Помоги проекту - поделись книгой:
Я ходил по типично провинциальной улице Полторацкого, всматривался в старые приземистые дома, оставшиеся от купеческих времен, и не мог отделаться от мысли, что вот сейчас увижу на одном из них мемориальную доску с грозным предупреждением: «Охраняется государством», хотя хорошо знал: памятников древности здесь никак не могло быть. Эта центральная в городе улица несла на себе контрасты времен. Среди старых лабазов вдруг вырастали современные дома со стеклянными галереями магазинов по всей длине. А здание обкома партии как-то ухитрилось объединить в своем облике и прошлое и настоящее. Построенное явно не в последние пятилетки, тяжелеющее сводами и колоннами, оно выделялось яркой солнечной окраской и прямо-таки «девичьей» чистотой и аккуратностью. Рядом с ним в глубине просторной площади, окруженной бассейнами, высились пять каменных парусов, один другого выше, — памятник марыйцам, погибшим в войну. На другой площади, расположенной напротив, стояли огромные плакаты, словно забором отгораживали какую-то новостройку. Из этих плакатов я получил исчерпывающую информацию о городе и области. В 1975 году по сравнению с 1971-м производство железобетонных изделий увеличится в три с половиной раза, а производство электроэнергии — в сто пятнадцать раз. К имеющимся предприятиям прибавлялись за пятилетку большой кожзавод, авторемзавод, мелькомбинат и, конечно, известная даже москвичам Марыйская ГРЭС.
Я долго бродил по улицам, тенистым, обсаженным высокой восковой туей, делавшей Мары похожим на старые города нашего европейского юга. Спускался к Мургабу, вода в котором напоминала жидкий кофе с молоком. Пылил кедами на ухабистых улицах старой левобережной части, уже сдавленной кольцом новостроек. Любовался памятником первому туркменскому генералу Якубу Кулиеву у входа в глубокие аллеи городского парка. Смотрел гордость гидростроителей — новый Дворец культуры. А потом снова вышел на центральную улицу, увидел ресторан с приветливым названием «Достлук» — «Дружба» и обрадовался возможности отсидеться от уличной жары под струей вентилятора.
Но ресторан оказался «нетипичным»: не успел я вынуть блокнот, чтобы, пользуясь случаем, записать свои впечатления, как мне уже принесли окрошку. Сообразив, что раскрытый блокнот не даст отдохнуть, я поспешно спрятал его, но было уже поздно. Так же быстро официантка принесла и второе, и третье, и не успел я опомниться — снова оказался на солнцепеке.
Как говорится, нет-худа без добра. Если бы просидел под вентиляторами «Дружбы» еще хоть полчаса, наверняка упустил бы возможность познакомиться в обкоме партии с очень интересным человеком — директором совхоза «Теджен» Чары Ханамовым.
Снова распахнул передо мной дверцы вездесущий пустынный газик, и мы, покинув этот самый южный в стране областной город, помчались вдоль Каракумского канала к водохранилищу с претенциозным названием Хауз-Хан — «царь-озеро».
Когда я первый раз услышал о Хауз-Хане, то просто не обратил на него внимания. Что за масштабы — нет и одного кубического километра! Ведь это в десятки, даже в сотни раз меньше, чем объем уже существующих в нашей стране водохранилищ! Но по объему радости, которую приносит вода, это туркменское море будет, пожалуй, на первом месте. Надо пересечь пустыню, истосковаться по воде, чтобы, добравшись до Хауз-Хана, задохнуться от одного вида синего горизонта и понять, какое это чудо — море в пустыне. К тому же вблизи оно вовсе не выглядело маленьким. Стоя на берегу и наблюдая, как тонет в сияющей безбрежности крошечная точка моторной лодки, невозможно было поверить, что почти вся эта масса воды исчезает в поливной сезон, растекается по тысячам арыков. И остается лишь минимум — для рыбы.
Хауз-Хан — пока самый большой искусственный водоем в Туркменистане. Есть и еще одно достоинство, которое делает его самым оригинальным даже среди водоемов-гигантов. На этом месте несколько тысячелетий назад существовало первое на территории СССР водохранилище. Археологи установили, что оно было трех с половиной метров глубины и соединялось арыком с рекой Теджен. Теджен очень своенравен. Он может за несколько дней выплеснуть свою годовую норму, а потом «надолго пересохнуть совсем. Древние гидростроители, когда воды было много, пропускали ее в свое озеро и перекрывали арык. Точно такой же режим и у современного царь-озера, с той лишь разницей, что оно питается из самой устойчивой пустынной реки — Каракумского канала. Благодаря ему поля гарантированы от любых неожиданностей, и в пик полива, когда изнывающие от жары хлопковые поля готовы выпить весь канал, Хауз-Хан настежь растворяет двери своих хранилищ…
И вновь бежали за обочинами поля, где пшеница и ячмень были, как вода в Хауз-Хане, до горизонта, и бескрайние хлопковые плантации, и пестрые бахчи знаменитой дыни карры-кыз — «старой девы», как назвали ее веселые туркмены за то, что долго сохраняется.
— Охотились тут, — сказал Ханамов, оглядывая поля с задумчивой улыбкой. — Зайцев и фазанов было много…
Он первый раз увидел свою елли-ой — «долину ветров» в шестидесятом году, когда канал был еще на подходе и вокруг, сколько видел глаз, лежала мертвая земля, покрытая редкими убогими стеблями растения солянки. С трудом верилось, что здесь когда-нибудь будут поселки и хлопковые поля. В 1963 году новый совхоз «Теджен» сдал государству сто восемьдесят тонн хлопка. На следующий год — в десять раз больше. Сейчас на большой харман каждую осень свозится уже по тринадцать тысяч тонн «белого золота».
Вдоль дороги бежали арыки, бетонированные, врытые в землю и приподнятые на столбиках — лотковые.
— Чьи это?
— Совхоза «Теджен», — не без гордости ответил Ханамов.
Вдали показался поселок за шеренгой пирамидальных тополей, и опять я задал тот же вопрос. И услышал тот же ответ.
— Чей хлопок?
— Совхоза «Теджен».
— Чьи бахчи?
— Тоже наши…
Получалось как в сказке про несметные богатства маркиза Карабаса. А когда я узнал, что Ханамов по совместительству руководит еще и машиноиспытательной станцией, где проходят проверку все новые машины, необходимые орошаемым землям, то окончательно поверил в способности этого человека и в возможности его хозяйства.
А потом вышел небольшой конфуз. За обочиной промелькнул участок белесой засолонившейся почвы, и я по привычке задал свой вопрос.
— Недоглядели, — смутился Ханамов. И добавил многозначительно: — То ли еще бывает…
Я понял, что он имел в виду, несколько позже, когда увидел уже не участочки — огромные поля, убитые поднявшимися к поверхности солеными грунтовыми водами. И тогда мне снова вспомнился оптимистический разговор в Ничке о проблемах, рождаемых новым делом, решить которые будто бы не составляет труда.
Истории мелиоративных работ известны случаи, когда слишком оптимистичные прогнозы приводили к трагедиям. Профессор П. Ритчи Калдер рассказывал в одной из своих статей об «арктическом» ландшафте на огромных пространствах Пакистана, образовавшемся в результате недосмотра экспертов. Специалисты утверждали, что почва в долине Инда очень плодородна и будет обильно плодоносить, как только получит воду. Они не учли, что. уклон от Лахора к Большому Качскому Ранну слишком мал, чтобы вода, подаваемая на поля, скатывалась обратно в реку. В результате поднялся уровень грунтовых вод и посевы были отравлены. Положение ухудшалось настолько быстро, что президент Пакистана лично обратился к президенту Кеннеди с просьбой о срочной помощи. Миссия из специалистов двадцати различных областей науки, подкрепленная счетными машинами Гарвардского университета, дотошно изучала возникшую проблему.
