Помоги проекту - поделись книгой:
Хорошо верблюду, он способен выдержать потерю влаги, составляющую четверть от веса тела. Зато если уж дорывается до воды, то пьет ее поистине как верблюд: десять ведер за раз минимум.
Для спасения от зноя пустыни есть только два пути: без конца пить воду или же надеть скафандр, не допускающий потери влаги. Вот почему туркмены ходят по солнцепеку в ватных халатах и меховых шапках: с помощью теплой одежды они спасаются от жары.
У верблюдов тоже есть свой «скафандр»: их знаменитая шерсть — один из лучших в мире теплоизоляционных материалов. Остриженный верблюд теряет на 60 процентов больше влаги, чем до стрижки…
И тут я поймал себя на том, что все время думаю о воде. Жажда подбиралась каким-то хитрым путем. Я вдруг ясно увидел перед собой утренний кран, живую струю воды, прозрачную лужицу в каменистой ямке и пожалел, что не напился тогда как следует. И испугался: неужели начинаются галлюцинации? В нетерпении взобрался на бархан и снова ничего не увидел, кроме раскаленных пространств. Мне стало страшно. Подумалось, что можно упасть от солнечного удара и уже через пару дней превратиться в высохшую мумию.
Торопливо стянув майку, я накинул ее на голову и упрямо пошел вперед, стараясь не облизывать растрескавшиеся губы, чтобы не терять влагу. В голове стучало, словно там был маятник, как в туристском шагомере. А мысли были все о воде и о воде.
Сколько ее на Земле! Если всю воду морей, озер и рек распределить равномерно по поверхности планеты, то получился бы сплошной океан глубиной 2686 метров. Только испаряется ежегодно 519 триллионов кубометров. И столько же выпадает дождем и снегом. Полутораметровый слой дождевой воды каждый год ложится на поверхность планеты. Но, увы, лишь в среднем. И крутился в голове знаменитый дифирамб воде Антуана де Сент-Экзюпери: «…вода, у тебя нет ни вкуса, ни цвета, ни запаха, тебя невозможно описать, тобой наслаждаются, не ведая, что ты такое. Нельзя сказать, что ты необходима для жизни: ты — сама жизнь. Ты наполняешь нас радостью, которую не объяснить нашими чувствами. С тобой возвращаются к нам силы, с которыми мы уже простились. По твоей милости в нас вновь начинают бурлить высохшие родники нашего сердца…»
Нельзя сказать, чтобы думы о воде доставляли удовольствие, скорее они были мучительны. Но не думать я не мог: для этого требовалось слишком много сил.
Теперь я знал, откуда взялся миф о танталовых муках. Его придумали люди, испытавшие жажду в пустыне, когда галлюцинации создают целое море, когда ты стоишь в этом море и тщетно тянешься к ускользающей воде.
…И вдруг увидел «мираж»: из-за бархана вышел мальчишка, ведя на веревочке знакомого молодого верблюда. Минуту я смотрел на него, потом побежал навстречу, размахивая руками.
— Где… Репетек? — крикнул еще издали.
— Там.
Он махнул рукой куда-то в сторону солнца и попятился. Я сначала подумал, что его испугал мой вид, и лишь потом, взбежав на бархан и увидев совсем близко серые саксаульники Репетека, понял в чем дело: мой вопрос прозвучал для него весьма странно: прийти в эти пески было неоткуда, кроме как из того же Репетека…
Было три часа дня, когда я впервые оторвался от крана и увидел рядом осуждающие глаза Сухана Веисова:
— Так не напьешься, чай надо пить.
Он покачал головой и пошел к белевшему среди листвы зданию станции. Я направился за ним: хотелось узнать, заметил ли кто-нибудь мое отсутствие, — но через пять минут снова вернулся к крану. Холодная, чуть солоноватая грунтовая вода казалась лучшим лакомством, какое мне когда-либо приходилось пробовать. И до позднего вечера я кружил вокруг крана, не удаляясь от него далее чем на двести метров, все время испытывая нестерпимое желание пить и пить…
Лаборатория длиной 1000 километров
Доверься разуму, покуда он с тобой
Мутные потоки могуче шумели под опорами. Рядом на мосту, переминаясь с ноги на ногу, стояли мальчишки, удили рыбу у плотины. За ними в зелени садов пестрели дома поселка Головное — первого на Каракумском канале. Левее выпуклой ртутной каплей блестел подводящий канал, очерченный серыми холмами донного ила по берегам и далеким туманным провалом посередине. Там, у горизонта, узкой солнечно-белой полосой проглядывала Амударья. Неподалеку от плотины доисторическим чудищем лениво шевелился зеленый землесос, и, если приглядеться, видно было, как дрожал от напряжения его мокрый хобот. Оттуда, с землесоса, радио доносило заунывную и печальную монотонно-долгую старую туркменскую песню.
«Песни Востока звучат вечной скорбью, потому что они родились в тишине необъятных песчаных равнин, где человек на каждом шагу убеждается в суетности и слабости своих земных порывов» — так писал Иван Бунин восемьдесят лет назад. Почему же теперь, когда человек убедился, что может вершить такие дела, которые, как еще недавно считалось, под силу одному только богу, почему теперь вечная скорбь старых песен волнует душу?
Впрочем, волнует душу не только скорбь, а и радость тоже. И возникающие время от времени дискуссии о том, что важнее, не более как дань временному настроению. Как-то один поэт ополчился на «гитарную грусть». «Где ты, удаль песни звонкой?» — сокрушался он, признаваясь, что устал от полушепотов и полувздохов. А ну-ка дали бы ему этой удали досыта, не на всю жизнь, хотя бы на месяц, небось сам запросил бы печали. Таков уж человек. Для полноты жизни ему подавай разнообразие ощущений.
Я стоял и слушал шум воды и эту песню, долгую и печальную, как сама пустыня. И еще один человек стоял неподалеку, опираясь на железные прутья перил, и тоже думал о чем-то своем. Был на нем серый пиджак, помятый в дороге, и широкополая шляпа с гибкими краями, какие носят привыкающие к вещам пожилые люди. А поскольку есть у меня слабость к людям, способным задумываться, то я тут же и пошел к нему знакомиться.
— Иомудский, — назвался он. — Караш Николаевич. Смотрю вот и удивляюсь…
Еще утром я обратил внимание на него: ходил по поселку и разводил руками.
— Ну!.. — растерянно говорил он. — Разве тут что узнаешь?!
Все люди ходили с достоинством истинных кумли, сдержанно здоровались при встрече. А у него за сдержанностью угадывалась восторженность ребенка, оказавшегося в магазине игрушек в обеденный перерыв.
— Давно здесь не были? — спросил я.
— Здесь? — он обвел взглядом зеленую стену пирамидальных тополей с белевшими за ними домиками, толчею земснарядов, катеров и лодок на сверкающей глади канала. — Здесь — первый раз. А в этих местах не был ровно тридцать лет.
— Двадцать, — робко подсказал я, памятуя, что история Каракумского канала началась с пятидесятых годов.
— Тридцать, — повторил он. — Ходили мы тут, дорогу воде искали…
Много лет назад на первых километрах моих путешествий при таких вот неожиданно счастливых встречах я думал, что все дело в везении. Потом понял мудрость популярной песни: «Кто ищет, тот всегда найдет». И в этот момент даже не слишком удивился встрече, словно ждал ее. Хотя было это почти невероятно: в самом начале пути через Туркменистан встретить человека, видевшего те истоки, которые стали для республики словно бы началом новой эры.
Иомудский оказался скромнее, чем мне хотелось бы, и заговорил не о себе, а об истории Каракумского канала.
…Говорят, что первым заговорил о возможности строительства канала через безводные пески один мудрый туркмен по имени Ходжа Непес. Зная, что ослабленным племенной рознью местным родам такой труд не под силу, он отправился в Россию и изложил свою идею царю Петру, поманив увлекающегося монарха близкой дорогой в Индию. Петр I со свойственной ему энергией тотчас снарядил экспедицию во главе с Бековичем-Черкасским.
Пятитысячный экспедиционный отряд дошел до Хивы и там стал жертвой ханского «гостеприимства». Хитрый хан так умаслил Бековича, что тот забыл о необходимости быть бдительным на чужбине и поддался на уговоры расселить людей по дворам якобы для их же удобства. А ночью ханские слуги напали на разрозненные группки отряда и вырезали всех до единого.
Прошло сто лет. Пустыня жила своей неторопливой жизнью, слушала печальные песни чабанов, пересыпала песок из одной барханной горсти в другую. Путешественники, изредка пересекавшие ее просторы, ужасались безнадежности, порождаемой угнетавшим приезжего человека видом раскаленных песков.
Но все больше было охотников до трудных дорог. Великая Россия посылала своих сынов, преисполненных желанием пройти великие безмолвия песков, разведать их грани, узнать, нельзя ли оживить этот бесплодный край. Здесь проводил инженерно-геологические изыскания молодой В. А. Обручев, впервые установивший, что цепочка Келифских шоров не что иное, как остатки древнего русла Амударьи. Это сразу же привлекло внимание инженеров и предпринимателей. В начале нынешнего века инженер М. Н. Ермолаев разработал первую техническую схему создания во впадинах Келифского Узбоя крупных водохранилищ и постройки канала к Мургабскому и Тедженскому оазисам.
И до Октябрьской революции, и после многие ученые занимались исследованием этой проблемы. Известны даже попытки начать строительство канала, так сказать, самодеятельным порядком. Старые туркмены до сих пор с уважением вспоминают человека, которого все звали Карабаем. Он умел находить дорогу воде и вести ее в пески на десятки километров. Мало кто знал, что фамилия его была Поляков и что он имел образование инженера-гидротехника. Было это в тридцатые годы, когда страна могла позволить себе только мечтать о канале через Каракумы. Карабай понимал, что ему не дожить до того дня, когда начнется большой штурм песков, и делал все, что мог: ходил по барханам, с помощью местных жителей перекапывал неширокие перемычки, пропускал воду через озера Келифского Узбоя, через впадины Обручевской степи до Часкака, где стоят теперь гидротехнические сооружения, даже до Карамет-Нияза — первого поселка, впоследствии рожденного в пустыне Каракумским каналом.
И Караш Николаевич Иомудский тоже носил в себе идею канала с того самого дня, как приехал в Ашхабад после окончания Московского геологоразведочного института. Но до канала было еще далеко, и ему на первых порах пришлось заниматься исследованием старых кяризов — подземных галерей, выкопанных в предгорьях Копетдага для сбора воды. Со временем кяризы засорялись, и нужно было узнавать, почему иссякают искусственные родники. Сделать это мог только специалист, и «первый гидрогеолог республики» раздевался до трусов, набрасывал на голову баранью шкуру (с потолка все могло свалиться), брал светильник и палку, чтобы отбиваться от змей, и лез в промозглый холод подземелья. Сколько таких галерей исследовал он за свою жизнь!
Иомудский много ездил по Туркменистану, вел исследования для проекта плотины на Атреке, гидрогеологические съемки на Сумбаре, изучал район, где теперь плещется Тедженское водохранилище, искал места для Каушут-Бентской и Султан-Бентской плотин на Мургабе. Но все время не оставлял мысли, что ему еще посчастливится заниматься самым главным для будущего Туркмении делом большим Каракумским каналом.
Это время пришло накануне войны. В 1940 году Иомудскому, работавшему тогда инженером-гидрогеологом, было поручено обследовать с воздуха местность, где мог бы пройти канал. И он летал на открытом У-2, сбрасывал в понижения рельефа колья с флажками.
А годом спустя ранней весной ушел в экспедицию с целью провести выборочную нивелировку. Это была трудная экспедиция. Их отправилось четверо: кроме Иомудского гидротехники Болтенков и Канонников и еще топограф Скоробогатов — такие разные и так не приспособленные к пустыне люди. Тогда-то Караш Николаевич и понял окончательно, что, собираясь в пустыню, следует учитывать личные качества каждого спутника не менее внимательно, чем запасы воды. Первый был человеком нетерпеливым и властным, второй — добродушным и добрым до безволия, а третий ничего не хотел знать, кроме своего желания поохотиться.
— Какая охота? — говорил ему Иомудский. — В пустыне, кроме тушканчиков, никого не встретим.
Но тот был упрям, ходил с заряженной двустволкой несколько дней. Потом, не в силах сдержать охотничий пыл, расстрелял свою шапку.
Больше всего жалел Иомудский, что уступил Болтенкову, который самозабвенно верил в выносливость ишаков. Да и Канонников предпочитал ишака верблюду, ехал, как Паганель, свесив до земли длинные ноги, пока однажды, глянув вниз, не увидел, что уже не едет, а идет пешком. И тогда все заинтересовались мнением Иомудского.
— Почему ишак не встает?
— Я ведь говорил, что надо брать верблюдов, что ишаки не выдержат дороги…
Но от пререканий веселее не становилось. Все понимали: теперь весь груз экспедиции придется таскать на себе. Мысль о возвращении никому не приходила в голову: таким серьезным, таким важным представлялось им задание.
Пустыня оказалась неплохим воспитателем: каждый из них порастерял в песках многие из своих недостатков. И это было очень кстати, потому что уже готовилась первая большая настоящая экспедиция, перед которой ставилась задача не просто проверить возможность, а найти, исследовать и дать научные обоснования трассы будущего канала.
Вернувшись из своей недолгой поездки по пустыне, четверо друзей сразу же стали собираться в новую дорогу. Теперь Караш Николаевич не позволял себя уговаривать, настаивал на том, чтобы любители прогулок на ишаках умерили свою жажду экзотики, чтобы было взято все необходимое, о чем подсказывал ему опыт жителя пустыни.
Но началась Великая Отечественная война. Думали, что теперь правительству будет не до будущего, что и средства и силы отнимет борьба за настоящее. И ошиблись. Высокие инстанции рассудили, что война — дело временное, а канал — на века. Экспедиция состоялась.
Группы исследователей ушли в пески, как утонули: месяцами не знали, что творится на фронте. Было холодно зимой, невыносимо жарко летом и всегда — очень голодно. Порой кто-нибудь выбирался в поселок, где было радио, приносил страшные вести о наступлении немцев, и тогда в экспедиции начинался бунт: рабочие рвались на фронт. Нужно было много усилий, чтобы внушить людям, что здесь они тоже нужны, что преодолеть трудности и есть их победа на сегодняшний день. А трудностей хватало. Не раз люди падали у буровых станков от голода или теплового удара, как сраженные в бою. На- что уж опытен и вынослив был Иомудский, но и он однажды не на шутку испугался за себя, когда после нескольких безводных дней, добравшись до озера, вдруг всерьез начал думать о том, что ему этого озера не хватит напиться…
Они прошли пешком трассу первой очереди канала трижды: туда, обратно и еще раз туда — всего 1200 километров, половина из которых приходилась на сыпучие барханы. Другие группы экспедиции делали топографическую съемку, намечали места гидротехнических сооружений. Иомудский изучал грунты, брал на заметку каждый колодец, каждое место, где в недрах могли оказаться водоносные слои.
Он возвращался из этой экспедиции в начале сорок третьего года износившимся до того, что люди в поезде, идущем в Ашхабад, сторонились его, принимая за опасного бродягу. А он сам сторонился людей, потому что вез драгоценность, которой не было цены, — намеченную трассу Каракумского канала…
Еще не раз после того ходили в пески экспедиции, проверяли и перепроверяли первые результаты, уточняли и дорабатывали трассу. Ошибки в этом деле быть не могло, ошибка скомпрометировала бы саму идею — возможность переброски через сыпучие пески огромных масс воды.
И вот однажды зимним утром 1954 года двадцать экскаваторов поднялись на промерзший бархан. Впереди простиралось песчаное море, и трудно было поверить, что туда, за горизонт, и еще много раз туда, за горизонт, пройдут машины и встретят гидростроителей, пробивающих трассу навстречу. Двадцать машин с поднятыми ковшами, двадцать флажков над кабинами, двадцать опытных экскаваторщиков, как сказал о них писатель Худайназаров, «прошедших огонь, воду и Волго-Дон». Все было одинаково, кроме одной символической «мелочи» — за рычагами сидели люди двадцати национальностей.
Первые четыреста километров от Амударьи до Мургаба строили почти пять лет. От Мургаба до Теджена — сто сорок километров — прошли за восемь месяцев. Пионерную траншею от Теджена до Ашхабада — около двухсот шестидесяти километров — строили полтора года. 12 мая 1962 года большая вода пришла в столицу республики.
«…Пустынные пространства едва ли будут когда-нибудь приспособлены для оседлой жизни и культуры» — так писал граф К. Пален, обследовавший эти края в начале века. Прошло несколько десятилетий. И вот мы с Карашем Николаевичем уже гуляли по улицам зеленого обжитого поселка — первого из серии ему подобных, возникших для «оседлой жизни и культуры» среди безнадежных пустынных пространств. О чуде рождения жизни среди мертвых песков писали так много, что уже убедили читателя, будто в этом и нет никакого чуда. Некоторые литературные критики даже обижаются, когда им предлагают почитать об этом еще раз. Возможно, таково уж свойство человека — привыкать к необыкновенному, возможно, это помогает не терять впечатлительность, готовность к новым эмоциональным потрясениям. Но часто мы нетерпеливы. Узнав, например, о высадке человека на Луну, считаем, что следующий шаг — не иначе как высадка на Марс. Меньшее нас не удивит. Хотя даже без особых размышлений можно понять, что следующий шаг — это следующий шаг по Луне.
Вот так же и в истории с Каракумским каналом. Встряхнув устоявшиеся природные комплексы, мы не только осчастливили себя приобретенным благом, но и породили множество проблем, без решения которых все лучшие замыслы, все усилия могли сойти на нет.
С первой проблемой я столкнулся в первом же поселке. Ее просто нельзя было не заметить, она заявляла о себе огромными хребтами вымытого на берега донного ила.
Амударья, как известно, река своеобразная, она несет не воду, скорее, пульпу, и гидростроители, работающие на Амударье, всерьез занимаются странными подсчетами: через сколько лет река может завалить сооружения пирамидами песка и ила. Чтобы «кофейная гуща» Амударьи вливалась в канал не слишком густой, водозаборы построены в четырех километрах от берега. К ним ведут четыре русла. И на этих руслах постоянно работают до 12 землесосов. Если их убрать, то «бешеная», как зовут здесь Амударью, сразу же перекроет канал, закупорит его плотной пробкой песка и ила. Три-четыре миллиона кубометров грунта ежегодно вымывают здесь на берега. Горные хребты, которым пока еще нет названия, растут, высятся над руслами, готовые снова обрушиться в воду. На их серых склонах копошатся бульдозеры, похожие издали на жуков-скарабеев, широкими лбами ворочают грунт, пытаясь отодвинуть его от берегов.
— А что же дальше? — спрашивал я у гидростроителей.
Они с грустью смотрели на серые горы и пожимали плечами.
А я вспоминал разговоры в одной из московских редакций: «Канал построен, остальное неинтересно». Это было все равно как если бы кто-то начал утверждать: «Ребенок родился, стало быть, трудности позади». Но так не утверждают. Самый недальновидный родитель знает: с рождением ребенка все только начинается…
Увы, должен признаться, что первые километры по Туркменистану пришлось не проплыть, даже не проехать — пролететь. Прежде, глядя на карту, я больше всего рассчитывал на примыкающие к Головному голубые просторы Келифского Узбоя. Судя по карте, здесь могли бы ходить и морские пароходы. Но амударьинская пульпа превратила их в мелководья, по которым не рискнул плыть даже маленький катер на подводных крыльях. Другой оказии не было, и мы с Карашем Николаевичем Иомудским вынуждены были сесть в «воздушное такси» — четырехместный ЯК-14. Миниатюрный самолетик вспорхнул, как бабочка, и пошел прыгать по ухабам воздушных ям. Внизу расстилалась синева бесчисленных проток и густая камышовая зелень плавней, напоминавшая пестрый узор туркменского ковра. ЯК-14 — прямо находка для таких перелетов. У него можно даже отодвинуть стекло, высунуть руку, как из автомобиля, пощупать горячий упругий ветер. И я все смотрел вниз через приоткрытое окно, старался разглядеть в джунглях-тугаях розовое пятнышко фламинго, или семейку осторожных фазанов, или хотя бы черную глыбу дикого кабана. Но тугаи сверху казались мертвыми, только видно было, как вскидывалась рыба над мелководьями этого огромного отстойника да время от времени мелькали невесть откуда взявшиеся белоствольные березки, рождая глухую тоску по дому, до которого было теперь так далеко.
Разрозненная масса озер уперлась в зеленую стену дамбы, и сразу исчез живописный хаос дикой природы. Это был Часкак — очередной гидроузел. За небольшим поселком, за строгими линиями бетонных набережных у водосбросов россыпями битого стекла сверкали на солнце уже не мутные, как в Амударье, — зеленые в водоворотах волны. Несколько русел сходились в одно широкое, и голубой нитью в обрамлении зеленых берегов разливался по серому простору степи Каракумский канал. Теперь он приобретал вид именно канала с частыми поворотами, но без пологих речных петель и чем-то напоминал длинный коленчатый окоп передней линии обороны.
Не успели мы насмотреться на него, как самолет нырнул вниз и приземлился… на опушке леса. Но это был поселок Карамет-Нияз, спрятавшийся в густую, почти лесную, зелень.
…Первый раз он забросил невод, пришел невод с одною тиной. Второй раз была только трава речная. А в третий увидел в неводе рыбу, большую, какой можно всю бригаду накормить. Только не далась рыбка в руки, махнула хвостом и перепрыгнула через край невода. Рассердился Аранбай, смотал невод и собрался ехать на свой землесос. И только взялся за весла, как рыба прыг в лодку и улеглась на скамье. Испугался Аранбай: вдруг рыба, как в сказке, волшебная. Однако набрался храбрости, стукнул ее веслом по голове…
— Эх, ты! — ругались гидростроители. — Надо додуматься: волшебную рыбу веслом по голове. Может, она тебе счастье хотела даты Попросил бы чего-нибудь.
— Новый сальник хотя бы, — сказал механик.
— Что сальник, просил бы уж прямо землесос, ста-рый-то совсем износился.
— Может, тебе готовый канал подать?
— А чего!
— Этого волшебница не может: силенок маловато.
— Н-да, — задумались гидростроители. — Придется на своем, разбитом.
— Не такой уж он разбитый…
Мы сидели на тесной палубе землесоса, ели розовые куски белого амура и обсуждали судьбу «бедной рыбки», попавшей на сковородку. А заодно и всех других рыб, которые плавают в канале.
— Вы фамилии-то не записывайте, — сказал механик, — а то рыбинспекция припомнит нам этот обед.
— А что делать? — заговорили гидростроители. — Она, проклятая, на удочку-то не идет. Да и сетью взять не просто. А вкусна!
— Что вкусна… Она, благодетельница, всю нашу стройку спасла…
И пошел разговор на тему, которая у московских радетелей природы давно считается банальной, а здесь все вызывает интерес, потому что еще не выветрились воспоминания о растерянности, охватившей гидростроителей, оказавшихся перед неожиданным препятствием.
Пусть простят меня любители сенсаций, но я расскажу эту старую историю. Потому что она, по-моему, остается актуальной: в ней одна из проблем, порожденных вмешательством человека в природу.
Эта проблема возникла сразу же, как были построены первые километры канала. Туркмены говорят: «Родит не земля, а вода». Вода, пришедшая в пустыню, в первый же год начала «родить»… водоросли и прочую растительность. Сначала редкие побеги тростника и рогоза радовали: как же — зелень. Но очень скоро в траве стали застревать моторные лодки, а пропускная способность канала упала в четыре раза. Канал только начал строиться, а над ним уже нависла угроза полного зарастания. Ведь здесь, под щедрым солнцем пустыни, водные растения каждые сутки вытягиваются на десять — пятнадцать сантиметров. Пробовали скашивать зелень косилками — получалось дорого и неэффективно. Пробовали «тралить» ее с помощью троса, который волочили два трактора, идущие по обоим берегам канала. Но приходилось каждую минуту останавливаться и очищать трос. А сорванные водоросли уплывали вниз и сбивались в настоящие запруды. Инженеры предлагали создать специальную машину для очистки русла. Но пока бы ее сконструировали, канал мог превратиться в цепочку тихих зарастающих озер.
И тогда вспомнили о жизни. Да, именно о жизни, подумав, что поскольку фауна и флора благополучно сосуществуют на Земле, то должно быть какое-то уравновешивающее начало. Амударья не зарастает благодаря своему бешеному нраву и еще потому, что там за тысячелетия сложился комплекс взаимно сдерживающих живых организмов. Но делать канал «бешеным» было вовсе не в интересах ирригаторов, и они начали искать другую «гирю», которой можно было бы уравновесить раскачавшиеся весы природы.
Выручили ихтиологи, вовремя вспомнившие о существовании травоядных рыб — белого амура и толстолобика. Мальков привезли сюда с Дальнего Востока, вырастили в рыбопитомнике, выпустили в канал. И рыба быстро справились с задачей, оказавшейся не под силу современной технике. Так были убиты сразу два зайца: решена сложная инженерная проблема и обогащена фауна канала.
Именно опыт Каракумского канала позволил травоядным рыбам начать триумфальное шествие по стране. Они удостоились упоминания даже в постановлении Центрального Комитета КПСС и Совета Министров СССР «Об усилении охраны природы и улучшении использования природных ресурсов» и еще в одном важном документе, изданном от имени Президиума Академии наук СССР, — «Включение растительноядных рыб в число важнейших объектов прудовой культуры и озерно-речного рыболовства важно для решения крупных народнохозяйственных проблем: производства физиологически полноценных и дешевых белковых продуктов питания, мелиорации водоемов (борьба с зарастанием оросительных и сбросных каналов, водоемов-охладителей тепловых электростанций и др.), биологической очистки воды и улучшения санитарного состояния водоемов… Потребляя первичную биопродукцию, эти рыбы тем самым способны утилизировать солнечную энергию и элементы минерального питания растений с весьма высоким коэффициентом полезного действия, превосходя в этом отношении, по-видимому, всех домашних животных».
Вот ведь как, поистине золотая рыбка…
— Однако, — вспомнил я, — где-то здесь, в Карамет-Ниязе, и начались работы с травоядными рыбами?
— Есть рыбозавод, — сказал механик и почему-то пожал плечами.
— А можно туда съездить?
— Отчего ж нельзя?
Он посмотрел на Аранбая, потом на моторку, привязанную к перилам землесоса.
И уже через минуту мы мчались по сверкающей глади канала.
— Вы идите, а я подожду, — сказал Аранбай, причалив к заросшему камышом берегу.
— Зачем ждать? Я, может, долго.
— Чего там делать? Подожду. — И он пожал плечами точно как механик.
Плотная дорога вывела меня к густо заросшим арыкам. И я еще подумал о заевшейся рыбе, которая, очистив канал, почему-то не желает есть точно такую же траву в собственном арыке. А потом впереди открылся необычный для пустыни пейзаж с раскидистыми тополями и ясенями. Стоял возле дороги тростник в четыре человеческих роста, упругий, коленчатый и прочный, как бамбук. За ним виднелись болотистые низинки и полуразвалившиеся глинобитные домики. В следующих болотцах зеркала чистой воды были пошире, и наконец они превратились в квадратные пруды, густо поросшие по берегам плотными стенами камыша.
Из одного такого домика выглянули двое — парень и девушка, с удивлением уставились на меня.
— Занимаетесь археологией?
Поделиться книгой: