Прекрасный старый мир

А на вопрос о «мифических» бандитах, Изяслав челом потемнел, встал, извлёк из комода папку, да и шлёпнул на стол.

— Вот, полюбуйтесь на «мифы», Ормонд Володимирович, — довольно едко бросил он. — Был пять лет назад сосед мой, да и родич дальний, да нет его более.

Всмотрелся я в фотографии в папке, и передёрнуло меня малость. Уж очень запечатлённая расчлёненка поганой была, бережной к жизни умучиваемых, садистская до тошноты.

— Это… до откуда в Полисах ТАКОЕ? — несколько на эмоциях воскликнул я, реально задетый. — Ну понимаю, головой скорбные, не всегда их выявишь. Но тут десятки…

— Два десятка с лишком в шайке поганой было. Милиция отловила нелюдей, да огнём сожгла заживо, — откомментировал Изяслав. — И это хорошо, что лесов у нас немного, на востоке изуверы таковые куда как чаще лютуют.

И поведал он такую вещь, а частью я сам догадался, что невзирая на все достоинства, Полисы не идеальны, да и работу осуществляют люди, с ошибками закономерными. И вот, бандиты такие, кстати, к караванам и не подступающие толком — это этакая «кочевая выбраковка» педагогики и законов Полисов. Выходило их немного, по сравнению с населением Полисов так и смешно количеством, но были они. Садисты патологические, маниаки, да и в целом, личности, умом и хитростью звериной не обделённые. И мрази последние. В Полисах их, за дела им потребные, изловят быстро, вот и скитались таковые шайки по миру, на хутора аграриев да путников одиноких нападая.

Ну а что немного их — так то жертвам ихним не облегчение. Хотя, в дороге встреча с таковыми к нулю близится, особенно в осени, как сейчас.

— Я фотографии сии храню, да рабам показываю, дабы случись что, за оружие брались да отбивались с нами купно, — вполголоса поведал Изяслав. — А то те, что были у Милослава, сыску согласно, помогали извергам. Впрочем, сами как хозяева и закончили, — потыкал он в папку.

Но тема неприятная через некоторое время забылась, так что пробеседовали мы с Изяславом, с перерывом на трапезы, до вечера. Дядькой он и вправду оказался эрудированным, неглупым, охочим поговорить. Ну и «эффект попутчика» над нами обоими довлел, к известной открытости располагая.

Например, эфирное радио, эфирофон, было широко распространено среди аграриев, причём не столько «на помощь позвать», сколько для общения. И были дружбы, игры различные, если не через полмира, то близко к тому. Были эфирофонщики-любители и в Полисах, но не столь распространены, благо, для досуга им был выбор гораздо больший. Что, к слову, создавало в Мире Полисов четвёртый класс, несколько более интернациональный, невзирая на близость к Полисам, нежели граждане и подданные.

Да и много таковых мелочей поведал, вроде и не важных, да и не скрываемых, но тем не менее, широко не известных.

Дождь же тем временем лил, то затихая, то усиливаясь, так что ко сну, в каморке, которую на две трети занимало шикарное ложе с не менее шикарной периной, я направлялся хоть и не беспечный, но и не готовый стрелять на любой звук.

Что, к слову, мою ночную гостью и спасло. Впрочем, то, что была это гостья, я в первый момент и не знал, просто из дрёмы меня вырвало поскрипывание двери. Рука рефлекторно скользнул под подушку, к цербику. Но фигура, не видимая во тьме, но прекрасно эфирно ощущаемая, без резких движений скользнула под одеяло, нащупала уд мой, да и стала его с очевидной целью оглаживать.

А почему бы и нет, разумно решил я, ощупав достоинства фигуры, которые меня вполне устроили. И любились мы не раз и не два, причём любовница моя и умением обделена не была, да и страстью. Правда, молчала, даже постанывала без голоса, да и целоваться не желала, при том что в ласках различных мне не отказывала. А перед уходом, всё же поцеловала в уголок рта, да и на ухо шепнула: «спасибо».

Всегда пожалуйста, мысленно ответил я, в некоторой растерянности, хоть и не без закономерного удовольствия, валяясь во тьме. И ведь бес поймёшь, кто это был из девиц, мной видимых, а может, вообще раба какая. Да и бес с ним, будем считать это пейзанским гостеприимством, заключил я, задрёмывая.

На рассвете же меня пробудил стук да барахло моё, просушенное и чистое. Оделся я, явился к завтраку, где меня встретил довольный Изяслав, лапу мне перед трапезой пожавший, да и высказав:

— Благодарю вас, Ормонд Володимирович, за дочь свою, — довольно выдал этот дядька. — Сама присутствовать не может, с Родославом на радостях любится.

— Шта?! — выдал я охеренно интеллектуальный вопрос, оседая от неожиданности на стул.

На что поржавший Изяслав поведал мне за завтраком этакую пикантно-специфическую историю, да и ряд моментов были освещены. Итак, у пейзан, значится, инцест был делом семейным. Впрочем, как и в Полисах, но вот определённый чисто пейзанский признак невместности жития женщин с рабами из этого выбивался. Хотя у нас в Вильно некая купчиха, Клавдия Агафеновна, далеко не страхолюдина и годами не преклонна, имела носимый мускулистыми рабами паланкин, которые не только её носили, но и сношали. Было это скорее экзотикой и эксцентричностью, но и прямого осуждения, кроме излишне показной личной жизни, не вызывало.

Но у пейзан такового не было, что бытием в окружении рабов и психологией полов во многом оправдано. Так вот, детей у Изяслава, причём от рабынь, взятых как наложницы и хозяйки по дому, было десяток. Кстати, описанное житие с таковыми, очень напомнило мне «брак» в Мире Олега, с единственным исключением: возможности изменять «папику» рабыни были лишены, то есть хочешь налево — уходи совсем.

Ну да не суть, из десятка отпрысков после гимназиума вернулись лишь двое, что, в общем-то, во многом закономерно. И жили они друг с другом, детей иметь не могущие, что, кстати, приоткрыло мне ещё одну грань жизни Полиса. Ранее меня не то чтобы смущавшую, но ставящую терапефтов чуть ли не на божественный уровень.

А именно, семьи в Полисах имели по два-три ребёнка, приличным было число три, если воспитывали, конечно. Но и в том, что отдающие чад «на воспитание» службам Полиса женщины рожают, как пулемёт, я закономерно сомневался.

А для вида таковое положение — зло и гибель, если разобраться. Женщина по природе животной должна иметь десяток детей. И из них, не менее половины, а то и более того, умирает. Причём, даже если оба родителя — эталон здоровья, есть немалая вероятность патологий: сие природа комбинирует варианты, мутации, но тут как повернет, полезные они будут или дурные. Соответственно, люди, у коих медицина лишает природу её функции естественной отбраковки, непременно должны поставить её на оздоровление потомства. И вот, мыслил я, что терапефты столь искусны, что генную коррекцию негодящих мутаций проводят.

Но оказалось, что не всё корректируется и не всегда. И Родослав, попавший в шесть лет в гимназиум, от скрытой патологии был излечён. Но генетика была достоверно и неизлечимо больная, так что терапефт осуществил операцию стерилизации, некий аналог вазэктомии. Что и юношу не лишило нормального развития и мужской силы, но вероятность воспроизведения дурной мутации свело к нулю.

В таком разрезе связь единокровных родичей даже в теории не несла опасности, но вставал вопрос детей. Родослав от «ребёнка со стороны» разумно не отказывался, но бытие пейзанское накладывало массу ограничений. Вплоть до попытки девицы ехать в Полис, пытаться завести кратковременный роман там. А тут я подвернулся, да после дождя разоблачаясь, глянулся. В общем, пейзанская запутанная романтика, в которую я, будучи приличным мужем, даже не помыслю, коим органом окунулся.

Ну а отсутствие праздности девицы Изяслав установил поутру, на тему чего его дети-супруги затеяли марафон «отмечания». Бывает же, мысленно обтекал я. Впрочем, если не шаблонами мыслить, причем Мира не сего, а разумом, так и ничего страшного. Правда, закралась мысль нехорошая про моего старшего брата: женским вниманием Энас не обделён, подруг сердешных как перчатки не менял, сожительствовал с ними годами, домашним представляя. Но детей не имел, да и расставался с ними через год-два, а многие среди них — почтенные матроны с потомством ныне.

Впрочем, если всё и так, то дурного ничего, да и я с Эфихосом есть. Будет, кому род продолжить, а совсем на край, есть дядька у нас и сестрица, и братец двоюродные.

В общем, расставался я с Изяславом, благо ливень в ночи закончился, как с симпатией в общем и благожелательными чувствами, так и несколько идущей кругом головушкой бедовой. По дороге ветерок в рожу мне мозги несколько прочистил, так что к Младзечно я подъезжал собранный и работоспособный.

В Полис попал без проблем, в Управу по схеме аналогичной предыдущей, правда, на покушать меня задержаться никто не просил, да и комплиментов несравненности моей не делал.

И добрался часа за три с лишком до Невгина, где схема, также без аварий, повторилась. Там же подъехал в воздушный порт, где каждый уважающий себя Полис имел несколько небольших самолётов, аэронавтами снабжённых, в аренду. Ну а мне большой был и не нужен, так что потратив почти все отведённые мне на поездку средства, закатил я диплицикл в небольшой трюм, да и полетел на погонщике самолёта в Ковно. И тут всё прошло как по маслу, полицейские милитанты в воздушном порту не злобнее привратных в иных Полисах оказались, так что доставил я и последнее донесение.

Вот только подустал я чертовски, так что хоть и в сроки уложился, да и не вечер был, решил отдохнуть. Уж очень насыщенная командировочка выдалась, да и не спал я толком, нужно отметить. В результате, переночевав на остатнии деньги в гостином дворе Ковно, отправился я домой с рассветом, где, в целом довольный по итогам, оказался чуть позже начала дня рабочего.

Завалился в Управе к лешему, где меня сходу встретили очи, злобно вытаращенные, и голос столь злобно-ехидный, что я оторопел.

— Где вас бесы носят, Ормонд Володимирович?! — хамски осведомился начальствующий тип. — В должный срок на службу вовремя явиться не можете? В весёлом квартале загуляли?

— У меня вообще-то доставка, вашим указанием! — ощетинился терниями я.

— Вот именно! Час без малого водитель с самокатом ждет…

Возмущённую тираду его злонравнейшества прервал мой искренний, пусть и не без толики истерики, гогот.

9. Всяческие признания

— И не поведаете ли вы, Ормонд Володимирович, что вас столь развеселило? — воззрился на меня Леший, гневно выпучив очи.

— Доставлены депеши посольские днём вчерашним, — подхрюкивая, ответил я, не в силах окончательно справиться со смехом.

— Бред какой-то, — спустя полминуты разглядывания меня и бряцнутой на стол папки выдал Добродум. — Какого лешего вы до срока этим занялись?

— Так на папке не указан срок отправки, — резонно ответил я. — Вот и рассудил, что срок указан крайний.

— Так вы же к Младену Чёбытовичу подходили, — продолжал фрустрировать леший.

— Точно так, подходил, поведал мне Младен Чёботович, что: «Судами воздушными попутными пользуйтесь, Ормонд Володимирович. Ежели же доставка требует сроков или условий иных, снабжены вы ими будете волей начальственной. Чай помудрее вас там люди пребывают!» — спародировал я занудного формалиста.

— И всё? — требовательно уставился на меня злонравный Добродум, после чего я веско покивал. — Допустим. А далее к чему извивы ваших мыслей привели? — уже с интересом вопросил он.

— Три дня до срока, места доставки не столь далеки. Средств, выделенных на аренду самолёта недостаточно. Составил маршрут, обратился в ведомство довольствия управное, — не стал скрывать я, на что хрюкнул уже Леший.

— Обратились, изрядно сказано. Серонеб Васильевич от придирок ваших злостных доселе каплями отпаивается, подавай вам мортиру осадную, — навёл на меня поклёп Добродум.

— Напраслина, — отрезал я. — Не мортиру осадную, а гаковницу скорострельную. И не выдал оную мне Серонеб Васильевич, хотя сам он уверял, что есть она на складе. А выходит, у него ещё мортира осадная завалялась, у жадины такого — задумался я.

— Бес с ней, с мортирой, — отмахнулось начальство. — Что далее делали?

— Направился в Воранав, доставил корреспонденцию, оттуда путь держал в Младзечно, — продолжил я, но был перебит.

— На диплицикле своём направились? — вопросил Леший.

— На нём, с учётом сроков, средств на аренду недоставало, — ответствовал я. — Потом Невгин, и оттуда, в силу сроков ограниченных, арендовал самолёт, — кивнул я на папку, которую злонравное начальство распахнуло. — Доставил послание в Ковно, переночевал и с первым светом пред ваши очи явился, — принял я вид лихой и придурковатый, испорченный, впрочем, прорвавшимся хрюком.

— Явились, — констатировал злокозненный Добродум, носяру свою в бумаги сувая. — Ночевали и питались где?

— Средств предоставленных не хватало, — выпучил очи я, — окромя дня последнего, в гостинице, постился, — нагло врал начальству я.

— Заметно, — воззрился Леший на щачла обширные мои, пост и истощение ярко демонстрирующие.

Посидел с полминуты в раздумьях, но не удержался и проржался, коротко, но от души.

— И что с вами сделать велите, Ормонд Володимирович? — пристально уставился на меня он.

— Ну, во-первых, задания давая, более развернуто в них посвящать, а не из кабинета зловредно изгонять, — начал я. — Во-вторых, за подвиги мои беспримерные, аскетичные, к экономии для Управы приведшие, да и за дело, до срока справленное, можно мне премию какую организовать, — наглел я. — Ну и в-третьих, денёк отдохнуть не помешало бы, — прикидывал я, на что ещё бы губу раскатать.

— Посмотрим, — фыркнул злонравный Леший, фони отпустив водителя, меня ожидающего. — До завтра отдохните. И запомните, ежели на папке с делом Управы один срок указан, он начала работы с оным. Ежели же крайний срок есть, то две даты будут непременно. Ступайте, Ормондушка-путешественник, — зловредно ржанул он.

Сам ты слово такое, мысленно припечатал я Добродума, впрочем, продолжая мысленно хихикать. И вправду комично вышло, как ни поверни.

День же выходной я решил потратить на встречу с родными, что и осуществил. Вот бес знает, что за отношения у нас сложились, но возникало ощущение, что как в анекдоте: степень сердечности и приязни обратно пропорциональна частоте встреч, причём как для меня, так и для них. В общем, явившись в Тернистый особняк к вечеру, ужин я провёл не без приятности с людьми, вполне мне симпатичными.

А вот после трапезы, уже Володимир цапнул меня под руку, отведя в кабинет «на поговорить», чем, признаться, немало меня заинтересовал. Однако тема беседы оказалась пусть и с семьёй связанная, но довольно скользкая, скажем так.

— Ормонд, вопрос к тебе имею, — начал отец беседу. — Отпустят ли тебя дела служебные на обед званый в солнцадень ближайший, с пяти пополудни?

— Теоретически да, — прикинув, ответил я. — Впрочем, про злонравность начальства своего я упоминал, так что поручиться не смогу. А в чём нужда во мне? Всё же званые обеды более делам денежным подобают, а в делах я вам, отец, не подмога.

— На сей раз не купеческие дела званый обед собирают, — задумчиво ответил Володимир. — Хочу тебя с дочкой друга моего и партнёра, Милорадой Поднежевной познакомить, — признался он в жутком коварстве.

— Кхм, отец, при всём моём к вам уважении, но таковые «знакомства» предполагают связь долговременную, мало не пожизненную, чай, не на концерте и сборище молодёжном каком знакомиться будем, — констатировал я, на что сия сводня мужеского полу довольно покивала. — А возраст мной вы учли? — выпустил колючки я. — А то, что обитаю я в инсуле служебной и менять место обитания не планирую, иначе как на дом свой? И, наконец, я юноша молодой, не нагулявшийся, связывать себя обязательствами, из такового «знакомства» следующими, не готовый?

— Так никто силком же не тащит, — несколько побагровел челом, но помня, что «вышел я из воли», выдал Володимир. — Познакомитесь, может, глянетесь друг другу. Не нагулялся — так бес с ним, какой контракт составим, таково и будет. А ежели сойдётесь, я и семья Сулица вам дом в дар преподнесём, как и средства на обзаведение.

— Дети нужны, — констатировал я. — А Энас, как мне и мыслилось, иметь их не может, — на что ответом мне было молчание, но с выражением физиономии столь красноречивым, что слов и не требовалось. — И вот, рассчитываете вы, отец, меня, жизни не видевшего, окрутить, — констатировал я, на что нахмурившийся Володимир стал наливаться дурной кровью. — Вот только, отец, силой мужской вы не обделены, — тернился я. — Рабу купите, любовницу найдите, да и сотворите чадо или чад, сколь потребно! Меня, в неполные семнадцать годов негоже в сие втягивать, — отрезал я.

— Не могу я, — побагровел челом Володимир.

— Память мешает? Так к медику обратитесь! — злоехидствовал я. — Негоже так поступать, отец. Счастливо оставаться, — сам уже не менее багровый мордой отрезал я, поднимаясь.

— Будешь в солнцадень? — почти прорычал Володимир.

— Служба отпустит — буду, — буркнул я. — И планы ваши, отец, мне не угодны, а что будет — посмотрим.

Вот же сводня злостная, злопыхал я, покидая отчий дом. Нет, его резоны я понять могу, в этом случае всё прозрачно. Да и глава семьи, в её продолжении заинтересованный, тоже понятно. Но это ЕГО дело, его забота и ноша. Был бы мужски несостоятелен — я бы понял, но ведь сам как дéвица ломается, на меня свою головную боль спихивает.

Причём, будь бы чужими друг друг другу, я бы понял. Но тут, если заведу ребёнка, так он мой будет по всему, а главное, в моём понимании! А это воспитание, время немалое на дитя, на девку во всём мне совесть не позволит положиться. А это если не крест, то немалое затруднение в планах моих жизненных. И всё из-за «немогунов» всяческих.

Впрочем, отойдя от гнева праведного через некоторое время, я злопыхать на Володимира если не перестал, то интенсивность полыхания уменьшил. Резоны его понятны, да и вправду, ежели девка окажется ах как чудесна, мне угодна, то и бес бы с ним. Да и по времени, на поисках амурных приключений (которые доселе сами меня находили, не без иронии отметил я) скорее экономия выйдет.

В общем, решил я на гульбище сие коварное всё же явиться. Ну а там — как повернётся, посмотрим.

До седьмого дня седмицы было три дня. Которые у меня ушли как на штудии, так и на две поездки, которые, к слову, штудиями же и были заполнены. Причём Леший морду свою злокозненную, преувеличенно-озабоченную, из окна кабинета являл, якобы в заботе, чтобы я мимо мобиля не промахнулся.

Кстати, довольно любопытным был момент «трудовых традиций», в управах бытующих. И выходило, что ежели ты простой служащий, то срок службы твоей дневной оговорен, договором подтверждён, как и дни выходные. Пришёл, отсидел от звонка до звонка да покинул Управу, хоть всё в тартар сыплется, дело не твоё. Ну а коль потребен начальству, то срок оплачивается сверх, причем, не менее оклада двукратного, но принýдить к работе сверх срока служебного тебя не вправе.

А вот с начальниками выходило веселее. Они отвечали «за результат», соответственно, ежели всё так чудесно и замечательно наладили, что им, положим, на службу являться не надо, так и не являйтесь. Но любой просчёт, ошибка и прочее подобное — их прямая вина. И чем начальник выше, тем область ответственности больше, что и закономерно.

Так что на уровне Лешего вопрос «дня служебного» не стоял, он был на службе беспрерывно, покуда жив и на должности. Естественно, не умирал на службе, тут как раз вопрос организации. Но и графика не имел, а соответственно, и я, как его секретарь «полевой», не имел оного. За сие, кстати, имел оклад содержания денежного повышенный, например, Младен, став главой ведомства, в деньгах как бы не потерял. Продвижение по служебной иерархии ускоренное, тот же квестор, которым я стал «с ходу» — звание среднего политика, даваемое в большинстве своём уже гражданам.

А ещё я утрясал своё «понимание Мира Полисов», которое было подвержено немалым тектоническим потрясениям: от «бандитского одарённого» до садистских шаек. Первое восхищение «разумностью и правильностью» олеговой части меня пропало, так что стал я вдумываться без «розовых очков».

И выходило, что всё равно Мир Полисов устроен разумно, правильно, на благо обитателям своим. Но строится людьми. Откуда и произрастают недостатки пусть и немногочисленные, но как заметные, так и бешено бросившиеся мне в очи на фоне «благолепия в среднем по лечильне». А построить благолепие полное и всеобщее, пребывание на воздусях всевозрадоснейшее с человеками не выйдет. Тут нужны «другие человеки», хмыкнул я, припомнив вечную «беду» власть имущих Мира Олега.

Да и ряд задумок моих, ежели доживу с Лешим злонравным в начальниках, некоторые проблемы решить сможет. Пусть и путём «сожжения живьём заживо», хоть и не ожидал такового, путь и в целом оправданного казнильного зверства.

Так что провел я дни перед обедом званым в тренировках и штудиях. Единственное, в чём справедливость и добронравие, мне свойственные, проявив, так это в явке в ведомство довольствия. Где пристально посмотрев с полминуты на Серонеба, вполголоса озвучил: «мортира осадная», покивал значительно и скрылся, не дожидаясь когда позеленевший и пастью воздух хватающий жадина найдётся, что ответить.

Тоже, кстати, не самая здоровая тяга к оружию, но тут понятно: компенсаторные реакции Ормонда, довольно мальчишеские стремления Олега, да всё это крепко приперчено как пониманием, что в моих реалиях оружие и впрямь жизнь спасает, так ещё с практикой сие подтверждающей.

Но ежели над жадиной-Серонебом поглумиться — дело доброе, то мортиру осадную я брать не буду. Хотя… влезет она в коляску диплицикла, а ежели распорки… На этом мысли свои милитаристские оборвал, а то таким макаром передвигаться я буду вскоре в титане боевом из сказки Мира Олега про мир молотков боевитых. Причём в лавку за хлебушком на ём же, похмыкал я.

В итоге, в день оговоренный помытый и побритый я (последнее меня стало доставать, но редкая белобрысая щетина моя как-то не способствовала растительность на челе отпускать) явился в отчий дом. Гульба и кутёж уже начались, выражаясь в банкетных столах, поскольку сборище не семейное, а более деловое. Отец с партнером своим и женой его на темы некие беседовал, кивком меня соизволив поприветствовать, братья тоже с какими-то домашними гостей беседу вели, выпустив в моём направлении девицу. Что меня окончательно уверило в коварстве немыслимом и покушениях на волю мою злокозненных.

Вообще, подобные «договорные браки» были на удивление распространены, но в среде как раз купцов и ремесленников. И дело тут не столько было в «слиянии дел», которое как раз, согласно законам Полиса, лишь в ущерб пойдёт. Обычно таковым как раз партнёры маялись, когда хотели в надёжности друг друга большую уверенность обрести, становясь родичами в некотором смысле.

И не сказать, чтобы сожительство по расчёту чем-то хуже основанного на страстях было, но и не сказать, что лучше. Тут ведь вопрос в договоре был, который «брак пред богами» в Полисе заменял. А в договоре этом может быть хоть рабское положение для сожителя, например. По крайней мере, теоретически, на практике же связывались договором лишь совершеннолетние, могущие родичей с их коварными планами послать весьма далеко.

Ну а ежели совершеннолетний принуждаем «денежным вопросом» или чем-то подобным, так его это проблемы: в Полисе возможность себя обеспечить у самого криворукого и негодящего есть, так что без куска хлеба, послав своден родных, таковой отказник не окажется. Ну а коль не любо жить трудом своим и на пайке не слишком жирном, значит, продался, а продавшись, что, к слову, в Полисах и не осуждалось, будь любезен договор исполнять.

Так что решил я с девицей, мне сватаемой, как минимум познакомиться: внешне, по крайней мере, девица мне немало приглянулась: этакая стройная (возможно, чрезмерно, видимо гимнастка… а еще отличница, политесса и просто красавица, мысленно хмыкнул я) зеленоглазая овечка. Последнее определение в моём воображении вызвано было тем, что бледно-золотые волосы девицы были мелких завитков, вполне напоминая руно.

— Ормонд Володимирович Терн, квестор Посольской Управы, — щёлкнул каблуками я, склонив голову.

— Милорада Поднежевна Сулица, — ограничилась именем девица, вычеркнув «политесса» из списка своих гипотетических достоинств.

— Милорада Поднежевна, есть у меня предложение, — окинул я округу взглядом.

— Какое же, Ормонд Володимирович? — закономерно заинтересовалась девица.

— Не знаю как вы, а я со службы, — понизив голос, начал я. — И поужинать бы не отказался, но вот оглядите эти взгляды, алкания и вопроса полные, — указал я на и впрямь бросаемые на нашу парочку всяческими родственниками зырки. — Мне кусок в горло не полезет. Да и познакомиться нам не помешает, но без подглядов злокозненных, как я мыслю. Так что у меня есть предложение, — склонился я к ушку собеседницы, на что та, выслушав мои слова, хихикнула и кивнула, заработав в моих глазах как минимум балл.

Так что, совершив быстрый обход родных и гостей и быстро поприветствовав их, поймал я Авдотью, реквизировал у неё поднос и под недоумевающими взорами окружающих учинил налёт на банкетный стол, уставив поднос снедью, да прихватив бутыль вина с бокалами. После чего, вооруженный подносом, с Милорадой, положившей мне ладонь на сгиб локтя, покинул сборище. Сборище от этого офигевало, правда не все: Володимир, сводня злокозненная, незаметно ухмыльнулся, Энас же вообще втихомолку подмигнул и жест восхищённого одобрения показал.

Девица же, несколько раз оглядывалась и от рож ошалевших соизволила пару раз хихикнуть. А покинув гостиную, направился я в беседку сада, благо, денёк выдался вполне пригожий. Где, расположившись и перекусывая, завели мы беседу.

Точнее, через пару минут и колбасок, завёл я, поскольку девица молчать изволила, округу оглядывая и на меня время от времени взоры кидая.

— Признаться, в затруднении я, Милорада Поднежаевна, — прожевав и культурно не чавкая изрёк я. — А потому, спрошу для начала, возможно, не вполне уместное, но как по мне, самое важное. Вам самой то это сожительство возможное угодно?

— Недаром батюшка предупреждал, что тернисты вы, Терны, без меры, — хмыкнула девица. — Вот только не находите, Ормонд Володимирович, что прежде чем такой вопрос задавать, надлежит самому на него ответить?