И пришла к выводу, что нужно двадцать лет и два миллиарда долларов, чтобы восстановить ущерб, — больше, чем стоили сооружения, которые привели к такому положению. «Если бы эти двадцать наук были привлечены с самого начала, — констатировал П. Ритчи Калдер, — ничего подобного бы не произошло».
Однако есть ли основания в торжественный хор, воспевающий успехи наших мелиораторов, вносить столь грустную ноту? Думается, что есть. Я помню, как на заре «Каракумстроя» газета «Правда» сетовала, что вместо семидесяти процентов от общей стоимости Каракумского канала, определенных планом на освоение новых земель, гидростроители израсходовали всего пятнадцать процентов, тогда как остальные ушли на сооружение главной магистрали. И вот теперь десять лет спустя я держал в руках газету «Известия», в которой председатель колхоза имени Ленина М. Оразму-радов рассказывал, к чему привел такой «строительный перекос». «Процесс засоления почв обострялся с каждым годом. Сегодня он приобрел угрожающие масштабы. Только третья часть колхозной пашни относится сейчас к землям незасоленным или слабозасоленным. Зато почти половина — к сильнозасоленным, то есть практически бесплодным».
Не только полям, но и поселкам грозят поднявшиеся из недр соленые воды, они подступают под постройки, губят лесонасаждения. Спасти положение можно лишь срочным строительством коллекторно-дренажной сети. Иначе, как и в древности, придется заняться переложным землепользованием: загубили одно поле — айда на другое.
«Когда воду из канала подвели к нашим полям, мы не предполагали, что увеличение поливов вызовет такой быстрый подъем грунтовых вод, а потом и засоление полей», — писал М. Оразмурадов.
Позвольте, может спросить читатель, разве хлопок стал «водохлебом»? Разве тот же самый куст может выпить больше того, что может? Признаться, и меня тоже занимал этот вопрос, и я, у кого только мог, спрашивал о нормах полива. Мне называли разные цифры: восемь, десять и даже пятнадцать тысяч кубометров воды на гектар хлопка. Каково же было мое удивление, когда в одной из статей журнала «Природа» я прочитал, что двух тысяч кубометров на гектар вполне достаточно для хорошего урожая и что уже при трех тысячах начинается засоление… И показалось мне, что в этой разноголосице — одна из главных причин поднятия грунтовых вод. Как это ни странно звучит, но, вероятно, чем больше возможности водоснабжения, тем строже и жестче должен быть водный лимит.
Вторая причина — неверный прогноз или его отсутствие. Французский ученый Клод Бернар сказал однажды: «Настоящая наука учит нас сомневаться, а при незнании чего-либо — воздержаться». Некоторые туркменские специалисты, своеобразно понимая эту формулу, воздерживались от прогнозов. «После строительства искусственной реки режим грунтовых вод на этих землях не прогнозировался, не велись натурные съемки», — публично признавались они в местной печати. Почему же молчали? Разве не знали, что бессточные пустынные земли за много веков стали настоящей солонкой, что только в верхнем десятиметровом слое здесь содержится до двух тысяч тонн соли на гектар?..
Это очень обидно, когда ученые уподобляются слепцам: простукивают только те камни, что в пределах досягаемости.
Наверное, именно эти ошибки кое-кому за рубежом и дали повод утверждать абсурдное, будто Каракумский канал создает новый сельскохозяйственный кризис. Так, в частности, писал в одной из норвежских газет некий господин Мюрдаль. Но, как ни грустно то, что мы уже знаем о возникшем конфликте с природой, все же не хочется соглашаться с господином Мюрдалем. «Дети, впервые споткнетесь о камень, разобьете коленки — прошу вас: не спешите думать, будто земля вся — из камня», — призывал литовский поэт А. Балта-кис. Да, это хорошо известно: все просто, когда ничего не предпринимается. Возможно, некоторым господам на Западе желанней было бы законсервировать «пустынный и безводный» образ жизни туркменов, чтобы буржуазные снобы, приезжая из своих цивилизованных стран, могли любоваться стоицизмом аборигенов. Но еще недавно такой «образцово-отсталый» народ теперь не хочет отставать от сверхцивилизованных соседей. Он взялся переделывать все сразу — образ жизни и традиции и даже природу своей страны. При такой большой работе удивительны ли ошибки? Можно пройти какое-то расстояние за час. А если нужно успеть за полчаса? Тогда приходится мириться с мыслью об усталости, одышке, даже о вероятности запнуться на бегу.
Сейчас вопросами борьбы с засолением почв в Туркменистане заняты все, кто имеет к этому хоть какое-нибудь отношение. Ведется традиционная промывка. Разрабатываются новые методы, в частности весьма эффективный вакуумный комбинированный дренаж с принудительной откачкой воды. Ученые ищут возможности повысить солеотдачу почв с помощью электрического тока. Накапливается опыт, свидетельствующий о том, что можно не только сохранять плодородность почв, но и оживлять поля, засоленные самой природой века назад. «Белый пятачок», который я увидел в совхозе «Теджен», оказался случайным. Типичней для этого хозяйства — зеленые просторы на месте бывших солончаков. Лотки, бетонированные арыки, многокилометровая коллекторно-дренажная сеть позволяют здесь не бояться «соленого демона недр». Но чтобы достигнуть этого, потребовалось осознание очевидного факта, что освоение новых земель — процесс куда более сложный и трудоемкий, чем само ирригационное строительство. Как выразился по этому поводу один мой знакомый генерал, наскоком можно победить только в стычке, но, чтобы выиграть битву, а тем более войну, нужно хорошо знать противника и рассчитывать не на авось, а на предельную мобилизацию всех своих ресурсов…
При езде на перекладных неизбежно наступает момент, когда уже не ты едешь, а тебя везут: дорога диктует свои законы. Я долго ехал по шоссе, напоминающему огромную линейку, брошенную на ровную, как стол, южнотуркменскую степь. За Душаком горизонт вздыбился подступившим хребтом Копетдага и больше уже не выравнивался: горы, подперевшие великую пустыню с юга, на много дней пути скрасили монотонный пейзаж. А за обочинами побежали уже не пески — серая равнина, испещренная пятнами солончаков, поросших красной травой со странным названием «воробьиные глаза».
Едва я добрался до очередного райцентра — Каахки, как сразу же попал в другой газик, принадлежавший председателю колхоза имени Ленина, пожилой медлительной женщине с тяжелым взглядом проницательных глаз — Шекер Оразмухаммедовой. Она родилась и выросла в этих степях. В восемнадцать лет вышла замуж за красивого парня Оразмухаммеда. Была веселая свадьба под томное пение четырехструнного тара и зовущие удары бубна. Но едва отшумели торжества, как началась война. Красавец Оразмухаммед ушел на фронт и не вернулся. И осталась Шекер с единственной дочкой среди многодетных соседских семей. Думала ли она, что придет время, когда все женщины села станут называть ее Шекер-бажы — «сестра» и все невесты будут приходить к ней за советов, как к матери?..
Шекер работала простой колхозницей, потом председателем сельсовета. В 1958 году, в канун больших перемен, которые должен был принести Каракумский канал, ее избрали председателем колхоза.
— Плохо мы живем, — сказала она на первом же собрании. — От аула до аула не доберешься. Понятно, почему вразброс: одним ручейком всех не напоить. Но скоро воды будет много. Надо строить одно большое село и жить всем вместе. Будут у нас и Дом культуры, и новая школа, и асфальт на дорогах, и водопровод в каждом доме.
Аксакалы укоризненно поглядывали из-под мохнатых шапок.
— Ай, нехорошо, Шекер, мы тебя избрали дело делать, а ты нам сказки рассказываешь.
Это и в самом деле казалось нереальным. Воды не всегда хватало даже для того, чтобы умыться. С истомленных в безводья земель колхозу удавалось собирать не больше ста сорока тонн хлопка.
