Помоги проекту - поделись книгой:
Добывать тяжелую воду трудно и дорого. Но ее добывают, не считаясь с затратами, потому что человечество связывает с ней свои надежды на решение энергетических проблем. Гигантское пламя водородных бомб показало, какие силы таятся в воде. При температурах, исчисляющихся миллионами градусов, дейтерий превращается в гелий. При этом выделяется фантастическое. количество энергии. Однако человек еще не научился управлять термоядерными реакциями синтеза. И это одна из важнейших задач, заданных нам водой.
Потенциальные же запасы энергии в воде настолько велики, что их и считать бессмысленно. Теоретически не только тяжелая, но и любая вода может быть источником энергии. Несомненно, когда-нибудь ученые сумеют ее выделить. И тогда… Что будет тогда, трудно даже представить. Ведь в том количестве воды, какое мы наливаем в ванну, содержится энергия, равная годовой выработке электричества Куйбышевской ГЭС.
Вот какое это чудо — вода, которую мы, жители пустыни, ценим как носительницу жизни. Хорошо сказал один поэт: «Зачато все живущее водой в объятиях ликующего грома…»
Он закончил лекцию неожиданно и оригинально: вынес из-за кулис большой белый лист и краски, мазнул на бумаге желтым, потом перечеркнул небесной голубизной. И там, где полосы пересеклись, изумрудно вспыхнула от смешения красок густая зелень.
— Вот так же бывает, когда голубая вода приходит в желтые пески, — там возникают оазисы…
На другой день мы уплыли из Нички вниз по каналу на катере, принадлежавшем тресту «Каракумгидрострой». Снова стремительно летела навстречу речная гладь. Но теперь я глядел на воду совсем другими глазами. Было что-то похожее на жалость, словно ей, воде, больно, когда ее режут острыми крыльями. Я думал о том, что культ воды еще живет в нас, потому что не исчезает и, вероятно, никогда не исчезнет ее оздоровляющая и облагораживающая роль.
Вспоминались многие знакомые мне люди, которые самозабвенно верили в спасительную силу воды. Один такой человек как-то целый вечер убеждал меня, что он до преклонных лет здоров и бодр только благодаря ныне всеми забытому водолечению. Он выложил на стол множество книг, имевшихся у него в домашней библиотеке, и цитировал, цитировал: «Трех свойств воды: растворять, удалять и укреплять — вполне достаточно для нас, чтобы утверждать, что вода, и в частности водолечение, излечивает все вообще излечимые болезни…» Из сочинений Гиппократа, Галена из Пергама, Асклепия из Самоса, Антония Музы… мы узнаем, что уже тысячи лет тому назад люди лечились холодной водой и ваннами… и что вода считалась лучшим из всех врачебных средств…
— Я никогда не болел и, как видите, вполне трудоспособен, — говорил этот человек. — Я лечусь от недомоганий, простуд и даже от некоторых серьезных болезней только водой, диетой, режимом, воздухом, совершенно без лекарств. Лечение водой избавляет от болезней, воспитывает решительность, мужество, благородство мышления!..
Слушая его, я думал в тот раз о великой всепронизывающей силе, которую приносит простая вера в доброту Природы.
Придет время, когда речная сеть на планете будет больше напоминать сеть водопроводную, но и тогда, в условиях строгих лимитов на воду, несомненно, будут существовать водоемы. Живая вода, как живой огонь, — в них никогда не отпадает надобность.
Может быть, существует нечто такое, чему ученые еще не дали названия? Может, стихии сами по себе несут что-то нужное человеку? Кто не знает, что естественный воздух гор, лесов и полей лучше чистейшего кондиционированного? Очень много людей, уверено, что ходить по голой земле полезней, чем по асфальту. Даже — о ужас закоренелого горожанина! — ходить босиком. А сидеть возле огня? А даже если и не плавать, то просто быть у воды? Четыре известные нам стихии — вода, земля, воздух и огонь — четыре изначальные силы всегда нужны будут человеку в их первобытном состоянии, а не в виде концентратов, насыпанных в цветочные горшки, или упакованных в тетраэдры пластмассовых пакетов, или замаскированных под обманчивую мишуру электрических каминов.
«Три клада у Природы есть: вода, земля и воздух — три ее основы. Какая бы ни грянула беда: целы они — все возродится снова», — писал поэт Сергей Викулов. Изначальные, первородные стихии, которые древние мудрецы ставили в основу всего, и поныне остаются такими же. Человек поднялся до своих высот, эксплуатируя их. Но, рубя сук первородных стихий, мы неизбежно все острее осознаем, что на этом суку сидим сами.
Ветры дальних дорог
Нам в прошлом и в будущем — проще,
чем в этих клокочущих днях…
Туркменистан называют краем самых молодых городов. Сто лет для города — не век. А к этому «детскому» возрасту подошел только один Красноводск. Все остальные города республики моложе.
Но если снять слой запыленных веков и заглянуть в глубь истории, то можно увидеть такое, что поразит даже нас, современников XX века. «История подобна кораблю, плывущему к счастливым поколениям», — сказал как-то латышский поэт Мирза Кемпе. Это верно, лишь если брать слишком широкую перспективу. Немало поколений ушло уверенными, что золотой век прошел, что впереди только пыль и тлен. И у туркменского поэта Зинхари, наверное, были все основания утверждать: «Ах, тот, кто жил смеясь, уходит плача; без плача уходящий — разве есть?»
Туркменистан — край самых древних в нашей стране городищ. Семь тысячелетий назад здесь уже были поселки оседлых земледельцев. За пятнадцать веков до нашей эры левобережье Амударьи населял народ, имевший высокую культуру, живший в укрепленных городах, возделывавший орошаемые земли. Предки туркмен — тюрки Центральной Азии — имели свою письменность задолго до прихода арабов (VII век нашей эры). Когда Европа еще только ждала свой Ренессанс, в оазисах среднеазиатских пустынь уже много было мыслителей и поэтов, каждый из которых мог бы стать гордостью кичливого Запада. Достаточно назвать только одно имя — Абу Рейхан Мухаммед ибн Ахмед аль Бируни, ученого и философа, поэта и лингвиста, географа и историка, математика и астронома, минералога и фармаколога, тысячелетие со дня рождения которого только что отметило благодарное человечество. Задолго до Коперника он утверждал идею гелиоцентризма, задолго до путешествия Магеллана доказывал, что Земля круглая, вычислил длину окружности земного шара и даже создал прототип глобуса. Он решил множество задач математической картографии, определил координаты сотен городов, составил географическую карту, выдвинул ряд гипотез, подтвердившихся лишь через много лет и даже веков.
В начале XII века Михаил Сириец писал о древних тюрках как о народе «бесчисленном»: «Есть у них достоинства. Они верны и просты, бесхитростны. Они мудры и умелы в устройстве своей жизни… Удивительна их способность приручать зверей и животных».
Такая была история у этого края. Но за веками возрождения следовали годы разорительных нашествий. Терпя поражение от воинственных кочевников, земледельцы уходили в пустыню — единственную свою спасительницу и там сами становились кочевниками. Так век за веком в изнурительных схватках с завоевателями, в тяжкой междоусобной борьбе народы теряли некогда обретенные богатства культуры. Высадившись на западном берегу Каспия в прошлом веке, русские нашли здесь в основном скотоводческие кочевые племена. Сколько раз приходили сюда сильные соседи, и всегда за ними оставались пепелища, и умирали арыки, и сухая пыль пустыни заносила разоренные аулы. Русские впервые в истории Туркменистана показали, что могут быть иные соседи, они основывали города, строили дороги. А с установлением Советской власти, которой удалось восторжествовать благодаря помощи русских рабочих, большевиков, началась и вовсе новая эра в истории туркменского народа. И это было как новое рождение нации.
Земля, где «песок смешан с солью», полна древних руин. Тысячелетняя история народа переполнена страданиями.
Но нынешнему поколению повезло, как никому другому: мы стали свидетелями и участниками двух самых значительных в истории событий — создания туркменской государственности в составе Союза ССР, избавившей от вражеских нашествий, и строительства Каракумского канала, гарантировавшего от страшных безводий — этого второго бича, искони угрожавшего туркменам.
Человек ко всему привыкает. Вспомним, как быстро перестали удивляться прогулкам по Луне. С такой же обыденностью мы говорим теперь о том, что еще вчера было сказкой, — о Каракумском канале.
Плывя по искусственной реке со скоростью шестьдесят километров в час, мы воздерживались от междометий, а говорили все больше о проблемах, порожденных приходом большой воды в пустыню.
— Это точно, что канал как лаборатория, — говорил плывший с нами на катере главный инженер треста «Каракумгид рострой» Валентин Гаврилович Пазенко. — Тут не то что на мою жизнь — на пять поколений работы хватит. Повернуть сибирские реки — полдела. Суметь использовать новые кубокилометры воды так, чтобы от них было только благо, — вот задача. Наш опыт, как труды первопроходцев, будет еще изучаться и обсуждаться. И конечно, использоваться всеми строителями будущих каналов и оросительных систем… Вот ведь как выходит: строим канал для Туркменистана, а польза для всей Средней Азии, для всей страны, а в чем-то и для всего мира…
Он вдруг постучал моториста по плечу и показал куда-то в сторону. Катер тут же ткнулся носом в волну, повернул к берегу и причалил к пологому склону голого бархана.
— Вот вам и опыт, — сказал Пазенко. — Берег-то размывается.
На мой взгляд, берег был как берег, обычно подмытый, обломанный рекой, каких много я видел на своем пути по каналу.
— Видите свежие обвалы? Течение сбивается. Тут только недогляди. Канал — это же как дитя Амударьи со всеми наследственными пороками.
И он рассказал о дейгишах, которым был свидетель.
Это было на Амударье у поселка Мукры, что неподалеку от Головного, в первый год строительства канала и в первый год, как Пазенко, молодой гидромелиоратор, приехал сюда из Киева. Он уже был наслышан, что Джейхун — «бешеная», как прежде называли реку, съела немало городов и поселков: Чоболанчи, Кипчак, Гурлен, заставила перенести на новое место столицу Каракалпакии Турткуль. В 1934 году Амударья прорвала дамбы сразу в пятидесяти двух местах, хлынула на оазисы, затопила полосу земли шириной до десяти и длиной в сто километров. Но одно дело — слышать, другое — видеть своими глазами. В тот раз у Мукры он пятился от реки, рушившей берег у него под ногами, и не понимал, что заставило «бешеную» кинуться именно на этот серый невысокий обрыв. За полчаса река размыла шестьдесят метров берега и так же внезапно прекратила свою разрушительную работу.
Потом Пазенко узнал, что все дело в сложном рельефе дна, образующем сбойные течения. Переполненная взвесями Амударья все время перекраивает рельеф своего ложа, намывает отмели и кидается от них в сторону. Предвидеть дейгиш невозможно, есть только один выход — постоянно промерять глубины, чтобы вовремя заметить образование отмели и углубить дно. Именно такая служба контроля и существует на канале. Бульдозеры, землесосы размещены на трассе так, чтобы в любую точку русла они могли быть переброшены не более чем за три часа. А в дни, когда пропускается повышенный объем воды, выделяются специальные дежурные механизмы и баржи.
Нет-нет да проявляется коварное наследство. В 1966 году дейгиш пошел на Ничку. Семнадцать часов — вечер, ночь и утро — все население поселка боролось со стихией, укрепляя берег камнем, мешками с песком, фашинами, наскоро связанными из гребен-чука и саксаула. Канал успел размыть восемнадцать метров берега. И все это время, и еще столько же, пока не были ликвидированы последствия «нашествия», бульдозеристы не отрывались от рычагов своих машин, не спускались на землю…
— Сначала канал вели по сложной трассе, чтобы вода шла самотеком и при этом чтобы поменьше было земляных работ, — говорил Пазенко. — Теперь спрямляем и расширяем русло. Течение замедляется, а значит, и опасность дейгишей сходит на нет…
Интересная получилась эта поездка. Как экскурсия по проблемам. Увидели на берегу, устланный матами, склон бархана, причалили, и я узнал о работе специального отряда, занимающегося закреплением песков или, как здесь говорят, фитомелиоративными работами. Было время, когда всерьез опасались, устоит ли канал перед натиском пустыни, не окажется ли эта тонкая голубая ниточка перегороженной барханами. Беспокойство обострялось после каждой пыльной бури, которые случались порой ежемесячно и после которых даже в домах с закрытыми ставнями песка было хоть лопатой греби. Но научились удерживать пески настилами из гребенчука. На первое время их крепили, чтобы ветром не раскидало, а потом маты прорастали: защищенный от солнца песок дольше сохранял влагу.
В другой раз мы причалили к землесосу, уткнувшемуся в пологий берег. Пазенко взбежал на бархан, показал мне большую зеленую, но довольно сухую котловину:
— Здесь было озеро.
— Куда ж оно делось?
— Высохло. Вы же спрашиваете о фильтрации?
Меня и в самом деле весьма занимала эта до конца еще не решенная проблема. Я знал, что вначале канал терял на фильтрацию почти три четверти своей воды, что многие серьезно опасались за судьбу искусственной реки и было немало предложений о том, как изолировать русло от ненасытных грунтов. Предлагалось даже одеть его в бетон, но простейшие расчеты показали, что для этого не хватило бы мощностей цементных заводов всей Средней Азии. И пока шли споры, вода растекалась по пустыне, подтапливала дома, склады, элеваторы, перекашивала фундаменты зданий в городах, поднимала соль из глубин земли, портила пашни. Вдоль канала образовались лабиринты озер: вода просачивалась сквозь песок, разливалась в соседних межбарханных котловинах.
Обнадежили сотрудники Туркменского научно-исследовательского института гидротехники и мелиорации. Сложными расчетами и опытами они доказали, что канал все больше будет приобретать свойства обычной реки, русло заилится и к 1980 году фильтрация снизится до десяти процентов. Последующие наблюдения подтвердили прогноз. И эта пересохшая котловина, которую показал мне Пазенко, свидетельствовала о том же. Канал — вот он за барханом, но вода уже не просачивалась из него в таком количестве, как было еще недавно, не образовывала обширных мочажин.
Однако что означают обещанные десять процентов? Если учесть, что по проекту четвертой очереди канал будет забирать из Амударьи свыше пятисот кубометров воды в секунду, то одна десятая доля — внушительная цифра. Выход один — дренаж, горизонтальный и в особенности вертикальный, когда скважины, пробуренные в местах наиболее активной фильтрации, перехватывают воду, понижая ее уровень в недрах, и подают в оросительную сеть…
Вернувшись к землесосу, мы увидели подходившую к нему белую самоходную баржу.
— Плавмаг пожаловал.
— Три дня плаваем, четыре стоим в Ничке, привозим товары из Керки. И опять на три дня в рейс, — вскоре рассказывал нам заведующий магазином, он же капитан и механик Сувхан Бабаев, бойко раскладывая товары на узком прилавке.
Его жена Огулхан Имамназарова, она же матрос, продавец, повар и кто угодно еще, в зависимости от необходимости, время от времени заглядывала в распахнутую дверь, готовая помочь мужу. В тот момент она мыла палубу шваброй.
Бабаев рассказал, что его постоянные покупатели — рабочие двадцати землесосов, четырех бригад бульдозеристов, восьми точек объездчиков канала и жители двух населенных пунктов, что летом он со своим верным матросом плавает по каналу, а зимой, если канал замерзает (иногда и такое случается), плавмаг превращается в летмаг — доставляет продукты вертолетом.
В магазине было душно, поэтому покупатели и продавец очень скоро выбрались из трюма, перешли на землесос и там под навесом за чаем повели неторопливый разговор о жизни. «Первый каракумец», бригадир землесоса Абдулахат Каримов, работающий здесь с 1953 года, вспоминал те времена, когда не было теперешнего комфорта — ни телевизора, ни газа, ни радио, ни такого четкого снабжения, когда растревоженная река чуть ли не еженедельно устраивала гидростроителям авралы.
— Не скучно все время в одиночестве?
— Десять дней в месяц живу дома, в Ничке. До города — час полета. Самолет арендованный ходит до Мары, как автобус. А сколько вы в Москве добираетесь от дома до работы?
Пришлось признаться, что столько же — час в один конец.
— Ну вот, — сказал он многозначительно. — Да и скучать-то некогда, работы много.
— Сколько же вы за двадцать лет земли перекопали?
Каримов и сам заинтересовался вопросом, принялся считать, записывая что-то прямо на столе.
— В кубометрах — это миллионов десять будет.
— А были какие-нибудь случаи… — я пошевелил пальцами, подбирая слово, — рискованные, что ли?
Нам, литераторам, все кажется, что если без трагедий, то и неинтересно.
— Раз чуть не утонул, — сказал Каримов, подумав. — Это когда еще с травой боролись, будь она неладна. Мертвяк на берегу вырвало, решил доплыть с лопатой, укрепить трос. Плыть-то было всего ничего, а едва нырнул — и чуть богу душу не отдал. Чувствую, будто в сеть попал, так оплело травой. Лопату утопил, самого еле живого ребята вытащили… Помучились с этой травой, пока рыба не помогла…
Тут мне пришло в голову спросить о национальном составе нашей маленькой группки, случайно собравшейся на палубе землесоса. Каримов оказался татарином, Пазенко — украинцем, Бабаев — узбеком. Были также русские, туркмен, белорус, казах. Поговорили оживленно о таком многонациональном составе, да тут же и забыли об этом: отношение к людям здесь не по национальности — по труду…
Снова плыли мы по быстрой реке, разговаривали о проблемах, которых так много приходится решать гидростроителям.
— Куда будете горы девать, что у Головного накопились?
— Тут голову поломаешь, — вздохнул Пазенко и улыбнулся нечаянному каламбуру. — Придется обратно в Амударью смывать, иного выхода не вижу. У реки взяли, реке отдадим. Думаю, что баланс не нарушится.
— Знаете или только предполагаете?
— Придется еще разобраться. Но впредь будет полегче: из водохранилища вода пойдет отстоянная, не то что прямо из Амударьи.
— Разве есть такое водохранилище?
— Нет, так будет — Зеитское. Там сейчас колодец Зеит, по нему и название. Проектируется целое море: первая очередь до трех с половиной миллиардов кубометров, в перспективе — до двенадцати.
— Где взять столько воды?
— В паводок наберется. В том и беда Амударьи — в ней то густо, то пусто. В паводок у Головного четыре-пять тысяч кубометров проходит в одну секунду, а весной, когда массовый водозабор и лед в горах еще не тает, кое-где пешком перейдешь. Придется придерживать воду, пока ее много. И считать, копить, распределять по справедливости, чтобы всем хватило.
— И Аралу?
— И Аралу, — с вызовом сказал он, понимая, о чем речь. И добавил со вздохом: — Не бережем воду. Если бы всю-то собирать да расходовать, сколько нужно, не проливая ничего лишнего… Впрочем, без сибирских рек все равно не обойтись, если подальше вперед заглядывать…
Так вот мы и беседовали, пока не добрались до поселка Захмет. Здесь поднырнули под высокие мосты — шоссейный и железнодорожный, свернули влево, в широкую медлительную протоку. И скоро уперлись в стену насосной станции. Пять труб двухметрового диаметра спускались к воде, словно хоботы огромных слонов, спрятавшихся за бугром, шумно вбирали воду. Это был искусственный исток Мургаба.
Естественный исток этой реки затерян где-то в горах Афганистана. Мургаб сбегает в пустыню и исчезает в песках. Но прежде он успевает напоить небольшую полоску земли. И на этой полоске поколения туркменских земледельцев создали оазис, крупнейший в Каракумах.
К Мургабскому примыкает другой оазис, образовавшийся в незапамятные времена на небольшой речке Теджен. Оазисы — лишь зеленые пятнышки на необозримом лике пустыни. Но в этих небольших районах сложился в древности один из важнейших центров цивилизации.
«Вода — это жизнь», — с незапамятных времен говорят туркмены. Это подтверждают историки, отмечая, что с обмелением рек связана гибель многих оазисов. Существует предположение, что обезвоживание Мургаба и Теджена, случившееся четыре тысячелетия назад, погубило богатый Геоксюрский оазис и, «сдвинув народы», послужило первым камнем лавины переселений, известных в истории под названием «арийское завоевание Индии».
Теперь часто говорят, что человек все больше освобождается от капризов погоды, но когда сталкиваешься с конкретным фактом такого освобождения, прямо-таки поражаешься и восхищаешься величием и могуществом человека.
Так случилось со мной в тот раз, когда смотрел на необычный исток реки — пять труб-хоботов, сосущих воду из Каракумского канала.
Создание насосной станции как раз и было связано с прихотями погоды. Зимой 1966 года гидрологи, прогнозирующие запасы вод, предсказали катастрофически маловодное лето. В этом не было ничего необычного: в прошлом такое случалось многократно. И гибли посевы, и пустели поселки. Но в то время уже существовал Каракумский канал и имелось достаточное количество современной техники. Чтобы спасти будущий урожай было предпринято большое строительство. Сотни бульдозеров в короткий срок вырыли сорокашестикилометровый, как его теперь называют, Машинный канал, на котором были возведены три насосные станции, способные перекачивать на тридцатиметровую высоту пятнадцать кубометров воды ежесекундно.
К тому времени, когда подступила летняя жара, все было готово, и воды Каракумского канала хлынули в пересохшие русла Мургаба и Теджена.
Пазенко рассказывал о седобородых аксакалах, часами простаивавших тогда у берегов.
— Ай-яй! — удивлялись они, качая своими мохнатыми шапками. — Сколько живем, никогда не видели и не слышали, чтобы река текла наоборот.
Каракумская вода вошла в оросительную сеть, напоила поля. В тот год Туркменистан собрал хлопка больше, чем когда-либо за всю предыдущую историю…
Чем хороши дальние дороги — так это контрастами. Только что влажный ветер бил в лицо и зори заливали озера расплавленным металлом, только что ловил: рукой водяную пыль — и вот уже настоящая душная пыль пустыни забивает машину, стоит только чуточку притормозить. Несколько дней проходили передо мной картины, связанные с самой большой победой туркменского народа, и вот уже мелькают за смотровым стеклом другие виды, напоминающие о самом большом поражении, самой страшной трагедии, случившейся семь с половиной веков назад.
Миновав небольшой, совсем утонувший в зелени городок Байрам-Али, мы выехали в серые просторы его пустых окрестностей и запутались в лабиринте дорог, петлявших между холмами. Там и тут виднелись оплывшие остатки старых стен, черневшие провалами дверей и окон. Кое-где миражами вставали на холмах силуэты дворцов и мавзолеев, быстро превращавшихся, когда мы подъезжали, в подобие заброшенных декораций какого-то грандиозного кинофильма.
— Что это? — спрашивал я, совсем растерявшийся от обилия остатков былой жизни.
— Развалины, — отвечали мне таким тоном, словно этим было все сказано.
Лишь в одном месте шофер, остановив машину, показал на уцелевший купол простого, но поразительно величественного полуразрушенного здания и сказал конкретнее:
— Мавзолей султана Санджара.
Это были знаменитые руины Старого Мерва, при виде которых невольно вспоминался Омар Хайям: «Где высился чертог в далекие года и проводила дни султанов череда, там ныне горлица сидит среди развалин и плачет жалобно: «Куда, куда, куда?..»» Здесь было раздолье для раздумий: куда уходят годы? Куда исчезает величие народов? Почему о труде сотен поколений говорят только оплывшие руины да грустные песни, чьи истоки теряются в бездне времени и бед?.. Разум восстает, не желает мириться с неизбежностью все уничтожающих катаклизмов, пытается хотя бы мысленно восстановить былую жизнь.
Что я знал о Старом Мерве? То, что здесь со второго тысячелетия до нашей эры существовал богатый оазис, что стояли крепости, равных которым не было, что, подчинив местные народы в VII–IX веках нашей эры, арабы сами стали учениками, принялись перенимать ирригационное искусство у мервских мастеров?.. Но когда ходишь по битой черепице неведомо каких веков, жаждешь не только цифр и фактов, а преданий, оживляющих прошлое. Местные жители, изредка встречавшиеся по дороге, которых я пытался расспрашивать, отвечали хоть и с явной симпатией, но настолько односложно, что тяжело было слушать. Так я и проехал через эти места с душой нерастревоженной. Лишь позднее, уже в Ашхабаде, когда купил непонятно почему залежавшуюся в магазине превосходно написанную брошюру Г. А. Пугаченковой, мне удалось пережить то, о чем мечтал, бродя по руинам Старого Мерва, увидеть оплывшие холмы, крепости и мавзолеи как бы в художественно-историческом разрезе.
…В середине первого тысячелетия до нашей эры Мерв был уже крупным городом даже по масштабам нашего XX века. Сохранилась клинописная надпись, в которой персидский шахиншах Дарий Гистасп хвалился, что во время подавления восстания в Мерве он перебил пятьдесят пять тысяч человек. Но город быстро оправился от последствий шахиншаховой победы. В IV веке до нашей эры когорты Александра Македонского встретили в Маргиане хорошо укрепленные города. «Область благословения», как именовались эти места в священной книге Авесты, позволяла себе сооружения, которые даже по теперешним масштабам выглядели бы грандиозными. В III веке до нашей эры здесь была построена стена длиной двести тридцать километров для защиты и от наступления песков, и от набегов воинственных кочевников. Затем сооружается Гяур-кала — «крепость язычников» совсем уж невероятных размеров — квадрат со стороной полтора километра. В ней было все, как у сказочных гигантов: стены высотой до тридцати и толщиной до шестнадцати метров, залы во дворцах с высоченными потолками. Впрочем, здесь и жили гиганты, по труду разумеется. Виноградные гроздья Маргианы длиной с локоть славились даже в античном Риме. Отсюда вывозился великолепный хлеб, лучший изюм, сушеные дыни, шелковые ткани, самый мягкий на Востоке хлопок… И было это для соседних властителей все равно что мед для пчел: привозимые богатства лучше донесений лазутчиков говорили, что из-за этого благословенного края стоит «копья ломать».
Нашествия следовали одно за другим. Но они только увеличивали количество фортификационных сооружений. Строятся Кыз-кала — «Девичья крепость», Йигит-кала — «Крепость джигитов», Султан-кала, Искандер-кала… И создается ряд великолепных зданий: монументальный «гофрированный» дом, превосходный многокупольный мавзолей Мухаммеда-ибн-Зейда, мавзолей султана Санджара, про который говорят, что если бы сохранился только он один, этого было бы довольно, чтобы представить былое величие города. Недаром же Старый Мерв в средние века именовали «матерью городов всего Хорасана», как древний Киев — «матерью городов русских».
В начале нынешнего тысячелетия Мерв становится одним из крупнейших и культурнейших центров Средней Азии. Здесь в султанской обсерватории работал Омар Хайям, крупный историк Самани, энциклопедически образованный ученый Энвери, знаменитые поэты Хасан Газневи, Абд-ал-Васи, Эмир Моиззи. Здесь были богатейшие библиотеки. Известно, что только в одной из них насчитывалось до ста двадцати тысяч томов…
Но история словно бы торопилась к своему заключительному акту, одну за другой разыгрывала репетиции будущей трагедии. Мерв разорялся то междоусобными распрями, то дикой кавалерией кочевников-гузов, то набегами властителей Хорезма.
У стран и- народов, оказавшихся на пути монгольских полчищ, много общего. Некоторые могли бы самостоятельно остановить нашествие. Но не остановили. Главным образом из-за чересчур самоуверенных правителей, считавших свои капризы основным законом истории. Требуя повиновения и почитания, они сами становились рабами своих привычек и, слушая советчиков, напрочь забывали, что те стремились только к одному — угадать желания «благодетеля». В атмосфере придворной лести властители уже не могли узнать правды ни о друзьях, ни о врагах и словно бы попадали в собственный капкан. Роковой круг власти замыкался, и не было из негр выхода. Чувствуя, что жизнь проходит стороной не по их воле, они начинали подозревать всех и всякого и старались заглушить собственную неуверенность пышностью царских церемоний.
Таков был хорезмшах Ала ад-дин Мухаммед, считавший себя полководцем и государственным деятелем, равным Александру Македонскому. Его неприязнь к Чингис-хану началась с того, что он собрался завоевывать Китай, а оказалось, что монголы это уже сделали. Знал ли он силу Чингис-хана, меру его беспощадности? Но если бы и знал, то все равно не смог бы организовать сопротивление. Придворная лесть уже сделала свое дело, убаюкав его миражами несуществующего величия.
Когда монгольский кулак начал крушить города, Мухаммед не придумал ничего лучшего, как раздробить свои силы по гарнизонам, отсидеться за стенами. Его огромное войско сдавалось по частям. Пали Отрар, Бухара, Самарканд, Ургенч. В 1221 году восьмидесятитысячное войско монголов подошло к Мерву. На могучих твердынях города защитников было в несколько раз больше, но растерянность правящих групп была настолько велика, что город сдали на милость победителя. «Милость» оказалась страшной: в одну ночь монголы вырезали всех поголовно — миллион триста тысяч человек. «В городе и его окрестностях, — писал историк Джувейни, — не осталось и ста человек и не находилось количества пищи, достаточного для пропитания нескольких несчастных…»
Я был потрясен, узнав эту цифру. Миллион триста тысяч — это ведь только в Старом Мерве, не считая убитых в предместьях и деревнях!..
«Мать городов хорасанских» пала на 20 лет раньше «матери городов русских». Теперь спустя семь с половиной веков наивно сетовать на несбывшееся, но невольно думалось: если бы ясители Мерва дрались, как киевляне (за каждый дом, за каждую печь), беря на ножи монгольские тумены, может, они спасли бы и себя, и многие другие народы?! Ведь сумела это сделать немногочисленная Киевская Русь, правда, непостижимо дорогой ценой, но все же спасла народы Западной Европы от нашествия. А ведь в Киевской Руси, во всех ее разбросанных по огромной территории городах, городках и селах было всего пять миллионов жителей! К тому же она не имела государственного единства и была невероятно ослаблена княжескими распрями.
И еще думалось о многочисленности народов, населявших в далеком прошлом эти оазисы. Невольно напрашивалось сравнение: ведь даже теперь во всей Марыйской области проживает в два раза меньше людей, чем было в одном только Старом Мерве!
Впоследствии многие владыки пытались восстановить былое благополучие. Но это была агония, длившаяся несколько веков. Великий город умер. В середине прошлого столетия неподалеку появился Мары, но это был уже совсем другой город. А Старый Мерв с 1923 года — грандиозный археологический заповедник, куда приезжают только ученые да изредка группы туристов. И снова пыль гуляет по бывшим базарным площадям, заносит в низинах серую траву солянку. Тишина вечности лежит на оплывших стенах крепостей. Ее не нарушает новая жизнь, возрождающая «жемчужину Востока». Трактора и мелиоративные машины обходят стороной сухие поля и холмы, на которых когда-то бурлила жизнь: память о прошлом следует беречь, она нужна для будущего, может быть, не меньше, чем многие достижения настоящего.
И все же Мары несет на себе печать своего великого предшественника. Не в улицах, не в памятниках старины — их здесь нет, — в памяти людей, кому посчастливилось, как мне, въехать сюда с востока, через руины Старого Мерва. Именно Мары, а не Байрам-Али, расположенный в 28 километрах к востоку, хотя последний прямо-таки примыкает окраинами к древним городищам.
Поделиться книгой: