Путешествие в страну миражей

— Это инкубаторный цех, — серьезно ответил парень, похлопал по стене и тут же принялся разглядывать свою ладонь, должно быть оцарапанную обо что-то острое, торчавшее из глины.

— В таком цехе и лягушек не выведешь.

— А белый амур ничего, выклевывается…

Парень насторожился, едва я вынул блокнот.

— Во-он старший рыбовод, идите к нему, — отмахнулся он и исчез за стеной.

У дальнего пруда я разглядел грузовик. Пруд был спущен. В мутной луже, образовавшейся на дне, вода рябила от паникующей молоди. Хлюпая по илу высокими резиновыми сапогами, ходила внизу женщина, черпала мальков ведром, носила их к машине и выплескивала в большой бак, стоявший в кузове. Рядом ходил старший рыбовод Бехтурган Альмурадов, что-то записывал в тетрадку.

— Рыбозавод имеет 18 прудов общей площадью 60 гектаров, — бойко начал докладывать он, когда я задал свои вопросы. — Каждый год сдаем десять тонн товарной рыбы…

— Как товарной? Вы же должны заниматься размножением?

— Обязательно. Десять миллионов штук выращиваем каждый год.

— Не может быть!..

Он принял мое восклицание за восхищение и начал рассказывать, как они в этих же прудах, где молодь, выращивают крупных рыб и как выводят мальков. А я вспоминал другой рыбозавод — под Волгоградом — огромный, благоустроенный, с отлично оборудованными прудами и рыбоходами, где мне называли такую же цифру, и не верил в равенство этих двух хозяйств. И еще вспоминал горькую статью в «Правде»: «…вместо планируемых десяти тонн сеголеток белого амура в коллекторно-дренажную сеть выпущено всего несколько тонн. Ни один километр не был подготовлен в соответствии с рекомендациями ученых. А значит, и то, что сделано, не принесет желаемых результатов».

Рыба-то оказывалась, действительно, сказочной: несмотря на такое к ней отношение, упрямо делала свое важное дело. Да еще как! Механическая очистка километра коллекторно-дренажной сети обходится почти в две тысячи рублей, а белый амур ту же самую работу делает максимум за двадцать.

Я возвращался в Карамет-Нияз со страстным желанием поделиться с кем-нибудь своим возмущением по поводу запущенности рыбозавода, играющего такую важную роль в судьбе канала, но увидел Караша Николаевича, ходившего по берегу с негаснущим удивлением в глазах, и «рыбные неурядицы» сразу показались мне мелочью, не заслуживающей внимания.

— Ну! — говорил он. — Разве тут что узнаешь? Ни деревца не было, ни кустика. Помню, где-то здесь пыльная буря налетела. Я тогда сидел в палатке, составлял бухгалтерский список. Вдруг — удар, палатка вздулась, словно детский шар, и исчезла в пыльном вихре. И все бумаги, и алюминиевая доска, которую подкладывал, когда писал, только мелькнули в вышине. Много было пыльных бурь, а та запомнилась, потому что ветер унес справочную книгу, без которой я не мог делать бухгалтерские расчеты. Книгу несколько дней искали и нашли в двух километрах от лагеря…

Теперь Карамет-Нияз изумрудно сверкал в чистом воздухе зеленью своих садов. Мы походили по улицам, похожим скорее на парковые аллеи (так густо сплетались кроны деревьев), зашли в поселковый Совет. Его председатель — молодой парень, только что вернувшийся из армии, — Астандурды Алламов позвал на помощь первого местного старожила, секретаря парторганизации Джанмурата Наркулова, и они вдвоем принялись вспоминать, что тут было и что стало. Стал поселок на тысячу жителей, Дом культуры, школа-восьмилетка, участковая больница. Но больше всего они говорили о садах и парках, в которых утонули дома. И походя рассказали историю, похожую на легенду, о Курбане, заблудившемся в песках. Когда он совсем уж собрался отдать душу аллаху, увидел руку, протянувшую ему флягу с водой. Потом Курбан назвал своего сына Федором в честь спасшего его русского геолога. А в том месте, где это случилось, назло пустыне посадил дерево. Он поливал его, привозя воду на верблюдах. Далеко разнеслась весть о чабане, бросившем вызов пустыне. И всякий, кто проходил мимо и отдыхал в тени дерева, выливал часть своей воды на горячий песок…

В тот момент до меня не дошел глубокий смысл легенды. Лишь после, наслушавшись других рассказов, в которых о людях, вырастивших в пустыне дерево, говорилось как о героях, я понял: рождение зелени среди иссушающих песков еще очень долго будет здесь удивлять людей и восприниматься как чудо.

А потом мы отправились в Ничку — другой поселок, относящийся к этому же поссовету, но расположенный в шестидесяти трех километрах от Карамет-Нияза. Катер на подводных крыльях мчался по каналу, не оставляя волн. Было полное ощущение не плавания, а именно езды на автомобиле — ровной, монотонной, стремительной. И моторист больше походил на шофера, сидел за обыкновенной баранкой перед приборной доской, точно такой же, как в легковой машине, и никелем сверкала перед ним такая же, как в обычных такси, надпись «Волга». Цапли тяжело поднимались из прибрежных зарослей и, словно соревнуясь в скорости, летели параллельно катеру. Плотные стены камыша были аккуратно подрезаны у воды неутомимым мелиоратором — белым амуром. Над камышом там и тут высились желтые пески с упругими саксаулами. В ивняке, разбросанном на пологих берегах, паслись коровы. Но мелькал очередной поворот — и вот уже сыпучие склоны барханов сползали в воду, и древними истуканами стояли на склонах верблюды, высокомерно глядели на широкую реку, перегородившую караванные тропы. Верблюдам канал был вроде бы и ни к чему, они боялись воды: они не умели плавать.

Через каждые десять минут катер проскакивал мимо работавшего землесоса, притормаживал перед ним, дожидаясь, когда оттуда, с палубы, махнут нам — плывите, мол, дальше, трос опущен. Землесосы расширяли канал, длинными хоботами рыли берега, выливая желтую пульпу куда-то за барханы, и вода после них становилась мутной, под стать амударьинской. Временами катер останавливался и в стороне от землесосов, давал задний ход, сбрасывая со своих подводных крыльев зацепившиеся палки, и снова стремительно мчался по широкой и пустынной реке от одного поворота к другому.

Ничка появилась неожиданно, поднялась на левом берегу стеной тополей, выбежала одноэтажными домиками к невысокому обрывчику. Пока мы подплывали к ней и причаливали к дощатому мостику, моторист-шофер успел сообщить мне об этом «самом пустынном» на канале поселке много интересного. В Ничке насчитывалось до полутора тысяч жителей. Было здесь все, чему полагается быть в благоустроенном поселке: магазины, гостиница, столовая, школа, отличный Дом культуры с библиотекой, бильярдной, спортивными комнатами и таким зрительным залом, что в нем могло бы собраться все взрослое население поселка.

Гостиница оказалась такой чистой и уютной, что ей могли бы позавидовать многие районные города. В гостинице было пятьдесят семь мест, которые, как сообщила заведующая, тихая хлопотливая женщина с подкупающе доброй улыбкой, Роза Алексеевна Харламова, почти всегда заняты полностью (как видим, и в этом Ничка не отстает от Большой земли). Последнее сообщение вызвало недоумение. Все-таки пустыня. Но, рассудив, мы с Карашем Николаевичем пришли к выводу, что в этом рукотворном оазисе нужно срочно строить еще одну гостиницу, ибо уставшие от урбанизации наши сограждане, узнав о существовании этого тихого уголка, того и гляди толпами кинутся сюда.

Целый день мы бродили по поселку и окрестностям. Фотографировались на горячих барханах, сидели в зарослях саксаула, высаженного здесь, чтобы остановить пески, подолгу стояли у небольших озерков, оставшихся от зимних разливов и похожих скорее на обыкновенные лужи с мутной водой и зыбкими илистыми берегами без единой травинки. Но на берегах этих луж лежали створки ракушек величиной с пепельницу, но посередине время от времени серебристо вскидывались белые амуры размером от кончиков пальцев до того места руки, на котором иные рыболовы-любители набивают себе синяки, когда хвалятся сорвавшимися едва непойманными рыбами. И все больше я утверждался в мысли, что здесь, среди первозданной тишины, в отшельническом уединении пустыни будут когда-нибудь построены и дома творчества литераторов, и пансионаты для тех, кто в суете городов потерял самого себя.

Вернувшись в гостиницу, мы увидели новых соседей. Их было семеро: большой начальник из Министерства мелиорации и водного хозяйства республики, директор одного из туркменских НИИ и еще пятеро ученых из Казахстана. Я вспомнил, что газеты накануне писали о совещании межреспубликанской секции охраны и использования водных ресурсов Срединного региона, и понял: это как бы продолжение совещания, экскурсия, цель которой — посмотреть частицу того, о чем говорилось в принятых специалистами важных решениях.

Великое дело — опыт. Вскоре я уже совсем освоился в новой компании и брал интервью, сидя на мягкой кошме, потягивая чай из пиалы.

— О чем шла речь на совещании?

— О судьбе Аральского моря.

— И что же решили?

— Арал будет сохранен. Одобрена генеральная схема использования водных ресурсов Сырдарьи и Амударьи, призванная предотвратить высыхание моря.

— А как же орошение?

— На все воды хватит.

— Хватит ли?..

Я вспомнил недавно бушевавшие споры на эту тему. Одни крупные ученые заявляли, что море необходимо сохранить во что бы то ни стало, другие, не менее крупные, уверяли, что ничего страшного не произойдет, если Арал совсем высохнет, одни свидетельствовали, что гигантский водоем увлажняет климат, другие возражали: ничего подобного. Споры ходили волнами, а море между тем все мелело. И уже бывали дни, когда основная его «кормилица» — Амударья — пересыхала в устье настолько, что ее можно было перейти, не замочив штанов. Вот почему я с недоумением слушал, как и с недоумением читал накануне газетную заметку о совещании региональной сессии, из которой следовало, что местных водных ресурсов будто бы достаточно, чтобы и поля напоить, и море сохранить. Если это так, из-за чего весь сыр-бор?..

— Можно и то и другое. С помощью сибирских рек, разумеется.

— Если к 1985 году большая вода не придет с севера, дальнейшее развитие народного хозяйства в Средней Азии будет затруднено.

Ну вот, теперь все было ясно. И я простил «маленькую хитрость» автору той заметки, промолчавшему о неизбежности просить помощи у сибирских рек. И прогнал смутное беспокойство, порожденное таким замалчиванием. Если нам, журналистам и литераторам, свойственно увлекаться, то почему от этого должны быть свободны ученые?

Мы говорили о проекте переброски части стока сибирских рек на юг с горячностью школьников. Эпитеты сыпались самые неожиданные.

— История мировой гидротехники не знает сооружений такого масштаба!

— Перестройка гидрографической сети всего Срединного региона!

— Это больше половины Европы!

— Почти три четверти территории США!..

И это действительно достойно удивления. Мощный канал, взяв начало у Тобольска, устремится по Тургайскому прогибу на юг, пересечет Сырдарью у города Джусалы, по ныне мертвым пескам древних оазисов доберется до Амударьи, перешагнет ее и ринется через просторы Каракумов в заждавшиеся влаги плодородные земли Западного Туркменистана. По самым засушливым и самым солнечным районам страны потечет по существу вторая Волга длиной в три тысячи километров, шириной до пятисот метров и глубиной до пятнадцати. Густая сеть магистральных и водораспределительных каналов покроет ныне пустынные пространства, появятся леса в казахстанских степях, наполнятся водой естественные и искусственные водоемы, вся Средняя Азия превратится в сплошной оазис. И будет Каракумский канал по сравнению с той рекой всего лишь робким притоком.

Человек наделен удивительным даром мысленно перескакивать через время и видеть свою мечту осуществленной. В этой способности, как известно, побудительная сила всякого творчества. Но в этом же и основа самомнения. Нередко мы просто не желаем замечать трудности на пути к осуществлению мечты, начинаем большую работу, не взвесив все «за» и «против» и, столкнувшись с неожиданными препятствиями, быстро остываем. Так бывает в жизни отдельных людей и в жизни целых народов. И так нередко компрометируются великие замыслы.

Но с идеей поворота сибирских рек подобного, вероятно, не случится, потому что существует Каракумский канал.

Да, именно об этой связи большого начала в преобразовании пустынных территорий с еще большим продолжением шел разговор на мягкой кошме прохладной гостиницы заброшенного в пески поселка Ничка.

— Каракумский канал можно рассматривать как лабораторию, в которой испытывается на практике все, с чем придется столкнуться гидростроителям в степях и пустынях Казахстана и Средней Азии…

Это звучало очень убедительно. В самом деле, ведь даже ошибки, с которыми здесь пришлось помаяться, обернутся благом, если их учтут на будущей большой стройке.

— …Мы разрешили все проблемы, которые вставали перед нами.

Последнее заявление меня насторожило.

— Вы хотели сказать: «разрешим проблемы»?

— Что вы имеете в виду?

— Например, неизбежный подъем грунтовых вод, засоление почв.

— Никаких проблем тут нет. Построить дренаж — и конец.

— Какой? — растерялся я.

— Открытый, закрытый, горизонтальный, вертикальный — всякий.

Когда так решительно заявлял кто-нибудь в наших безответственных журналистских дискуссиях, мы просто не обращали на это внимания. Но здесь говорил очень даже ответственный человек. Мне стало не по себе. Ведь с таким же успехом можно сказать, что нет никаких трудностей в изучении природы Марса, стоит только слетать туда да узнать. Создание дренажных систем на огромных площадях — это ведь более сложно и трудоемко, чем даже строительство самого канала… И я вдруг понял, почему в милом застолье никто не вспоминает о проблемах, которые, несомненно, возникнут, когда воды северных рек потекут на юг: люди свыклись с мыслью о будущем «рае» и потеряли способность болеть болями тех, за счет кого будет достигаться процветание.

— А как же Обь? — спросил я, чтобы заполнить этот пробел беседы.

— Что ей сделается? В нижнем течении у нее больше четырехсот кубических километров в год. Для удовлетворения нужд Средней Азии достаточно и половины.

— Как половины? — я вспомнил мнения некоторых ученых, да и то сказанные с оглядкой, что вначале можно взять не больше пяти процентов.

— Не сразу, конечно… Впрочем, Обь и так вся в болотах, подсохнет равнина — лучше будет. Так что сомнения напрасны.

Но еще не зараженный местническим оптимизмом, я не мог не сомневаться. Более того, мне захотелось сказать все, что я думал о взаимоотношении человека с природой. Но не сказал вовремя. Главным образом потому, что не верил в убежденность слов моих собеседников. Все-таки это был «товарищеский чай», а за чаем, как известно, чего только ни говорится. Потом же разговор переменился, пришел из кино Иомудский, и все заторопились спать. А наутро, чуть свет, мои оппоненты улетели из Нички, оставив меня мучиться невысказанным. Насколько нелегки такого рода мучения, читатель, вероятно, знает и поймет, почему я произносил свои монологи снисходительно терпеливому, как все туркмены, Карашу Николаевичу.

…Нет, не в именах дело, потому-то я и не называю своих собеседников. Слишком распространен этот тип человека с веселой философией — «нам все нипочем». Как ни грустно, но следует признать, что небольшая доля сомнений в вопросах преобразования природы все-таки лучше неумеренного оптимизма. Но поскольку мнения утвердившихся авторитетов всегда кажутся нам убедительнее, то я считаю необходимым подтвердить свои слова цитатами.

«Я прекрасно понимаю, чего не хватает для того, чтобы действительно начать борьбу за охрану окружающей среды: общего сознания опасности» (Жак-Ив Кусто).

«…Стремление победить природу означает сплошь и рядом лишь то, что мы уменьшаем вероятность мелких неудобств за счет повышения вероятности страшных бедствий» (К. Боулдинг).

«Жить человек может только в условиях равновесия с природой» (П. Капица).

Жак Пикар заявлял, что он «серьезно сомневается» в том, сумеет ли человечество пережить следующее столетие. Академик П. Капица считает, что «у нас осталось не так уж много времени, во всяком случае меньше столетия, в течение которого возможно предотвратить экологический кризис».

Об опасности неосторожного обращения человека с природой во весь голос заговорили даже поэты — эти самые чуткие индикаторы общественного беспокойства. «Взглянув на то, что смято, сметено в очередном разбое или раже, не утешай себя, что все равно природа никому о том не скажет, — предупреждает Сергей Викулов. — Она не скажет, да… Но не простит! И час настанет: лично ли, заочно — она тебе жестоко отомстит! А не тебе — так сыну. Это точно».

Как видим, оснований для неумеренного оптимизма не так уж много. И не надо ругать сомневающихся за «паникерство». Речь идет не о перестановке мебели в своей квартире: не понравилось — двигай диваны обратно. В природе не все бывает возможно возвратить к исходным позициям.

Однако люди есть люди. Уверен, что найдутся такие, кого не пробьет пулеметный огонь разнородных цитат. Но вот, так сказать, «крупный калибр». «…Мы отнюдь не властвуем над природой так, как завоеватель властвует над чужим народом, не властвуем над нею так, как кто-либо находящийся вне природы… мы, наоборот, нашей плотью, кровью и мозгом принадлежим ей и находимся внутри ее… все наше господство над ней состоит в том, что мы, в отличие от других существ, умеем познавать ее законы и правильно их применять» — так писал Фридрих Энгельс. Он предупреждал также, что не следует слишком обольщаться победами над природой, ибо за каждую такую победу природа мстит человеку, и он не всегда даже предвидит те близкие и далекие последствия, которые могут наступить.

Однако, спросит читатель, о ком речь? Найдутся ли в нашем распланированном и глубоко сознательном обществе люди, которые поставили бы личный местнический интерес выше общепланетарного или общегосударственного? Но ведь настаивал Гидропроект на строительстве Нижнеобской ГЭС, хотя ученые предупреждали о возможных климатических и других изменениях на огромных территориях Западной Сибири, даже об экономической нецелесообразности такой стройки. Помню, в начале 1967 года журнал «Наука и жизнь» подсчитывал, что, несмотря на сказочную мощность Нижнеобской ГЭС, ей понадобилось бы пятьсот лет, чтобы выработать ту энергию, которую способны дать недра Приобья. Как же мы теперь посмотрели бы на это соотношение, если в 1966 году там было добыто меньше трех миллионов тонн нефти, в 1970-м — свыше тридцати одного, а на 1975-й планируется добыть не меньше ста двадцати пяти миллионов тонн?

Теперь мы бодро говорим об избыточной иртышской и обской воде, хотя всем вроде бы ясно, что в мире, в котором мы живем, ничего избыточного нет — все распределено так, чтобы этот мир мог существовать. Всякое глобальное перераспределение может послужить толчком к глобальным переменам, последствия которых мы пока что предвидеть не можем и остановить которые в случае опасности будем не в состоянии: не хватит для этого наших земных мощностей. Академик Е. К. Федоров привел однажды такие цифры: все вместе взятые источники энергии, находящиеся в распоряжении человечества, — машины, двигатели, электростанции — обладают суммарной мощностью приблизительно в один миллиард киловатт, а мощность процессов, определяющих погоду на значительной территории, — до десяти миллиардов киловатт.

Но не следует делать вывод, что мы с нашими мощностями не можем влиять на глобальные процессы в природе. Географы хорошо знают, что и ничтожные силы в некоторых случаях могут вызывать огромные по значению следствия, подобно тому как звук выстрела в горах приводит к образованию лавины. Примеров нарушения динамического равновесия сил множество. Известно, что в некоторых местностях достаточно прорыть борозду, чтобы через несколько лет образовался огромный овраг. Немало фактов, когда даже выборочная вырубка деревьев на грунтах с близко подступающими водами вызывала процесс заболачивания и приводила к гибели целые лесные массивы.

Существуют расчеты, согласно которым достаточно температуре поверхностных вод в Полярном бассейне понизиться всего лишь на четверть градуса, чтобы началась ледниковая эпоха. Откуда воды арктических морей получают эту четверть градуса? А вдруг это как раз то, что приносят воды Оби?

И. Ю. Долгушин, из статьи которого, опубликованной в журнале «Природа», я беру эти цифры, утверждает, что тот же самый «рычаг» можно использовать другим концом: вызывать в природе самоусиливающиеся процессы, угодные человеку. Но сесть у пульта управления географической средой имеет право только человек честный, осторожный и знающий. Знания и еще раз знания о том, что есть и что может быть. И тут более чем уместно именно сомнение, многократная проверка оптимистических прогнозов.

И все-таки сибирские реки придется поворачивать. Не сможем мы мириться с такой «несправедливостью», что восемьдесят восемь процентов пресных вод страны находятся в отдаленных необжитых районах. Никто не согласится из-за одной осторожности — «как бы чего не вышло» — оставить на голодном водном пайке благодатнейший край — Среднюю Азию. К тому же, как показывают исследования, собственные водные ресурсы там, по-видимому, сокращаются. Памирские ледники — главный источник, питающий местные реки, — уменьшились с 1928 по 1958 год более чем на полмиллиарда кубометров. Гидрографическую сеть Срединного региона придется перестраивать. Но… (давайте не будем называть «но» разочаровывающим, лучше спасительным). Но делать это нужно с должным вниманием, с максимальным напряжением творческих и материальных сил. Чтобы не вылить в пустыни воды больше, чем может быть использовано, чтобы неумеренным усердием не превратить степи в солончаки, чтобы вовремя распознать опасность климатических или других перемен. Именно этого требуют Центральный Комитет КПСС и Совет Министров СССР, поручившие «союзному Министерству мелиорации и водного хозяйства совместно с заинтересованными министерствами и ведомствами разработать мероприятия по организации научно-исследовательских и проектно-изыскательских работ, связанных с переброской части стока северных рек в бассейн Волги и сибирских рек — в бассейны Сырдарьи и Амударьи». Уже в одной этой формулировке заключено указание на необходимость осторожно и внимательно относиться к решению глобальных проблем.

Удивительное рядом

На доске объявлений висел плакат: «Сегодня в Доме культуры лекция о воде». Люди читали и отходили посмеиваясь. Что нового можно сказать им, гидростроителям, кто у воды дни и ночи? Но народу собралось довольно много, в основном женщины с детьми, устроившиеся у проходов.

В зале засмеялись, когда на сцену вместо ожидаемого бородача-лектора вышел совсем молодой парень. Как фокусник, он нес перед собой полный графин, на горлышко которого был надет пустой стакан. Не обращая внимания на реплики, парень налил воды в стакан, но пить не стал, а, к удивлению всех, тонкой струйкой вылил воду обратно в графин. Даже мальчишки присмирели, ожидая фокуса. Вода глухо урчала в утробе графина, и знакомый звук этот в тишине зала звучал как-то необычно. И еще до того как оборвалась сверкающая ниточка воды, лектор заговорил тихо, словно обращаясь к графину:

— Миллиарды лет назад, когда Земля еще не была Землей, а лишь сгустком протопланетного вещества, трепетавшим в пространстве, как мыльный пузырь от дыхания ребенка, тогда в расслаивающейся массе химических элементов возник внутренний жар. И первые вулканы вывернули на поверхность первый гранитный монолит, выдохнув в черное небо облако влаги. Но еще долго носился в пространстве сгусток материи, содрогаясь от ударов несчетных метеоритов, прежде чем из перенасыщенной атмосферы на остывающие камни упала первая капля. Должно быть, у всемогущей матери-Природы она была любимой дочкой, потому что сразу получила в наследство свойства, резко отличающие ее от всех других веществ, рождавшихся на планете…

Он поставил графин на стол и вышел на середину сцены, заложив руки за спину. Наверное, это была ошибка. Потому что по залу сразу пронесся вздох не то облегчения, не то разочарования, ребятишки заскрипели стульями, с заднего ряда, где сбились в кучку старшеклассники, послышались смешки. Лектор сердито посмотрел на старшеклассников, но ничего не сказал: вероятно, еще не забыл, как трудно быть сдержанным на пороге будущего.

— С тех пор как человек помнит себя, он поклоняется воде, — заговорил лектор, повысив голос. — Древние шумерийцы, китайцы, индийцы, египтяне считали воду первородной стихией. Вот как говорилось в древнем эпосе вавилонян о сотворении мира: «В старину, когда небо вверху еще не имело имени, а земля внизу еще не получила названия, когда первоначальный океан, их отец, и бездна Тигамат, их общая мать, сливали свои воды воедино… Тогда возникли первые боги…» Как видим, люди считали, что вода была всегда. Даже боги в древних эпосах возникают позднее.

«Первичным веществом» считал воду Фалес Милетский, живший две с половиной тысячи лет назад. К основным стихиям относили ее другие древнегреческие философы — Эмпедокл, Платон, Аристотель. «Все вещи в основе образуются в результате мощного действия воды», — писал римский инженер и ученый Марк Витрувий Поллион. Но и спустя тысячелетия после них не менялась эта точка зрения. Четыреста лет назад французский натуралист Б. Полисси утверждал, что все мировые тела происходят из водной субстанции. Сенека говорил, что излишне спрашивать о происхождении воды, ибо она — основа основ, о начале которых не спрашивают.

Еще двести лет назад ученые считали воду простым элементом. А потом, сначала не слишком заметно, как незаметен маленький камешек, рождающий лавину, нарастающей массой обрушились на людей новые сведения о воде. И мировая наука увидела вдруг в бесцветной и безвкусной простейшей жидкости такую глубину сложности, от которой закружилась голова не у одного крупнейшего знатока воды.

Во-первых, я должен сообщить вам, что существует сорок два вида воды, которые отличаются одна от другой физическими и химическими свойствами. Вода бывает легкой и тяжелой в зависимости от того, какие изотопы водорода и кислорода входят в ее состав.

Все вещества при охлаждении сжимаются, а вода, начиная с четырех градусов расширяется. Что станет, если вода вдруг потеряет эту свою исключительность? Тогда лед, намерзающий зимой на реках и озерах, будет тонуть, снова намерзать и снова тонуть. Водоемы промерзнут до дна. Погибнут рыбы и водоросли. Летнее солнце не успеет растопить эту массу льда, скрытую под водой. Зимы удлинятся. Солнечное тепло будет уходить в мировое пространство, отражаясь от белой поверхности промерзших водоемов, заснеженных полей, и постепенно вся Земля превратится в одну сплошную Антарктиду.

Вот что значит эта аномалия воды. Мы обязаны ей жизнью.

Вода — единственное в мире вещество, которое после плавления сжимается и достигает наибольшей плотности при четырех градусах тепла. Нагретая до этой температуры, она опускается на дно, вытесняя менее плотные слои. Если бы не это исключительное свойство, прогревающее глубины вод, Землю постигла бы та же участь, о которой только что говорилось.

А вот соленая морская вода лишена этого четырехградусного порога. Охлажденная у поверхности, она тонет, насыщая глубины кислородом. Если бы морская вода вела себя, как пресная, то жизнь в океане могла бы существовать только в тонком поверхностном слое.

А теперь скажите: куда течет вода? Вниз? Логично. Но как же она поднимается к листьям высоких деревьев? Правильно, по капиллярам благодаря поверхностному натяжению. Так вот, это тоже аномалия. Никакая другая жидкость не может так подниматься, потому что не обладает таким большим коэффициентом поверхностного натяжения. Трудно представить, как бы могла существовать жизнь без этого необычного свойства воды.

И еще вопрос: почему не замерзают подснежники? Ведь в те дни, когда они цветут, нередки сильные заморозки. Казалось бы, кристаллы льда должны разорвать ожившие лепестки. Но этого не происходит, потому что вода в капиллярах не замерзает. Она увеличивает вязкость в пятнадцать раз, но остается жидкой. Почему это происходит? Не четвертое ли это состояние воды после твердого, жидкого и газообразного?..

«Возницей природы» называл воду Леонардо да Винчи. Это она создала многообразие форм рельефа, она распределяет тепло по планете, укутывает ее облаками, нагревает воздух. Каждый грамм испарившейся воды уносит пятьсот тридцать семь калорий тепла. Прольется дождь — и тепло выделится в атмосферу. Количество этой энергии чудовищно велико. Чтобы выработать ее, понадобилось бы сорок миллионов электростанций по миллиону киловатт каждая.

Эти пятьсот тридцать семь калорий — тоже аномалия воды. Например, у жидкого азота, кислорода, керосина теплота парообразования в десять раз меньше. Если бы вода вела себя нормально и расход тепла на ее испарение был, как и у других жидкостей, то не было бы на Земле ни лесов, ни лугов, а озера и реки за лето высохли бы до дна.

У воды огромная теплоемкость. При нагревании ее на один градус требуется очень много энергии. Зато потом она долго хранит накопленное тепло. Благодаря этому свойству воды существуют теплые морские течения, преобразующие климат целых континентов, благодаря ему мы зимой греемся у батарей водяного отопления. Ведь кубометр воды, охладившись на один градус, нагревает на эту же величину три тысячи кубометров воздуха…

Тут лектор сделал паузу, налил в стакан воды, выпил ее и минуту задумчиво глядел в зал.

— А теперь я расскажу вам сказку, — сказал он. — Однажды охотник ранил изюбра. Долго шел по кровавым следам и никак не мог настичь зверя. А изюбр, уже выбившийся из сил, вышел к маленькому озеру. От воды шел пар. Подняв голову, зверь прислушался к настороженной тишине, вошел в воду и стал пить. Вскоре унялась кровь. Все энергичнее поднимал он свою красивую голову. И когда усталый охотник вышел к озеру, изюбр фыркнул и умчался от него, будто и не был ранен.

Слышали такую сказку? Ее рассказывают чуть ли не везде, где из-под земли бьют минеральные источники. Миллионы людей, кому приходилось лечиться водой, благодарны ей за способность создавать сложные целебные растворы. Поистине вода создала жизнь, она ее и поддерживает.

А недавно сенсацией прозвучали некоторые исследования полезности не минеральной, а самой что ни на есть «чистейшей» воды. Ученые посеяли два поля пшеницы. Все было совершенно одинаково, только семена одного поля перед посевом полтора часа продержали в снеговой ванне. Казалось бы, что в этом особого? Но из «снеговых» семян выросли более крепкие растения, зерна на них были крупнее, и урожай они дали в полтора раза больший. Попробовали давать снеговую воду людям с больным сердцем и нарушениями обмена веществ. И опять удивительные результаты — всем больным стало легче. Особенно помогала снеговая вода тем, кто страдал от полноты.

В чем дело? Окончательный ответ еще предстоит найти. Одни считают, что секрет «снегового эликсира» в пониженном содержании в его составе так называемой тяжелой воды. Другие уверяют, что все дело в кристалликах льда, сохранившихся в снеговой воде.

Но почему лед заподозрили в лечебных свойствах?

Для этого, оказывается, есть основания. Недавно выяснилось поразительное: при некоторых условиях лед не только не тормозит биологические реакции, а, наоборот, резко ускоряет их, действуя как катализатор. И сразу же по-новому возник вопрос о происхождении жизни. Не могла ли она зародиться во льду? Или, может, для ее возникновения нужны были периодические замораживания? И есть ли жизнь на других планетах, где вода присутствует только в виде льда?.. Ведь существует жизнь в Антарктиде. Бактерии, мхи, водоросли, моллюски, крабы водятся там в огромном количестве, а воды, омывающие ледяной материк, — самые богатые на планете районы рыбного промысла.

И это не последняя загадка. Что такое, например, «облагороженная вода»? Еще в тридцатые годы ученые заметили, что если пересыщенные растворы поместить в магнитное поле, то существенно изменяется выпадение кристаллов. Впоследствии было обнаружено, что даже незначительное воздействие магнитного поля меняет все физико-химические свойства воды: величину поверхностного натяжения, вязкость, электропроводность, даже плотность. И эти свои изменившиеся свойства вода сохраняет иногда в течение нескольких дней.

Наконец, я расскажу вам о тяжелой воде. Молекула воды состоит, как известно, из двух атомов водорода и одного атома кислорода. Существуют три изотопа водорода: легкий — протий, тяжелый — дейтерий и сверхтяжелый — тритий. Есть еще тяжелокислородная вода. Ее получают для исследований многих биологических и химических процессов. Но в науке и технике принято называть тяжелой именно тяжеловодородную воду. Сверхтяжелый радиоактивный тритий при этом в расчет не берется. Его слишком мало — на всем земном шаре меньше килограмма. Дейтерия тоже мало по сравнению с протием, но не настолько, чтобы не заметить его. И вот в 1932 году была открыта тяжелая — дейтериевая вода. Она есть везде: в морях, в Каракумском канале, в этом вот графине. На каждые шесть с половиной тысяч атомов протия приходится один атом дейтерия. Но если всю тяжелую воду собрать вместе, то ею можно было бы заполнить такой водоем, как Черное море. Налейте ведро воды, зачерпните наперсток, и вы увидите соотношение обычной и дейтериевой воды.