Она не обманула земляков. Через десять лет колхоз стал собирать хлопка в десять раз больше. Личные доходы колхозников утроились. И выросло новое село Мехинли — оазис среди пыльных степей, зеленый уголок в окружении заброшенных глинобитных жилищ. А Шекер стала одной из самых знаменитых женщин Туркменистана. За освоение новых земель и за высокие урожаи хлопка она была награждена орденом Ленина, затем орденом Октябрьской Революции, земляки избрали ее депутатом Верховного Совета СССР…
Газик резво пробежал по асфальтовым улицам села и въехал в просторный двор под тяжелые виноградные гроздья.
— Сейчас будем чай пить, — сказала Оразмухаммедова.
Я уже знал, что в этих местах «чай пить» означает все что угодно: и завтрак, и обед, и чересчур полный ужин. И хоть застолье в тот момент никак не входило в мои планы, отказываться не стал, ибо это было бесполезно. Таков уж обычай: прежде чем говорить о делах (сыт не сыт), накормят гостя…
А потом мы долго ездили по обширным владениям колхоза. Иссушенная солнцем серая степь километр за километром подкатывала под колеса неровные грунтовые дороги. Газик то и дело останавливали встречавшиеся по дороге люди. Один просил машину, чтобы привезти уголь, другой — ссуду на постройку дома, третий — разрешения на свадьбу…
— И о свадьбе председателя спрашивают? — удивился я.
— Он же все село будет приглашать. А если работа срочная?..
Вышли на дорогу старики в огромных папахах, надвинутых на самые брови, поздоровались, протянув руки, морщинистые, сухие, как земля в безводье.
— Ай спасибо, Шекер, за воду. Во дворе речка течет…
— Не меня благодарите — государство.
— Да, да, спасибо, Шекер…
— Сколько лет, как водопровод проведен, — сказала Оразмухаммедова, когда мы отъехали, — а все не на-удивляются. Приходят, благодарят, словно это я канал построила…
В стороне от дороги, как мираж, вскинулись вдруг острозубые башни на высоких стенах и небо засветилось в глубоких нишах провалов, словно в бойницах. Газик перевалил оплывший ров, вскарабкался по пологой дороге, и я увидел за стенами целый город руин с улицами, выстланными битой черепицей.
— Старая Каахка. Знаете, откуда такое название?
Это была очередная легенда, какими богата здешняя земля.
Оказывается, в буквальном переводе — это не что иное, как обыкновенное «ха-ха-ха!». Столь оригинальному названию город обязан зеркальных дел мастерам, будто бы жившим здесь в давние времена. Однажды подступили к стенам завоеватели, озлобленные, полезли на штурм. А горожане вывесили на стены искривленные зеркала. Увидели себя воины в новом обличье и расхохотались. А если человек смеется, он уже ни убивать, ни грабить не способен…
Шофер председателева газика Черкез Велиев гнал машину к Ашхабаду с решительностью, достойной его предков — знаменитых туркменских наездников. А я, убаюканный ездой по гладкой дороге, все пытался представить себе тот «юмористический штурм». И совсем не важно было, сколько в легенде правды…
Дни и ночи города-феникса
Сквозь дикий мир нетронутой природы
Мне чудятся над толпами людей
Грядущих зданий мраморные своды…
Все складывалось как нельзя лучше: я — в Ашхабаде, в лучшей гостинице «Ашхабад». Посмотришь с седьмого этажа в одну сторону — не город вроде, а большое село с белыми пятнами мазанок, выступившими из-за деревьев. Именно такова столица — сплошная зелень. А дальше за домами и садами — темная спина Копетдага, поднявшая и приблизившая горизонт. Посмотришь в другую сторону — тоже город-сад. А за ним, за хорошо видимой гранью — великая пустыня, отчерченная от неба ровнехонько, словно по линейке. Утром солнце встает из пустыни бледное, после сна, вечером падает за увалы Копетдага, раскрасневшееся от работы. Шутка ли, довести до белого каления четверть миллиона ашхабадцев.
В первый день ходил я вокруг гостиницы и удивлялся — куда попал! Не стены с окнами — сплошные соты глубоких балконов. Не просто украшения на фасаде — рельефы, дух захватывает. А рядом — стенки с немыслимо художественной асимметрией, бассейны с фонтанами и фонтанчиками, шеренги каменных скамей. И не банальный асфальт между ними — белые плиты в зеленой окантовке травы. Шагали по этим плитам вовсе и не девушки — поистине сказочные Шехерезады в своих ярко-красных, ярко-синих, ярко-зеленых длинных платьях, стройные, тонкие, гибкие, красивые. И я очень даже понимал неистово самоуничижительные касыды и газели местных поэтов, вот уже много веков воспевающих красоту туркменской женщины. «Погибаю в темнице твоих кудрей», — мысленно жаловался я вслед за Молла-Непесом, провожая взглядом очередную пери. «Ты медленно идешь дорогою пустынной, и грудь колышется, и шелк шуршит карминный», — вздыхал, повторяя великого Кемине. И очень хотелось хоть кому-нибудь прочесть стихи вслух. Но побаивался: кто их разберет, современных?! Скажешь ей комплимент в стиле Шейдаи «…лицо луной круглится. И проходишь ты враскачку, как степная кобылица», а она возьмет да обидится…
Одним словом, я глядел да помалкивал, лишь мысленно позволяя себе произносить витиевато-красочные стихи древних. «О, если бы ее страдания достались мне в удел, я благополучие свое отдал бы ей навсегда» — так писал Байрам-хан четыреста с лишним лет назад. Теперь эта мысль из высокопарной превратилась в высокомерную: «Мне бы твои заботы…»
Прошу у читателя прощения, что свои географические описания в Ашхабаде я, начал со слишком поэтических касыд и со слишком прозаических разговоров о гостинице, или, как сказали бы здесь, с отеля. Кто путешествовал, знает: гостиница — первое дело в любой дороге. Что касается роли касыд, то тут в самый раз вспомнить Пабло Неруду: «Чем больше поцелуев и блужданий, тем больше книг». Второго у меня был переизбыток, первого — явный дефицит. Удивительно ли, что я никак не мог отделаться от высокого стиля персидских диванов: «В надежде, что она когда-либо ступит ногою мне на голову, я готов тысячу лет припадать к ее порогу…»
Полный таких вот невысказанных восторгов, я вбежал в свой уютный номер — три шага туда, три — обратно, вышел на балкон, вздохнул полной грудью. И закашлялся. Принюхался, огляделся — и все тотчас понял: внизу под балконом лежала красивая вытяжная решетка гостиничного ресторана и под ней жарились шашлыки.
Закрыв поплотнее балконную дверь, я решил, не откладывая, записать свои впечатления. И… не нашел стола. Поблескивали на полке чисто вымытые пиалы и чайники, лежала на подоконнике настольная лампа, а стола не было.
— Столы в гостиницах аннулируются, — голосом уставшей учительницы разъяснила дежурная. — Это не модно.
Мне стало нехорошо. А ну как непостоянная мода отвернется, к примеру, от умывальников или еще от чего?!
— Как же работать?
— Работать надо на работе. — Дежурная догадливо улыбнулась. — А насчет отдыха — предусмотрено. Там у стенки доска откидывается. Очень даже культурно.
Я вернулся в номер, нашел эту доску, которая откидывалась, попробовал использовать ее вместо письменного стола. Но ничего не получилось: доска была на уровне моих колен.
И вдруг в комнате кто-то громко чихнул. Я вздрогнул и заглянул под кровать.
— Кто это?
— Это я, — сказал недовольный голос. — Ваш сосед за стеной…
Не выдержав такого обилия «сюрпризов», я отправился в старую гостиницу и выпросил номер со столом и шкафом, с окнами, выходящими на крутой холм, оставшийся от какого-то древнего поселения. Здесь была первозданная тишь. Над темной глыбой холма висела луна, и, как в известном стихотворении, казалась она мне поистине «огромней в сто раз…».
Утром проснулся от того, что кто-то дергал кровать. Сумеречный свет пробивался сквозь плотные шторы. Лампа на потолке раскачивалась и позванивала. И медленно, со стоном, раскрывались обе створки платяного шкафа. В первый момент меня испугали именно эти створки. Вскочив с холодной спазмой в груди, вдруг понял — землетрясение. Подождал, не зная, что делать — бежать или снова ложиться спать. Решил, что второе благоразумнее. Но едва лег, как тут же вспомнил, что это именно здесь четверть века назад случилась одна из самых страшных сейсмических катастроф, когда в один миг рухнул весь город. А вспомнив, уже не мог ни спать, ни думать о чем-либо другом.
В тот день, где бы я ни был, только и слышал что о землетрясении, нет, не об этом, утреннем (подумаешь — четыре балла!!), о том, ночном, что самой памятной вехой пролегло через жизнь ашхабадцев.
— Помню грохот, как из пушки, и вижу: стены расходятся… — рассказывали люди.
— Как раз по. радио оперетку передавали. Мы с Керимом лежали на своих койках, спорили перед сном, вдруг он ка-ак шлепнется на пол, ка-ак закричит…
— Весь город кричал, страшно вспомнить.
— А я и не помню ничего. Лег спать — семья была, проснулся — один на свете.
— А сколько и не проснулось вовсе…
Город был, города не стало. В один миг и ни домов, ни одежды, ни еды. Только горе, бесконечно большое, сводившее с ума.
Говорят, человек проверяется в трудностях. И народ — тоже. Ашхабадцы, потерявшие родных и близких, проявили такое мужество при спасении раненых сограждан и народного имущества, что все последующие научные семинары и конференции, вспоминавшие землетрясение, называли это не иначе как массовым героизмом. Первое время люди жили одной большой коммуной, потерявшие почти все, делились уцелевшим — кровом, одеждой, пищей.
Иногда ашхабадское землетрясение 1948 года сравнивают с ташкентским 1966 года. Но они несравнимы. Потому что в энергетическом отношении первое в тысячи раз мощнее. В Ташкенте дома с трещинами доламывали бульдозерами, в Ашхабаде ставили на место упавшие стены. В сорок восьмом году, сразу после войны, страна не располагала такими возможностями для помощи жертвам стихии, как в шестьдесят шестом.
И все же помощь пришла. Бывшие фронтовики — очевидцы тех трагических и героических дней, военачальники, прибывшие в разрушенный Ашхабад в первые дни, отмечали,* что подобных примеров исключительно сложных условий, такой быстрой организации массовой помощи населению трудно найти даже в практике наиболее тяжелых периодов Великой Отечественной войны… Уже через несколько часов после землетрясения приступили к работе специальные правительственные комиссии, созданные для оказания срочной и неотложной помощи населению. В Ашхабад прибыло свыше тысячи врачей, специальные строительные батальоны. На другой же день было налажено бесплатное питание населения, среди развалин появились палаточные городки. Десятки авиационных линий протянулись со всех концов страны к Ашхабадскому аэропорту, сотни транспортных самолетов непрерывно доставляли в город медикаменты, продовольствие, одежду, стройматериалы, увозили раненых, больных, осиротевших детей…
Тогда, четверть века назад, серьезно стоял вопрос, где быть новому Ашхабаду. Решению помогла знаменитая мечеть в Аннау, простоявшая до землетрясения 500 лет и подтвердившая мнение об исключительности подобных стихийных бедствий. Но не одно это успокоило людей и позволило возводить новый город на старом месте. Главную роль сыграли срочно принятые меры, направленные на развитие сейсмостойкого строительства. И вероятно, впервые в истории градостроительства с самого начала была дана гарантия от землетрясений.
Я попытался найти хоть какой-нибудь монумент, хоть памятную доску, напоминавшую о мужестве ашхабадцев в те дни, о людской солидарности в преодолении бед, в возрождении столицы. И ничего подобного не нашел.
— Памятник в честь бедствия? Зачем? — удивлялись некоторые ответственные товарищи.
Но разве многочисленные монументы, что разбросаны на огромных территориях страны, Поставлены в честь войны? Нет, они напоминают нам о героизме, о самоотверженности тех, кто боролся против войны. Допуская некоторую условность, можно сказать, что война — тоже как стихийное бедствие: никто ее не хотел, никто не ждал. И мужество есть мужество независимо от того, в каких условиях оно проявилось.
Монумент мог бы выразить также братскую солидарность народов Советского Союза в возрождении столицы Туркменистана. Результаты этой солидарности налицо. Человек, не знающий о землетрясении, ни за что не поверит, что на месте нынешнего красавца города четверть века назад были сплошные руины.
Я тоже подобно туристам, толпами приезжающим в Ашхабад, ходил по городу, как говорится, «с широко разинутыми глазами». Гулял по аллеям Ботанического сада с влажными, почти подмосковными ароматами в тенистых уголках. Пытался измерить своими ногами прямой, как линейка, восьмикилометровый проспект Свободы. Стоял перед величественным памятником Махтумкули, повторяя так созвучные мне стихи: «Розу лунную в небесном океане полюбил я… Степь меня околдовала, путь скитаний полюбил я». И отдыхал в прохладе Музея изобразительных искусств, где, закрывая огромную стену, висел самый большой в мире ковер площадью сто девяносто два квадратных метра. И любовался гигантским каменным цветком, четыре красных лепестка которого достигали двадцатипятиметровой высоты. Внутри цветка трепетал вечный огонь, зажженный в память ашхабадцев, павших в Великой Отечественной войне. Огонь этот стал для горожан словно бы мудрым другом, старшим братом, отцом. Сюда ходят не только в дни памятных дат. В любое время возле него стоят молчаливые люди, старые и молодые. Сюда, это уже как традиция, приезжают молодожены, и невесты, придерживая платье, чтобы не опалить огнем, кладут на красные камни тяжелые букеты цветов.
И конечно, не раз бывал я на площади Карла Маркса — «площади фонтанов», как называют ее в городе, сидел под развесистыми ивами, отдыхал, слушая шум воды. Тысячи струй бьют здесь в разных направлениях, образуют водяные арки, вскидываются высокими кустами, распускаются живыми сверкающими лилиями. Фонтаны эти — очень убедительное символическое дополнение к главному зданию площади — восьмиэтажному управлению «Каракумстроя».
Выходит на эту площадь и еще один архитектурный шедевр, правда еще недостроенный, — оригинальное здание республиканской библиотеки с широкими лестницами, множеством необычных объемный элементов, с прохладными «философскими двориками». Насколько хороша будет библиотека, сказать не могу, поскольку она еще не открыта, зато свидетельствую удобство уже работающего ресторана, куда попадаешь, спустившись в один из таких двориков, и где хорошо философствуется со стаканом в руке. Пока библиотеки нет, здесь, в ее недрах, можно послушать цитаты из классиков: «Несовместимых мы всегда полны желаний: в одной руке бокал, другая — на Коране…»
Одним словом, в Ашхабаде было чем восхищаться и было чему удивляться, Однако в многочисленных, почти дворцовых постройках не нашлось этажа для очень важного, на мой взгляд, учреждения, отражающего лицо всей республики, — краеведческого музея.
— Был музей, — сообщил мне один из работников городского отдела культуры. — Но что вы хотите, ведь землетрясение было…
Удивительно ли, что, слыша такое, я уходил в тихий сквер, который всеразрушающая стихия словно бы обошла стороной. Там среди цветников неколебимо стоит главная достопримечательность города — памятник Владимиру Ильичу Ленину, установленный на высоком кубе, покрытом пестрой глазурью, словно бы укутанном лучшими туркменскими коврами. Памятник был отлит из старых пушек в 1927 году и явился первым монументом вождю во всей Средней Азии.
Каждый раз возле памятника я встречал местного фотографа Валентина Воропаева, шустрого, как большинство фоторепортеров, уже немолодого человека.
— Туристы идут, надо телпек одевать, — оживлялся он, вытаскивая из сумки большую мохнатую шапку.
— Помогает?
— Половина плана.
Туристы каждый раз становились в три шеренги и требовали, чтобы их сняли на фоне памятника. А потом десятки рук тянулись к шапке.
Поделиться книгой: