Путешествие в страну миражей

Женщина погрозила мальчишке пальцем, вздохнула и исчезла, загремела на кухне чайниками.

Через четверть часа мы наслаждались покоем, известным только тем, кто знает беспокойные дороги пустыни. И пили чай, шутливо перекидываясь афоризмами, сочиненными, должно быть, в такие вот блаженные часы. И вспоминали слепого поэта Кёр-моллу, знавшего толк в застолье: «Если чай захочешь пить — с места друг мой не вставай».

— «Нет вкуснее яств на свете, — ах, душа моя, мой плов! Блеск придаст любой беседе…» — сказал кто-то словами того же Кёр-моллы.

— Ты за чаем не болтай, лучше чайник опростай, — напомнили ему стихами уже своего собственного сочинения.

— Чай не пьешь — какая сила?..

И потекли воспоминания о чаепитиях при самых различных обстоятельствах. И о всяких случаях, которыми «охотники за тайнами пустыни» начинены не меньше, чем все прочие охотники. А потом Бабаев рассказал об уроке, который однажды преподала ему суровая учительница — пустыня.

…Было это двадцать лет назад, в ту пору, когда со всей страны съезжались сюда люди на строительство Главного Каракумского канала. Одной из первых ушла на рекогносцировку трассы экспедиция, состоявшая из крупнейших пустыноведов, в которую Бабаева, молодого аспиранта, взяли рабочим.

Перед самым отъездом появился еще один член экспедиции — московская писательница Софья Семеновна Виноградская.

— С вашей комплекцией лучше остаться, — посоветовали ей. — Вы слишком полная для пустыни, намучаетесь.

— Что вы такое говорите? — обиделась писательница. — Я приехала в командировку на великую стройку и должна написать роман.

В конце июня три полуторки выехали из Небит-Дага и взяли курс на северо-восток. Дороги пустыни не похожи на московские проспекты, и на первом же десятке километров из писательницы повытрясло весь оптимизм. Сначала она терпела, потом начала учить шофера, как ехать, чтобы меньше трясло. На остановках, когда ученые устраивали небольшие вылазки, определяли почву, копали шурфы, описывали растения, она, совсем убитая жарой, сидела в кабине, боясь высунуться на солнцепек.

— Все писатели так работают, не вылезая из машины, или вы исключение? — съязвил шофер.

Тогда она рассердилась окончательно, заявила, что поедет в следующей машине, и выскочила из кабины. Но пока ученые занимались сбором материалов, решила пройтись-таки по пустыне и взобралась на бархан. Неловко наступила на осыпающуюся кромку и свалилась вниз с противоположного крутого склона. Отряхнулась и решила обойти барханную гряду. Она не знала, что на такое не решаются, боясь заблудиться, даже опытные чабаны, и уходила от стоянки все дальше.

Ее хватились только к вечеру, когда отъехали добрых тридцать километров. Ночью, с трудом отыскивая собственные следы, вернулись обратно, зажгли костер на бархане, кричали, гудели — все напрасно. Только к следующему полудню нашли писательницу полузасыпанной у подножия бархана. С трудом привели в чувство, спросили, зачем легла внизу? Ведь бархан движется, еще немного — и ее никто никогда бы не нашел.

— Довезите меня куда-нибудь, — сказала она, безразличная и к великой стройке, и к своему роману.

Еще несколько дней экспедиция пробивалась через пески к колодцу, обозначенному на карте. Но случилось самое страшное *— колодец оказался сухим. Это было равносильно катастрофе: воды в радиаторах — в обрез, для питья и вовсе ничего не оставалось. А до ближайшего колодца не меньше ста километров.

Начальник экспедиции приказал всем лечь и не двигаться. И резко пресек начавшиеся панические разговоры, опасаясь, что люди потеряют мужество, начнут сходить с ума от безнадежности. Он и сам не знал, какой смысл в этих обязательных в бедственных случаях мерах предосторожности. Разве долгая агония лучше? Ведь надеяться можно было только на чудо: пешком никуда не дойти, радио не было, случайный караван мог появиться в этом месте и через месяц, и через год.

И случилось именно чудо. Ночью всех разбудил грохот. Молнии разрывали небо на части, и в их свете тени барханов прыгали на людей, как дикие звери.

— Готовь брезент! — кричал начальник экспедиции. Стелите все, что есть!..

Дождь в пустыне — такая редкость, что люди не верили в его возможность. Но торопливо срывали одежду, чтобы поймать хоть каплю воды, выжать ее потом в общий бак. И дождь хлынул, плотный и тяжелый, какой случается в эту пору раз в десятилетия.

Старый туркмен Ходжа-Нияз ходил от машины к машине и повторял одно и то же:

— Аллах помог. Слава аллаху!..

— Вот вам сюжет для романа, напишешь — не поверят, — говорили рабочие писательнице. Она равнодушно смотрела на них и молчала…

Теперь, двадцать лет спустя, можно предположить, что, если бы не тот случайный июльский дождь, изучение пустынь весьма бы затормозилось, потому что в экспедиции были почти все крупнейшие пустыноведы, на которых держится сейчас эта наука. В том числе и Нина Трофимовна Нечаева…

Собранной воды хватило на несколько дней. Когда осталась одна бочка, поехали к ближайшему колодцу. И не нашли его. Снова тревога охватила сердца. И снова начальник экспедиции поступил, как подсказывал опыт: оставив женщин под натянутым тентом, разослал группы людей в разных направлениях искать колодец, который был где-то в этом районе.

Воду нашли ж исходу вторых суток, холодную, прозрачную. Заполнили все 15 бочек, поехали дальше. А к вечеру вынуждены были сделать долгий привал: вода оказалась идеальным слабительным. Хорошо еще, что избыток сульфатных солей в воде никак не сказывался на радиаторах машин.

На 25-й день экспедиция добралась до колодца Чарышлы, откуда была прямая дорога на Куня-Ургенч…

— А роман Виноградская так и не написала, хоть и настрадалась больше всех, — сказал Бабаев, закончив свой рассказ.

Мы поспорили о причинах и сошлись на том, что она и не могла ничего написать, потому что была слишком пассивна в дороге, ибо страдание только тогда рождает мысль и страсть, когда оно оплодотворено протестом, готовностью постичь и преодолеть.

Луна катилась над Каракумами, превращая ее в немое царство теней. Неизвестная горожанам неземная тишина пластом лежала на барханах, на уснувших кандымах, обступивших единственный на всю Вселенную домик с желтым огоньком в окне. Мы с Агаджа* ном Гельдыевичем стояли на краю этого, островка жизни, смотрели в черное пространство, укрытое плотным звездным одеялом, и вспоминали «пустынников» и тех, кого уж нет, и кто далече, кумли с учеными степенями и почетными званиями, которые не по воле судьбы, как местные люди песков, а вполне сознательно шли на лишения, подолгу живя среди барханов, чтобы вырвать у пустыни ее тайны.

Почти полвека отдали изучению пустынь академик АН Туркменской ССР Михаил Платонович Петров, исходивший Каракумы вдоль и поперек, и член-корреспондент АН Туркменской ССР Владимир Николаевич Кунин, активный сторонник комплексного изучения засушливых зон. Вспомнили и балтийского моряка Ивана Александровича Мосолова, который провел в пустыне половину своей жизни и удостоился звания заслуженного деятеля науки Туркменской ССР…

— А вы расскажите о себе.

Бабаев надолго замолчал. Зная эту черту туркмен — замыкаться, когда речь заходит о них самих, я терпеливо ждал. И ночь сделала свое дело. Слово за слово — и передо мной открылась еще одна судьба, по-своему оригинальная, но довольно типичная для многих туркменских ученых.

Детство его было босоногим, не в лирическом, как пишут в стихах, а в самом печально-житейском смысле. Сыну бывшего батрака ботинки представлялись роскошью. Гельды — отец Бабаева, полуграмотный крестьянин — умел, однако, глядеть в будущее. Однажды он взял сына за руку и отвел в русскую школу. И Агаджану, гордившемуся, что учится уже в пятом классе, но совершенно не знавшему по-русски, пришлось сесть в третий класс. Крепко он тогда обиделся на отца. Только через несколько лет понял его правоту, потому что сумел догнать своих сверстников. А в институте он был на курсе самым молодым.

В семнадцать лет Бабаев ушел в первую свою экспедицию. Потом это стало обязательным, как ежегодный отпуск. Пустыня уводила в свои просторы и словно в награду за преданность одну за другой раскрывала свои тайны. И уже тогда, в первых своих блужданиях по барханам, такырам, солончакам, он понял, что пустыня не любит полудел, что только комплексный подход к ее освоению может принести успех.

Когда ему поручили организовать институт пустынь, он поставил в основу всего дела великий принцип комплекса. Сейчас в институте работают специалисты по физической и экономической географии, геологии, гидрогеологии, Палеогеографии, гидрологии, климатологии, почвоведению, геоботанике, зоогеографии… Или, как шутя отмечала известная стенгазета, все, кроме юристов и филологов…

Уже когда эта книга находилась в типографии, я услышал по радио об очередной перемене в жизни Агаджана Гельдыевича Бабаева: он был избран президентом Академии наук Туркменской ССР.

Наутро мать вчерашнего «исследователя», кандидат биологических наук Лилия Ивановна Яговцева повела нас по своим владениям. Утоптанная в песке тропа вилась меж редких кустов саксаула, кандыма, борджока. В низине до дальних барханных гряд тянулись сухие борозды, в которых невзрачными стебельками торчали серые росточки будущего леса. Лилия Ивановна пыталась скрасить впечатление от убогости пейзажа рассказами о синеве весенних ирисов, о веселом шелесте бубенчиков астрагала, об ароматах пустынной сирени. И все жаловалась, как это трудно среди мертвых просторов вырастить даже невзрачный кустик неприхотливого саксаула.

А ведь когда-то здесь росли естественные леса. В Прикаспии, например, найден скелет слона — пятьдесят пудов одних костей. Мог ли прокормиться такой гигант на пустынных пастбищах? Слоны, конечно, не доказательство: в былые эпохи повсеместно водились и не такие диковинные звери. Но лесов в пустыне еще и недавно было довольно много. Установлено, что за последние столетия площадь саксаульников в Каракумах сократилась более чем на пять миллионов гектаров. Саксаул растет редко: на трех-четырех верблюдах можно увезти то, что срублено на гектаре леса. Саксаул растет долго и трудно: проходили века, прежде чем лес мог восстановиться. Чаще же всего он не восстанавливался вовсе. Кочевники не задумывались о будущем земли — оно казалось им беспредельным. И оставляли на местах кочевий вытоптанные оголенные пески. И невольно будили барханы. Ведь это точно известно, что теперешние пространства подвижных песков — результат хозяйственной деятельности человека.

Легко нарушить сложившееся равновесие в природе, но как трудно потом восстановить его! Ходивший с нами по узким тропам старший научный сотрудник института Сарыджа Байрамов сказал, что он десять месяцев в году живет в песках, все хочет разобраться, как быстрее и лучше озеленить барханы. И сотни других ученых терпят тяготы долгих экспедиций, стремясь к той же цели. Тысячи лесоводов выращивают саженцы, развозят их по дорогам пустыни, берегут, поливают каждый росток. За восьмую и девятую пятилетки площадь лесов увеличилась в Туркменистане больше чем на полмиллиона гектаров.

Много веков кумли — люди песков, уповая только на волю Аллаха, учились приспосабливаться к суровой природе, к безлесью, безводью, хилым разбросанным пастбищам. Нынешние кумли — люди с дипломами и учеными званиями — уповают на достижения современной науки, на собственную волю. Они исправляют просчеты предков, создают в пустыне благоприятные условия для жизни. Знают: нелегок и долог труд. Но готовы работать и работать, находя утешение в мысли, которую хорошо выразил один из героев Чехова: «Если я слышу, как шумит мой молодой лес, посаженный вот этими руками, я осознаю, что… если через тысячу лет человек будет счастлив, то в этом немножко буду виноват и я…»

Глава VI

«Солнцепоклонники»

Неистовое, терпкое светило,

Дай мне понять твой огненный язык!

Дондок Улзытуев

Вот уж не ожидал, что и солнце может быть достопримечательностью. Белый диск светила на выбеленном небе постоянен здесь, как вид Копетдага на юг от Ашхабада, как пыльное марево над великой пустыней, подступившей к городу с севера.

«Солнце — проклятье пустыни», — говорят туркмены. У нас, в Москве, детей не уложишь днем на «мертвый час». Здесь в полуденное время готовы уснуть даже взрослые: без надежных кондиционеров производительность труда в жару не просто падает, порой сходит к нулю.

Говорят, что туча в туркменском небе редка, как овца в безводных песках Центральных Каракумов. Ашхабадские экскурсоводы среди прочих цифр и фактов о республике сообщают, что солнце светит здесь 300 дней в году — больше, чем где-либо в Советском Союзе. И каждый турист, впервые попавший в слишком теплые объятия местного солнца, к концу первого же дня задается мыслью: «Экая печка! Почему бы не заставить ее работать на пятилетку?..»

И я тоже не раз спрашивал себя об этом. И, приехав в Ашхабад, отправился в Физико-технический институт Туркменской академии наук, чтобы выяснить, долго ли еще эта «небесная печка» будет бесхозной?

— Пути прогресса неисповедимы, — сказал мне заведующий отделом гелиотехники академик АН ТССР Валентин Алексеевич Баум.

Вот тебе раз! В наше-то время, когда мир просто не может без предсказаний, когда газеты то и дело печатают пророчества о сроках наступления очередной эры? Кому не приходилось читать в «Литературке» перечни прогнозов: автоматические библиотеки — 1980 год, высадка на Марс — 1985-й, применение домашних роботов — 1988-й, изобретение лекарств, излечивающих шизофрению, — позже 2000 года… Прямо дух захватывает от близких перспектив. И вдруг — скромное почесывание затылков, когда речь заходит, может быть, о самой важной для человечества проблеме — использовании солнечной энергии в народном хозяйстве.

— О будущем солнечной энергетики тоже немало пророчеств, — сказал Баум. — Группа американских ученых, которым было поручено изучить этот вопрос, высказала, например, мнение, что в ближайшее десятилетие Солнце начнет отапливать дома и кондиционировать воздух и что через 15 лет появится возможность получать с помощью Солнца электроэнергию. Но я не очень доверяю прогнозам. «Электричество — всего, лишь забавный фокус». «Автомобиль никогда не вытеснит лошадь». «Самолет — игрушка, не имеющая никакого практического применения». Все это тоже из серии прогнозов, сделанных в прошлом веке. Эдисон за два года до прокладки телефонного кабеля через Атлантический океан утверждал, что это невозможно сделать. Известный английский ученый-прогнозист Д. Томсон всего за год до запуска первого искусственного спутника Земли заявлял, что возможности путешествий в мировое пространство больше привлекают школьников, чем ученых…

А кроме того, что понимать под прогнозом? Возможность или осуществление? Я, например, могу утверждать, что отопление домов и кондиционирование воздуха с помощью солнечной энергии возможно и даже целесообразно уже сегодня. Первый «солнечный дом» мы уже обживаем. Но я совсем не уверен, что в ближайшие десять — двадцать лет Солнце станет у нас главным истопником, потому что сильна инерция привычного. Еще и теперь в прессе приходится читать такие, например, заявления авторитетных ученых: «Думаю, мы поступаем правильно, отложив до поры до времени «солнечные» проекты и уделяя внимание в первую очередь насущным земным заботам». Нельзя же так — все под одну гребенку. Что-то правильно, а что-то и нет. Солнечный опреснитель на отгонных пастбищах в Каракумах выгоднее любого другого. Выгодны и «солнечные дома». Знаете, сколько в стране расходуется киловатт только на отопление и охлаждение домов, на бытовые нужды? Добрая треть от всей вырабатываемой энергии…

— Значит, не скоро время, когда энергию Солнца начнут использовать в народном хозяйстве? — спросил я, воспользовавшись паузой.

Валентин Алексеевич весело посмотрел на меня и сказал совсем неожиданно:

— Да ведь она давно уже используется. Огонь в костре первобытного человека или в форсунках современных ГРЭС — это солнечная энергия, накопленная природой, законсервированная в дровах, в угле и нефти. А вы, вероятно, спрашиваете о том, когда прямое получение энергии от Солнца станет господствующим? На этот вопрос никто не ответит. Но что это будет, не сомневаюсь. Посмотрите вокруг: тратятся миллиарды на поиски и добычу горючих ископаемых, на строительство шахт и нефтепромыслов, трубопроводов и электростанций. Вся энергетическая промышленность мира ориентирована в одном направлении — получения энергии путем сжигания угля, нефти, газа, торфа, дров. А ведь еще Менделеев говорил, что это все равно что топить печь ассигнациями. Теперь мы сравниваем экономическую эффективность солнечной энергетики, которая еще не вышла из стадии экспериментов, с давно существующими способами получения электроэнергии и машем руками — не выгодно. А ну, как было бы наоборот? Если бы технический прогресс с самого начала пошел по солнечному пути? Очень любопытно прикинуть, что бы сказали экономисты, если бы тогда кто-то предложил переориентировать энергетику?..

Баум говорил горячо и сбивчиво, словно споря с кем-то. Он то и дело вытирал покрасневшую, обожженную солнцем лысину, и, непомерно увеличенные толстыми стеклами очков, глаза его блестели возбуждением, вроде бы совсем не свойственным для 70-летнего человека.

— Вы говорите про атомную энергию! — воскликнул он, хотя я молчал, пытаясь представить себе этот мир без турбин и тепловозов, без привычных дымящих труб и газующих автомобилей. — Сила — ничего не скажешь. Но она тоже не дешева, а запасы атомного сырья не беспредельны. Да и куда девать радиоактивные отходы?.. Реакция термоядерного синтеза? Она могла бы избавить человечество от угрозы энергетического голода. Но долго ли пришлось бы перегревать Землю? Ведь преобразование энергии без оттока тепла невозможно. А кроме того, задача-то с термоядром еще не решена и трудностей на пути к ее решению не меньше, если не больше, чем в вопросах освоения энергии Солнца. Так где же выход, я вас спрашиваю? Потребности мира в энергии удваиваются каждые пятнадцать лет. А запасы горючих ископаемых столь же быстро уменьшаются…

— Но… — сказал я и задумался, не зная, как выразить свое сомнение.

— Так и знал, что вы это скажете! — воскликнул академик, заставив меня растеряться. Право же, мне казалось, что я не сказал ничего плохого. — Все так: сразу — «но». Вы спорьте, если можете, или соглашайтесь. «Но» — это как гвоздь без шляпки: не за что ухватиться, чтобы выдернуть. Один скажет «но», другой, третий, глядишь — идею и заколотили. А надо спорить, побуждать доказывать… Что такое, по-вашему, Солнце?!

О, тут я уже мог не молчать: еще в Москве натерпелся от его активности, начитался про солнечно-земные связи. И у нас начался бурный разговор, одинаково похожий и на обмен мнениями, и на дискуссию. Поскольку пересказать все подробно я не могу, то постараюсь своими словами передать суть этой беседы.

…Человек инстинктивно жаждет стабильности мира, не неподвижности его, а ясности, закономерной повторяемости явлений. Историки говорят, будто в древности люди испытывали удовлетворение от сознания неизменности и незапятнанности Солнца. Когда выяснилось, что и на Солнце есть пятна, люди забеспокоились и долгое время не хотели верить в это, объясняя пятна на Солнце то тенью планеты Меркурий, то несовершенством земной атмосферы. Но достаточно объяснить, чтобы успокоиться. Когда стало ясно, что появление пятен закономерно повторяется, людей не испугали даже сообщения о влиянии солнечной активности на земную жизнь.

Можно назвать точную дату, когда родилась вера в предопределенность солнечно-земных связей, — 18 марта 1852 года. В тот день появилась первая публикация, связавшая солнечную активность с земной магнитной. И человечество словно бы обрадовалось возможности отказаться от всех своих богов в пользу одного — бога Солнца. С каким нетерпеливым удовольствием люди начали искать новых связей между явлениями! Бог Солнце оказался столь же терпеливым и бесстрастным, как все остальные боги, и это давало возможность не церемониться с ним. Появилось множество газетных и журнальных публикаций, в которых на магическую силу Солнца сваливались все земные неприятности.

Удивительно стремление людей к пассивной созерцательности. Что это? Отголосок древнего инстинкта выжидания или, наоборот, такое же инстинктивное желание торопить события, пытаться предвидеть будущие знания? Или своеобразная психологическая энтропия — стремление к покою в этой беспокойной, вечно меняющейся жизни?

Теперь нам кажутся смешными наивные верования столетней давности. Но идут годы, и мы не перестаем удивляться сложности солнечно-земных связей. Порой и мы тоже начинаем верить, что не только Земля как планета — каждый из нас, людей, каждая ветка на дереве или травинка в поле, каждая рыба в море и птица в небе — все на привязи у его величества Солнца.

Прежде думали, что Солнце только притягивает нашу планету да согревает ее, теперь говорят о глобальном характере солнечно-земных связей, о радиационном, магнитном, электрическом воздействии светила. Теперь ни один уважающий себя ученый не решится назвать жизненное явление, совершенно не зависимое от деятельности Солнца. Примеры о цикличности размножения саранчи, водяной полевки или ядовитого паука каракурта стали хрестоматийными. Никто уже не спорит о зависимости от солнечной активности цен на пшеницу или на лисьи шкурки. Все соглашаются, что от этого зависит и прирост древесины, и уровень воды в реках, и число автомобильных катастроф. Но оказывается, даже сама кровь каждого из нас живет в унисон с цикличностью Солнца. С состоянием светила прямо связано наше состояние гомеостазиса — равновесия с окружающей средой. Солнце — и свертываемость крови или количество в ней лейкоцитов. Солнце — и возбудимость нашей нервной системы. Солнце — и целебная активность лекарств… Этот список, несомненно, будет пополняться. До каких пор, никто сказать не может. Специалисты гелиобиологии пока что разводят руками, когда их спрашивают о пределах нашей зависимости от Солнца. Им почти совсем не известен механизм солнечно-земных связей…

В этой поучительной беседе-дискуссии, как тогда в Москве, перед отъездом, я снова получил возможность поразмышлять о едином цикле звезд, в унисон которому качаются жизненные циклы и человека, и ничтожной травинки, и снова задать себе грустный вопрос: существует ли вообще Земля как самостоятельная счастливейшая из планет? Не правильнее ли говорить о неком едином организме — Солнечной системе, в котором каким-то образом отражаются на нас даже марсианские пыльные бури?

Но с академиком можно ли спорить? Наступил момент, когда ручеек моих знаний растворился в море сведений о Солнце, которыми располагал Баум. И тогда мне пришлось удовлетвориться ролью студента, терпеливо конспектирующего лекцию.

Но сначала парадоксальный вопрос. Для интереса. Что выделяет в пространство относительно больше тепла — Солнце или человеческое тело? Как это на первый взгляд ни смешно, но спор решается в пользу последнего. Коэффициент теплоотдачи у нашего тела в пять раз выше, чем у Солнца (двадцать две калории на килограмм веса против четырех с половиной). Не потому ли, когда в ясный день встречаются среди барханов два этих мощных источника тепла, одному из них приходится так нелегко?

Впрочем, не будем сравнивать небесное тело с телом земным: уж больно они несравнимы. Обратимся к вопросу более понятному и насущному — энергетическим ресурсам Солнца. Они настолько велики, что с нашим земным сознанием их трудно себе и представить. За секунду Солнце излучает энергии больше, чем человечество смогло использовать за всю свою историю. Всего за три дня оно дает Земле столько калорий, сколько мы могли бы получить, если бы сожгли на планете все способное гореть, включая и то, что находится в недрах. Щедрость Солнца настолько велика, что даже ученые не находят нужным вести ей точный счет. Так, в одной статье журнала «Курьер» сообщалось, что «этот дар в 35 тысяч раз превышает энергетические потребности человечества». А в другой статье, опубликованной, кстати говоря, в том же самом номере, говорилось, что Солнце льет на Землю энергию, превышающую наши сегодняшние нужды в 167 тысяч раз. И никому не приходит в голову спорить из-за таких «пустяков». Перед нами — океан. Важен ли его объем, когда нам нужна всего-то пригоршня?!

Однажды на карте Каракумов я попытался изобразить пространство, которое следовало бы покрыть устройствами для преобразования солнечной энергии в электрическую, чтобы удовлетворить все энергетические нужды страны. Получилось пятнышко, чуть превышающее то, которым на картах обозначают крупные города. И подумалось, что ведь если сдвинуть вместе все наши электростанции, то они наверняка займут куда больше места. И это убедительнее, чем все цифровые выкладки, доказало, что будущее — за солнечной энергетикой. И я поверил, что придет время, когда с огромных пространств безводных пустынь выгоднее будет собирать — не хлопок, нет — солнечное тепло. Гектар орошаемой земли дает здесь продукции на 640 рублей, самая выгодная культура — хлопок — до 1200 рублей, а солнечного тепла (по современной стоимости энергии) на каждый гектар «выпадает» на две тысячи рублей ежедневно…

— Так поедете в Бекрову? — неожиданно спросил Валентин Алексеевич.

— Куда это?

— На экспериментальную площадку, где мы учимся запрягать «солнечную лошадку»… Пойду узнаю насчет машины.

Он вышел, и я остался один в кабинете. Огляделся, подвинул к себе журнал «Наука и жизнь», лежавший открытым на столе, и сразу же увидел абзац, отчеркнутый красным карандашом: «Использование солнечной радиации, как определил в свое время Фредерик Жолио-Кюри, — задача более важная, чем использование атомной энергии». Воодушевленный таким авторитетным мнением, начал просматривать другие журналы и книги на столе, взял в руки увесистый том Г. М. Кржижановского «Избранное». Открыл титульный лист и прочел следующее:

Тов. Бауму Вал. Ал. Вручаю своему соратнику, скорбно сознавая, что на этих страницах так мало сказано о всепобеждающей энергии Солнца.

Надеюсь с Вашей помощью заполнить (если позволит судьба) этот зияющий пробел. С сердечным приветом

Г. Кржижановский

Вот так часто бывает: увлекшись грандиозным явлением, мы забываем соразмерить его с простой человеческой жизнью. А что стоят все наши трактаты о величии Космоса, если рядом нет величия Человека, его судьбы, положенной на алтарь служения Обществу?!

Теперь биография академика Баума интересовала меня больше, чем самые грандиозные процессы Вселенной. И едва мы сели в машину, как я обрушил на него очередную серию своих вопросов. Но разговор все равно вышел не столько о биографии, сколько об истории. Мы ныряли в зеленые туннели ашхабадских улиц, пересекали раскаленные пространства площадей, а видели перед собой глухие стены Сиракуз и всплески небесного огня, сконцентрированного и направленного Архимедом на смоленые борта подступивших римских триер…

Ученые не раз опровергали эту легенду, доказывая, что невозможно было в то время создать зеркала, способные зажечь корабли на расстоянии полета стрелы. Но легенда о том первом использовании солнечной энергии все волнует людей. Более того, есть основание думать, что это вовсе и не легенда, а быль. Еще Бюффон в XVIII веке пытался воспроизвести опыт Архимеда, используя солнечный концентратор из многих плоских зеркал. И ему удалось зажечь сухие дрова на расстоянии 100 метров.

Архимедова выдумка интересовала и некоторых наших современников. В тридцатых годах было немало людей, веривших, что можно создать своего рода солнечный гиперболоид, который позволил бы сжигать вражеские самолеты. Это была очередная волна увлечения «солнечными машинами», многообещающий гребень которой увлек и молодого ученого Валентина Алексеевича Баума.

Да, именно так, интерес к солнечной энергетике не растет равномерно, а время от времени словно бы захлестывает волнами мир ученых. В 1741 году Ломоносов представил в Российскую академию наук сочинение, в котором предлагал «отведать электрической силы в фокусе зажигательного инструмента». Тогда же Лавуазье пытался сконструировать машину для концентрации солнечных лучей. В 1878 году на Всемирной выставке в Париже сенсацией стала газета «Солнце». На глазах у публики ее печатал станок, приводимый в движение паровой машиной, которая работала на энергии солнечных лучей, сконцентрированных огромным зеркалом.

Одним из наиболее активных «солнцепоклонников» был К. Э. Циолковский. В своем труде «Механика и биология» он описал вариант солнечного двигателя. Такой двигатель был построен и с успехом демонстрировался на первой сельскохозяйственной выставке, проходившей в 1923 году в Москве.

Можно констатировать, что волны интереса к солнечной энергетике учащаются. В 1931 году группа энтузиастов-«солнцепоклонников» (так в шутку они именовали себя в то время) — сотрудников Ленинградского физико-технического института пыталась создать институт солнечной энергии. В конце тридцатых годов — новая волна. Тогда экономисты впервые засели за подсчеты «запасов» солнечной энергии. Это было вызвано публикацией ряда научных исследований, посвященных неотвратимому истощению на Земле запасов органического топлива. В 1939 году при Академий наук СССР создается гелиокомиссия под председательством академика М. В. Кирпичева. С того времени Баум, для которого изучение проблем солнечной энергетики было лишь увлечением, делает гелиотехнику своей специальностью. Десятью годами позже в Энергетическом институте имени Кржижановского создает^ ся первая в мире лаборатория гелиотехники, и Валентин Алексеевич назначается ее заведующим.

Нет, он не был одним из тех мечтателей, которые верили в солнечные гиперболоиды и прочие — фантастические аппараты. Еще в тридцатых годах, работая в Средней Азии над созданием водонагревателей и солнечных бань, он понял, какую опасность для гелиотехники представляют и неумеренные оптимисты, и скептики. Первые, хватаясь за создание явно нереальных гелиоустановок, компрометируют и без того трудное дело, вторые убивают идею своим железобетонным равнодушием. И Баум занялся, может быть, самой важной проблемой — исследованием возможностей солнечной энергетики. Так появилась на свет «теория концентрации», поставившая предел фантазиям. Выяснилось, что никакие солнечные печи не могут выработать температуру, превышающую четыре тысячи двести градусов. Это было слишком мало по сравнению с прежними оценками и слишком много для наших земных потребностей, ибо нет материала, который не расплавился бы при такой температуре. Выяснилось также, что никакие зеркала не способны сконцентрировать солнечную энергию больше чем в пятьдесят тысяч раз. Это было немало. Восемь — десять тысяч киловатт мощности на квадратном метре устраивали даже фантастов.

Солнце заставило его, теплофизика, сменить специальность, оно же увлекло его на новое местожительство. В 1965 году в свои шестьдесят с лишним лет он уехал в Туркменистан, где самые мощные в Советском Союзе «месторождения Солнца» — 160 тысяч малых калорий тепла в год на каждом квадратном сантиметре. Это почти в два раза больше, чем в Свердловске, в полтора раза больше, чем в Киеве. В физико-техническом институте Баум возглавил большой и энергичный коллектив «солнцепоклонников» и создал экспериментальный центр в местечке Бекрова, том самом, куда вез нас видавший виды служебный «Москвич».

Миновав извилистые улочки ашхабадских окраин, машина вырвалась на склон голой горы, изъязвленной оврагами, подобравшимися к самой дороге. Потом открылось ровное, полого поднимавшееся большое поле. Впереди и слева горбился Копетдаг, затянутый дымной вуалью жаркого дня, и, все ближе подбираясь к дороге, побежали сельские домики, как везде в предгорьях, утопавшие в зелени. И вдруг там, впереди и слева, на темном фоне горы что-то могуче блеснуло, и еще до того, как мне сказали об этом, я понял — Бекрова, туркменская «столица Солнца», где потомки знаменитых укротителей диких животных пытаются приручить еще одного «дикаря» — небесный огонь.

Увы, я не был оригинален, как и все, кто впервые приезжал сюда, первым делом бросился к самому яркому пятну на экспериментальной площадке — сверкающему пятиметровому блину рефлектора. Возле него работали двое сотрудников, что-то крепили на черные обожженные концы штанг, сходившихся вместе перед зеркальной гладью огромного вогнутого круга. Я попросил чуть повернуть рефлектор, чтобы получше сфотографировать его блеск, и отскочил, опаленный сконцентрированным солнечным огнем.

— Поосторожнее, — предупредили меня. — Так и обжечься недолго.

И сотрудники рассказали, что это — фотоэлектрогенератор, что пока он вырабатывает полкиловатта электроэнергии, но может и больше, если поместить в фокусе новейший фотоэлемент, ибо общая мощность, собираемая рефлектором, не меньше пятнадцати киловатт. Они показали мне такой фотоэлемент — небольшой черный квадратик размером с пол-ладони и сообщили, что он один вырабатывает напряжение 220 вольт и силу тока, достаточную для электробритвы.

— Какая же температура в фокусе?

— Температурами у нас занимается Арслан Назаров. Вон его печь.

Неподалеку на высоких металлических фермах висел другой рефлектор, только повернутый не к солнцу, а> наоборот, вниз, к земле. Зато под ним и чуть в стороне блестело большое плоское зеркало, ловило лучи и, точно так же, как это делают мальчишки, когда играют «зайчиками», направляло их вверх.

— А у вас какая температура? — спросил я, едва взобравшись на продуваемую со всех сторон площадку возле верхнего, вогнутого зеркала.

— Три тысячи градусов, — буднично ответил Арслан Назаров.

Я не поверил. Ничто, ну решительно ничто не напоминало о существовании такой «сверхмартеновской» жары где-то совсем близко от нас, почти что на расстоянии вытянутой руки. И вдруг в двух метрах от меня что-то вспыхнуло и полетело вниз, оставляя дымный след.

— Жук залетел.

Я посмотрел туда, где сгорел жук и опять ничего не увидел. И мне прямо-таки нестерпимо захотелось протянуть руку, потрогать это невидимое нечто, в котором все сгорает.

— Руки протягивать не рекомендуется, — сказал Назаров, словно угадав мое желание.

Он взял палку, провел ею по воздуху, и палка сразу взрывообразно вспыхнула, словно облитая бензином. Это походило на фокус, но не удивляло.

Назаров отбросил палку, почему-то отряхнул руки и сказал разочарованно:

— Это что, — фокальное пятно — два сантиметра. Вот у Тромба…

— Кто это?