокровная, донская, карабахская, многие породы лошадей азиатских и европейских стран созданы при участии ахалтекинцев. При всем при том кони верны своей знойной родине. Даже перевезенные в соседний Казахстан, они грубеют, теряют уникальные качества породы.

И все же их охотно покупают конзаводы многих стран, несмотря на огромную цену, достигающую стоимости двух, а то и трех легковых автомобилей за коня. И если вам, читатель, придется где-нибудь вдали от Родины увидеть скакунов соловой или буланой масти, знайте — дело не обошлось без ахалтекинцев.

Конный завод «Комсомолец» — единственный в мире, где выращиваются эти красавцы, здесь основное племенное ядро породы, чудом уцелевшее после стольких тревог, выпавших на долю туркменского народа. Отсюда «команды» из лучших скакунов постоянно ездят на чемпионаты во многие города страны…

Узнав все это, я уже с новым чувством пошел на площадку, где жокеи в шапочках прохаживали маленьких тонконогих изящных скакунов. А кони, словно польщенные вниманием толпы, проходили танцующей походкой, сдержанно фыркали, качали головами, как в цирке.

— За таким конем невольно пойдешь, как за красивой женщиной на улице, — сказал я какому-то туркмену, стоявшему рядом.

Он презрительно оглядел меня и отошел, ничего не ответив. А я, не зная, что и подумать о такой невежливости, вернулся к судейской будочке, через барьер протянул Аванесову его тетрадку.

— Еще вопросы будут? — улыбнулся он.

— А как… насчет коров?

— Молоко-то небось любите?

— Ну? — ответил я на всякий случай неопределенно.

— Вот именно, — сказал он тоже неопределенно. И снова улыбнулся снисходительно-приветливой улыбкой человека, всего насмотревшегося на своем веку. — А кони у нас уже не убыточны. Преодолели…

С того дня я и приобщился к самой многочисленной в Туркмении когорте ипподромных болельщиков. Ведь ахалтекинские кони — одно из немногих собственно туркменских богатств, сохранившихся с незапамятных времен, которого не сумел отнять у жителей пустыни ни один из многочисленных завоевателей.

Глава V

Кумли — люди песков

Манят вдаль твои дороги, пустыня,

Сеиди

В тот раз она проснулась среди ночи с непонятной тревогой, сжавшей сердце, зажгла свет, сунула ноги в охолодавшие шлепанцы. За окном было темно и душно. Где-то тоскливо, на одной ноте, скулила собака. Нина Трофимовна тихо прошла по комнате, поправила на сыне сбившееся одеяло, посмотрела на мать, дышавшую прерывисто, словно в плаче. Потом наклонилась над дочуркой, поцеловала ее в мягкую щечку. Собака за окном заскулила громче. Нина Трофимовна мысленно обругала ее, закрыла форточку, легла, потянулась к выключателю. И вдруг увидела, как расходятся стены, открывая черную пустоту. Последнее, что услышала, был грохот, будто где-то в улицах разом выстрелили сто батарей…

— Ни-на!

Ей казалось, что она кричит в ответ, но зов все повторялся и тонул, тонул в глухом и далеком пространстве. И снова, как в кино, год за годом мелькали перед глазами кадры ее собственной жизни.

Она увлеклась растениями, еще когда бегала по мягкому «бабушкиному» лугу возле деревни Усино под Смоленском. И задавала взрослым детские вопросы: как живет трава? почему распускаются цветы? зачем вянут листья?.. Когда училась в школе, собирала гербарии с исступленностью фанатика. Видела неистовую силу жизни в каждом стебельке и все хотела знать: есть ли предел непостижимым способностям всего живого приспосабливаться к неблагоприятным условиям? Позже поняла, что на все свои вопросы ей предстоит ответить самой. И вскоре после окончания института уехала в Каракумы, где в зное и безводье — передний край борьбы жизни за жизнь.

В 1934 году Нина Трофимовна Нечаева ушла в пески в свою первую экспедицию. Верблюд да два ишака — вот и весь был транспорт. Шли пешком от колодца к колодцу, так как на ишаков грузились имущество и снаряжение экспедиции и для запасов воды не оставалось места.

Все было в тот раз: блуждание по бездорожью без надежного проводника, встречи с остатками басмаческих банд, ужасающая летняя жара. Было и отчаяние, когда колодец — последняя надежда на спасение — оказывался высохшим и когда выручала лишь случайная встреча с людьми.

Казалось бы, всего этого довольно для молодой женщины; избалованной общением с пышной растительностью Центральной России. Но Нечаева успела увидеть в былинках, уцепившихся за барханы, бездну возможностей для исследователя и жаждала новых дорог.

Она выбрала самый трудный путь из тех, которыми когда-либо шли любители природы. Грезила зелеными лугами Смоленщины, мягкими ароматами садовых цветов, но оставалась в пустыне, изучая сухие лепестки отнюдь не из жажды удовлетворения личных эмоций. Жила в пыльных палатках, ходила по раскаленным пескам, для того чтобы узнать, сколько овец можно прокормить этими горячо любимыми цветами и травами.

Ее влекли самые отдаленные, самые безнадежные участки пустыни. В 1937 году уехала в безводные полынно-солянковые районы Северо-Западной Туркмении, откуда до ближайшей железнодорожной станции было сто семьдесят километров, а до ближайшего колодца — двадцать пять. Питалась верблюжьим мясом и чалом — верблюжьим молоком. Не из любви к экзотическим кушаньям, потому что больше нечего было есть, а воды недоставало. Но она собрала такой богатый материал, которого хватило, чтобы обосновать возможность создания в тех пустынных местах крупных каракулеводческих хозяйств.

И снова были экспедиции — к самому сердцу пустыни, на песчаные пастбища, каких большинство в Туркмении. Тогда она разработала теоретические основы пастбищеоборотов для песчаных пустынь и написала «Практическое руководство» для овцеводческих хозяйств, которое Министерством сельского хозяйства СССР было рекомендовано для внедрения в производство всем колхозам и совхозам Средней Азии и Казахстана…

— Нина… Трофимовна!..

Она открыла глаза, увидела белые стены больничной палаты и вдруг вспомнила душную ночь, мягкую щечку дочурки и падающие стены. И рванулась к белому халату врача и упала от страшной боли, пронзившей все тело.

— Где… мои!..

— Вам нельзя волноваться, — сказал чей-то ласковый голос.

Она чувствовала, что ей не договаривают и страдала еще больше. Она едва не умерла от собственных ран — поврежденного позвоночника, переломов костей. Потом снова едва не умерла от страшной вести: под обломками остались и мать, и сын, и двухлетняя дочурка… Земля Туркменистана, для которой она сделала так много, отняла у нее самое дорогое.

Многие, оказавшиеся в ее положении, отшатнулись от «неверной» земли, уехали, чтобы никогда не возвращаться. Лежа на больничной койке, когда отходила от сердца боль утрат, Нина Трофимовна все думала об этой земле, истерзанной стихиями, о народе, которому некуда было уезжать, потому что это была его земля. И понимала: навсегда уехать не сможет, потому что ее знания нужны народу.

И она вернулась. Через год после землетрясения, едва оправившись от болезни, Нечаева уехала на юг Туркменистана, создала там Бадхызский стационар, начала важнейшее для местных скотоводов дело — работы по созданию долголетних зимних пастбищ.

Природа пустыни капризна. На смену иссушающему летнему зною нередко приходят суровые зимы с гололедами и морозами. Тогда начинается падеж овец, не способных разбить ледяную корку и добраться до сухих трав. Бывало, всего за несколько дней такой непогоды погибали многотысячные отары. Нина Трофимовна научила скотоводов выращивать в степи кустарниковые полосы, ветки которых, не засыпанные снегом, спасают овец в дни зимней бескормицы.

Одновременно Нечаева вела широкие исследования растений пустыни, пытаясь узнать возможности их окультуривания. На эту работу ушло много лет, но к числу растений, поддающихся возделыванию, прибавилось больше семидесяти дикорастущих трав и кустарников, которые можно высевать как давно окультуренные и от которых можно получать урожаи в четыре — шесть раз больше, чем на естественных пастбищах.

И снова — экспедиции. Нечаева забирается в самое пекло Каракумов, потому что ее по-прежнему интересуют растения, живущие в особо неблагоприятных условиях. И по-прежнему своим основным местом работы она считает не письменный стол, не тихую лабораторию, а безбрежные равнины пустынь, где только хилые саксаулы да бурые шары верблюжьей колючки.

Судьба каждого человека — готовый роман, а Нины Трофимовны в особенности. Разговаривая с ней, я вспоминал артистку Любовь Орлову. Шла в Москве такая пьеса — «Странная миссис Сэвидж» с Орловой в главной роли. По сцене ходила тонкая, изящная женщина, хоть и с медлительной шаркающей походкой. Такова была роль. Я думал тогда, что специалист независимо от возраста всегда должен быть в форме, иначе он изменит своему таланту. Быть верным делу — это значит еще и постоянно бороться с самим собой, своими слабостями. Актер, нашедший свой главный образ и желающий подольше пожить в нем, должен сохранять его и внешне. Не знаю, сколько лет было тогда Орловой, но она оставалась милой, живой, обаятельной.

У сильного человека хватает мужества сделать правильные выводы из собственной жизни. Слабый жалуется на объективные условия. Сильный понимает, что служение своему таланту — это повседневное самопожертвование, постоянное подавление своих маленьких желаний ради большой цели…

Читатель, вероятно, уже догадался, откуда взялось это сравнение с артисткой Орловой. Очень уж они похожи, эти две пожилые женщины, и внешним обликом и самоотверженным служением делу. Обычно на седьмом десятке лет и километр пути — путешествие. Нина Трофимовна в свои шестьдесят пять остается верна дальним и трудным дорогам пустыни. А ведь у нее немало и других дел. Она — академик АН Туркменской ССР с кучей обязанностей, и член доброго десятка ученых советов, и ведущая руководительница нескольких научных журналов… Когда ей присвоили звание Героя Социалистического Труда, никто и не удивился, ибо в глазах людей она давно уже была героем, и присуждение почетного звания явилось как бы констатацией очевидного факта…

С таким вот интересным человеком свела меня судьба в первый же день, когда я пришел в Институт пустынь АН Туркменской ССР.

Не так уж много в нашей стране научных учреждений со столь интересной биографией, как у Института пустынь. Созданный в 1962 году, он уже через семь лет был удостоен ордена Трудового Красного Знамени, стал координирующим центром всех исследований по аридной тематике в Средней Азии и Казахстане и начал издавать научный журнал «Проблемы освоения пустынь». Каждый год здесь встречают делегации иностранных ученых и провожают своих сотрудников в дальние зарубежные командировки. И не было еще ни одного приезжего журналиста или писателя, который не пожелал бы пройтись по лабораториям института. Со всех концов земли сюда идут посылки и письма: ученых интересуют работы, проводимые в институте. Потому что пустыни и полупустыни занимают четверть суши, площадь их (при активной помощи человека) постоянно увеличивается.

Я имел неосторожность задать сотрудникам института слишком общий вопрос: над какими проблемами они работают? И передо мной оказались горы подшивок, книг, брошюр: каждый год здесь публикуется до сотни научных работ, в том числе по пять-шесть монографий. Попытавшись разобраться в них, я понял тщетность своих надежд и пошел по длинному коридору, увешанному фотографиями, привезенными из экспедиций. И так, шагая вдоль стендов, добрался до очень заинтересовавшего меня издания, висевшего на стене. Да, это была стенная газета «За освоение пустынь», сделанная на уровне всех других научных работ института. И я долго стоял перед ней, переписывал в блокнот «филиппики» в защиту природы.

«…Миллионы лет прогрессировала жизнь на Земле и, наконец, достигла своих высот, создав мыслящее существо. И это существо результат биологического прогресса, качественный скачок из количественного нагромождения органики, это средоточие логики, призванное восторжествовать над хаосом стихий, повело себя отнюдь не логично. Став «царем природы», человек начал уничтожать то, что создало его самого, — биологическое разнообразие. Миллионы лет Земля накапливала богатства, человек расходует их за века, даже за десятилетия. И не столько расходует, сколько растранжиривает. Планету может потрясти новое оледенение — оледенение душ, ибо, как говорил Стефан Цвейг, «судьба всякого фанатизма в том, что он обращается против самого себя…».

Из стенгазеты я узнал, что в институте работают больше ста женщин — без малого половина сотрудников. Поэтому многие заметки обращались прямо к ним.

«…Пустыня беспощадна. Если вы заблудились, прежде всего попытайтесь найти мужчину, который уберег бы вас от невзгод. Если не удалось, назло мужчинам откажитесь от этой затеи. Но как обычно — не теряя самообладания. Вы отстали от товарищей и забыли, откуда пришли? Вернитесь обратно по своему следу. Если ветер засыпал следы, ориентируйтесь по ветру. Не могли же вы забыть, с какой стороны падали на глаза волосы, когда шли с базы.

Ни в коем случае ни от кого не прячьтесь, наоборот, старайтесь всем попасться на глаза. Поэтому лучше ходить по гребням гряд. Кстати, оттуда и дальше видно. В пасмурную ночь производите как можно больше шума, лучше самого нечеловеческого. Это взволнует всех чабанских собак в радиусе десяти километров, которые привлекут внимание чабанов. Кроме того, шум отпугнет тех, кого вы сами боитесь. От страха хорошо помогает пение. В тяжелых случаях рекомендуется и поплакать. Но в меру, чтобы потом опять немного попеть.

Если вас настигла песчаная буря, забудьте о прическе и защищайте глаза, нос, рот распущенными волосами. А если прическа короткая, нужно защищать еще и уши…

Когда вернетесь на базу, вы почувствуете себя очень счастливой. И это надолго останется для вас одним из самых приятных воспоминаний…»

Много километров проехал я по пустыне, но, только читая эти печально-веселые советы, как следует понял, до чего же не просты исследовательские работы в песках. Особенно для женщин.

И все же чувствовалось, что в Институте пустынь беззаветно любят пугающие пространства песков. Один из авторов с грустью замечал, что самая главная задача пустыноведов — стремиться к тому, чтобы не было никаких задач. Другой утешал его русской пословицей: «Чем дальше в лес, тем больше дров». — «Нам это следует понимать так: чем дальше освоение пустыни, тем больше будет вопросов пустыноведам…»

Но особенно поразили меня стихи Атакопека Мергенова. «Не спеши говорить, что видал Каракумы, если в жизни ни разу полночной порой потерявшие сон, загрустившие думы в Каракумы тебя не вели за собой». Сколько было дум, навеянных просторами Каракумов?! Однако, если не считать того случая в Репетеке, ночью меня тянуло не в пески, а все больше к жилью, к людям. И растревоженный таким категоричным заявлением поэта, я тотчас отправился к директору института члену-корреспонденту АЙ Туркменской ССР Агаджану Гельдыевичу Бабаеву с просьбой взять меня с собой в одну из поездок по пескам.

…Девяносто километров исколесили мы по барханам, пропылились и устали, как верблюды после недельного перехода, прежде чем добрались до этого «города», единственным фонарем в котором была луна, зацепившаяся за крышу крайнего дома. Домов было всего три, они стояли страшно одинокие среди безбрежной пустыни, но именовались весьма звучно — Каракумским стационаром. Еще не стемнело, и мы увидели первого жителя этого затерянного в песках поселка. Он сидел на корточках и деловито красил черепаху.

— В наших песках все черепахи разноцветные! — крикнула выглянувшая из домика мать этого шестилетнего «исследователя».

— Ученым будет, — сказал Бабаев, вылезая из машины.