Прекрасный старый мир

— Нахожу, — признал я резонность высказывания. — Что ж, живу я не отцовском домом, с семьёй связан лишь отношениями тёплыми и узами родства. Нужды в подобном сожительстве и в скором обретении потомства для себя не вижу. Однако, сказать что супротив этого всем конечностями, так же не могу. Впрочем, в последнем случае, я бы и не явился на текущее сборище, — уточнил я. — Тут всё от вас зависит, точнее от того, глянемся ли мы друг другу, — озвучил я охренительно романтическое признание.

— Я, признаться, близкое к вашему понимание имею, — спустя полминуты озвучила девица. — Батюшка предупреждал, простите уж, Ормонд Володимирович, что обильны вы телом непотребно. Так что были у меня мысли, ежели всё так, как изначально представлялось, отчий дом покинуть, — призналась она.

— А есть куда? — резонно заинтересовался я. — Ежели секрет, то неважно, но интересно мне, вы видитесь мне ровесницей моей, то есть ежели и на службе, то недавно. Да и должность при представлении не указали, — напомнил я.

— Секрета тут особого нет, рифмитической гимнастикой я занимаюсь, ещё с гимназиума. Высшей ступени не кончала, — уточнила она. — Но успехи имею, на представлениях гимнастических выступала, как самостоятельно, так и в составе группы, — ответствовала она. — А по возрасту, шестнадцать лет мне в этом октябре исполнится, — призналась она.

Ну, с «гимнасткой» это я точно угадал, отметил я. А рифмическая гимнастика — это близко к художественной гимнастике Мира Олега, да не совсем. Во-первых, она несколько ближе, насколько я понимаю, к танцу. Те же групповые выступления, это скорее балет, правда, более «свободный» в движениях. Да и одиночные туда же. Ну а во-вторых, всё же это состязания гимнастические, где судейство есть и места. В общем, дело у девицы есть, правда, зависящее от прилежания её, да и формы. Так что, выходит, что беременеть со страшной силой у неё намеренья нет. Ну, ежели не пленилась красотой моей и статями до степени такой, что готова всё бросить вот прям сейчас.

— Это выходит, что вы к сожительству с деторождением скорейшим тяги не имеете, — озвучил я. — Ежели не глянулся я вам столь сильно, что голову потеряли.

— Не имею, — кивнула девица. — И вы, Ормонд Володимирович, хоть муж приглядный, но не настолько. И полноваты всё ж, — почти неслышно добавила она.

— А у вас, небось, на примете глиста какая в тунике, точнее, и без неё? — внутренне потешаясь, выдвинул пузо я.

— Не глиста! — гневно засияла глазами девица, узрела рожу мою ехидную, покраснела щеками и выдала: — Вот же терн вы, Ормонд Володимирович!

— Аз есмь, — покивал я головой и колбаской на вилке. — На том и стоим. Ладно, Милорада Поднежевна, давайте думу делать, как нам родичей наших в курс расстройства планов ихних вводить.

— И сразу расстройстве? — возмутилась(!) девица. — Не глянулась вам я?! — обидчиво и на чудо логично выдала она.

— Почему же, глянулись, — прожевав кусок, ответствовал я. — Ну раз уж разговор такой пошёл, смотрите: сожительство сие я обеспечивать службой смогу в полной мере, года два ближайших уж точно. После же, поскольку мыслю будущее своё я в научных дисциплинах, средств станет поменее, но стеснения в еде и первейших нуждах не будет, это я могу твёрдо обещать. Хоть и роскошествовать первое время не выйдет. В занятиях я ваших препятствий не вижу, кроме одного: скорейшего рождения наследника, семья Терн в этом заинтересована, — пояснил я. — Моими же условиями будут пребывание дома в вечернее время, отсутствие отказа в телесной близости, отсутствие любовников и друзей сердешных. В остальном, в ваши занятия лезть не буду, да и поддержу вас по мере сил. Ну и, окромя последней вашей фразы, показали вы себя девицей в общении приятной, разумной, так что, думаю, и для совместного досуга темы и занятия, не только в близости телесной найдём. Ежели устраивает сие — пойдем родных радовать, — развёл лапами я.

Девица на протяжении моего монолога пару раз покраснела, пару раз побледнела, даже разок задумалась, глазки закатив. Наконец, по окончании его, уставилась на меня глазищами зелёными и выдала:

— Не знаю, — что вызвало у меня рожу столь перекошенную, что заторопилась она дополнить свой ответ. — Да погодите вы, Ормонд Володимирович! — чуть не плача, выдала она. — У вас всё просто, а вот я и вправду не знаю. Вещи вы разумные говорите, видно, основательные, но мне-то что делать? Мне вы не противны, но есть… впрочем, бес бы с ним, если что: за два года столь разумных речей от него слышала. Но ребёнок… это на два года от гимнастических штудий меня отвратит! А вернуться к гимнастике…

— Сможете, — равнодушно отрезал я. — Терапефты не столь дороги, да и сам смогу, возможно, к сроку должному вас в форму должную привести.

— А вы одарённый? — удивлённо уставилась она на меня.

— Да, обученный, а не урождённый. Полгода как, — ответствовал я, удивлённый, что столь немаловажную деталь «суженой» не сообщили.

— Это… здорово! — с заминкой на «вспомнить-прикинуть» выдала девица. — А как у вас столь рано вышло? — блестя очами, выстрелила вопросом она.

— За всё нужно платить, ничего не даётся даром, — мудро изрёк я. — Так, Милорада, — решил я перейти на «по именам». — Вздохните десяток раз, подумайте минуту, а потом себе в первую очередь скажите: а оно вам надо?

Девица гримаску скривила, но совету последовала. Правда, думала не минуту — все пять глаза закрытыми держала, временами лоб морща.

— Не знаю, — выдала она, бровь мою глянув и засмеялась. — Видится мне, наверное, ближе к «да», чем к «нет». Но ответить вам точно и наверняка, да и себе, — поправилась она на мою выразительную гримасу, — я сейчас не смогу.

— Что ж, разумно, — признал я право её на размышление. — Примите, — протянул я свою визитку. — В дневное время меня без нужды острой искать не стоит, а вечернее после семи пополудни, по номеру домашнему я почти всегда, ежели службой не занят, доступен. Так что думайте, как надумаете — фоните смело. Ну а нет, так нет.

На этом я прихватил поднос с остатками трапезы и так и не тронутой бутылкой, взял Милораду под руку и отвёл в гостиную. Гости вскоре раскланялись, а Володимир на меня пал и отволок в когтищах своих в кабинет.

— Ну как? — сходу озвучил он.

— Вам, отец, правду или то, что вам слышать угодно? — съехидствовал я.

— Правду давай, — со вздохом буркнул Володимир.

— Правда такова: девица приглядна, в общении приятна, но… не выросла ещё. Бес знает, что и как в семействе её, но не имея глаз, я бы её за девчонку принял, неглупую, но всё же. Да и есть у неё кто-то, вроде друг сердешный какой, — поморщился я. — Впрочем, либо столь же, сколь она, разумом юн, либо ничего, кроме тела, в ней его не привлекает, либо вообще «друг сердешный» он в воображении её. Сказала «подумает», «скорее да, чем нет», но я вам так скажу отец: визитку я ей дал, но фони от неё, я, по совести, не жду. Да и вам давить на партнёра вашего в вопросе этом я бы не советовал категорически: и у него с дочкой конфликт появиться может, без результата притом. И вы через это отношения с ним ухудшите. Вот вам моя правда, — заключил я.

— А ты вырос, значит, — ощетинился Володимир.

— По вашим словам — да, — широко улыбнулся я.

— Бес с ним, — пожевал он губами. — Говоришь, сам не против?

— В рамках с ней оговоренного — нет, но неволить смысла не вижу. Только во вред пойдёт. Да, дитя в условиях поставил, хотя, по совести, след вам своего завести, — высказался я.

На том и распрощались. Седмицу я честно фони ждал, хоть и не особо рассчитывал, ну а по её прошествии и забил на овечку-Милораду.

По службе же, тем временем, дела шли, леший меня слал, как по Вильно, в управы соседние, так и по полисам, причём уже не только с пакетами курьерскими, но и, например, с печатью малой. С правом переговоров, в рамках оговоренного им — свободных. Что, к слову, натуре тернистой моей было более по сердцу, так что щетинился я на оных до последней крайности, преференции для Полиса родного вымучивая. Впрочем, дела эти были мелкими, так что «великим посольским политиком» я не учинялся.

А спустя месяц спустя неудачного «сватовства», вызвав меня пред свои очи злонравные, выдал Добродум такую речь:

— Собирайтесь, Ормонд Володимирович, — оскалился этот начальствующий тип.

— Нас ждут великие дела! — с видом лихим и придурковатым продолжил я фразу Лешего.

— Кхм, возможно, — осторожно ответствовал злонравный Добродум, встряхнулся и перешёл на деловой тон. — Путь наш в Антверпен, на дня три, а через неделю ждёт наш ещё одно путешествие.

— К бриттам, небось, — логично предположил я, на что Леший рожей выразил подтверждение моим мыслям. — И мортиру взять не дадите, — посетовал я.

— Не поможет мортира, — серьёзно(!) выдал леший, ввергнув меня в пучины нехороших предчувствий. — К лешему это, снаряжайтесь, Ормонд Володимирович, в три пополуночи завтра отбываем. Рекомендую поспать, — свернул беседу он.

И что же такое у бриттов творится такое, что и посольство Союз шлёт, злонравный Леший с морды своей змейской спадает, да и вообще? И ведь в управе никто ни сном, ни духом: осторожные беседы свои я продолжил, а всё, что про острова в беседах попадалось, так то, что, мол, козлы они, варвары островные и личности со всех сторон неприятные. И конкретики никакой, ничего и не стрясалось вроде бы. Очень мне сие не нравится, заключил я, подумывая, а не податься ли мне в отставку по состоянию здоровья? Ну или больным, с обострением паранойи сказаться, тоже вариант.

Впрочем, если разобраться, подло сие будет: пусть патриотизмом болезненным ума я не страдаю и даже не наслаждаюсь, но и в кусты бежать мне не след. Не говоря о кресте на карьере, а, возможно, и на пути в Академию.

Так что, ежели злокозненность и злонравность начальства в деле подтвердится, выйду из окна. А до той поры надлежит мне службу честно выполнять, с усердием.

Придя к этому решению, собранный я будильник снарядил, до вечера штудиям предался, да и заснул. А прибыв в должное время к Управе, был прихвачен Лешим на самокате, да и оттащен в воздушный порт.

Судном нашим на сей раз был самый что ни на есть обычный, я бы даже сказал — вульгарный винтовой самолёт, правда, скорее «частного», нежели «пассажирского» типа. Что комплектом пассажиров в двух наших мордах и подтверждалось.

В самолёте я под одобрительный хмык начальства на вполне пристойную кушетку уместился, да и доспал недосыпанное. В Антверпене мы были в семь, точнее, в восемь по-нашему. Но импортные типы изволили пребывать в часовом поясе, от правильного нашего на час отстающем. Как и римляне, кстати, напомнил я себе.

Мобиль нас поджидал тут же, так что к Управе мы направились без задержек и демонстрации посольских грамот, что мысленно отметил я.

Сам Антверпен Полисом был «данским», но пребывал в довольно удачном морском положении, морской торговлей не пренебрегал, в отличие от китобойного и рыболовного промысла, свойственного прочим данским портовым Полисам. В общем, был скорее Полисом-торгашом, нежели добытчиком, что, насколько описывали трактаты, любви данской к нему не добавляло. Что, в общем, очень по-человечески: похожий на тебя, но с малым отличием, более раздражающ, нежели не похожий совсем.

Да и в архитектуре Антверпена царила эклектика, оценил я встречающиеся взору дома и особняки. Даже фахверк готский встречается, что «истинному дану» не подобает.

Впрочем, последние годы, судя по учебникам, отношения наладились, так что в порту Антверпена более половины составляли суда иных данских Полисов. Оказалось, что удобный порт и добрососедство выгоднее бездумного следования «должному путю».

А вот в Акрополе я даже слегка изумился: политические постройки Антверпена не несли элементов эллинической архитектуры, вот просто совсем. Управа, например, к которой подкатил везущий нас мобиль, была выполнена в виде украшенной национальными «округло-данскими» барельефами пятиэтажной избы. Ну не вполне избы, но тупоносая двускатная крыша начиналась с второго этажа, оставляя для пятого совсем небольшой закуток. И ни колонн, ни антаблементов каких.

Впрочем, нетрадиционная архитектура препятствием нашему входу в Управу (ну или магистрат, или авделинг по дански) не стала, так что ведомые нашим водителем, очевидно политиком если и не высокого ранга, то к начальству приближённым, мы без препятствий достигли верхотуры.

В кабинете же начальствующем нас встретил дядька изрядно колоритный: под два метра ростом, здоров, как медведь, пронзительно рыжий. С бородищей, которую я бы назвал купеческой, но не мог, поскольку заплетена она была в могучие косицы.

— Поздорову, Добродум, друже! — пробасил на более чем приличном славском дядька, рванув к начальству моему столь резво, что у меня рука к цербику дёрнулась.

После чего Леший оказался заключён в истинно медвежьи объятия, так что я даже несколько о сохранности жизни его задумался. Впрочем, помирать вроде бы его змейшество не собиралось, так что решил я насладиться представлением.

— И тебе… уф, поздорову, Аскульдр, — пропищал Добродум. — Отпусти, медведь такой, задушишь, — жалко канючил он, на что хозяин, хмыкнув, мощи начальственные освободил.

— Хускарл твой новый? — тыкнул медведь в мой адрес.

— Секретарь, — отрезал Добродум.

— Конечно, а к сбруе оружной он дернулся за чернильней, — заухал дядька. — Ладно, как знаешь, друже. С чем приехал?

— Всё с тем же, с согласованием действий возможных, — ответствовал Добродум, протянув в мою сторону клешню свою коварную, в которую я саквояж и всучил.

— Ну согласуем, никуда не денемся, — пробасил Аскульдр.

— Ормонд Володимирович, — явно затруднился Леший.

И затруднение тут было весьма моему сердцу приятное. А именно, хозяин меня принял и назвал хускарлом, помощником-телохранителем, доверенным лицом Добромира. И сказать, что я там трелл какой поганый, Леший может, он такой. Но меня это оскорбит, как сотрудника, как человека и многое подобное. Да и сам Добродум морду свою змейскую уронит. Да и работать нам с ним, а уж я за трелльство мстю учиню жуткую в страшности своей, и знает его злонравие сие.

Но с другой стороны, изгнать меня из кабинета в текущем положении и не выходит иным, кроме трелльства, способом. Но сведенья обсуждаемые, очевидно, для моих ухов не предполагались. Вот и змеится его змейство, придумывая, как извернуться.

— Не беспокойтесь, Добродум Аполлонович, посижу тут в уголке, ежели уважаемый Аскульдр… — выдержал я паузу.

— По имени зови, Ормонд. Да и по-нашему нарекли, добро сие. Присядь, скоро эль доставят, — широким жестом «разрешил» лешие затруднения хозяин.

Сам Добродум оком своим злонравным повращал, меня оным постращал, но словеса, его распиравшие, проглотил. Присел с хозяином за стол, дождался эля, внесенного вполне приглядной девицей с косами, да подняла наша троица здравицу друг другу.

А вот после начали они с бумагами согласовывать вещи, от которых я малость худеть начал, в смысле самом прямом. А именно, возможная поддержка данскими судами и десантом боевой операции на территории островов.

Вот ведь незадача, у нас тут война на носу, а я усталый, потягивал я вполне сносный эль, приводя мысли в порядок. Впрочем, беседа некоторые мои мысли успокоила.

— И как мы вас вытащим, ежели бритты злонравные законы презреют? — вопрошал Аскульдр.

— А что ты вытащишь, Аскульдр? Кости ломаные или пепел? — злоехидно ухмыльнулся Добродум. — Если пойдут бритты на таковое, то война, и не жить их племени на Земле. А множить жертвы, биясь во врата Лондиниума без поддержки — дело дурное.

— Вот что скажу, друже, и слова мои от всех Полисов Данов. Коли презреют бритты законы и договоры, то не будут даны ждать. Поднимем Лондиниум на меч, никого не дожидаясь. Кости и пепел, говоришь, спасём? Так лучше, чем на поругание оставить. Так Полисам Гардарики и передай, — отрезал он, складывая лапы на могучей груди.

И шла эта беседа часа три, впрочем, больше о включении данов и славян в общую систему оповещения и связи. По окончании Леший бросил «пойдём, хускарл» столь ядовито, что я за целостность пола данской управы опасение поимел. Что прожжет полы у неё ядом добродумским аж до ядра земного.

В мобиле Леший молчал, листал бумажки. Добрались мы до гостевого дома, в нумер поместились, после чего бросил на меня начальник злонравный взор, тяжестью планете подобный, обеспечил приватность разговора и, дергая веком вопросил:

— И как ваше поведение понимать прикажете, Ормонд Володимирович?

— Прямо и как есть, Добродум Аполлонович, — по-доброму улыбнулся взявший себя в руки я. — Мне вам устав Управы напомнить требуется, как секретарю?

— Не требуется, — скрежетнул зубом Леший.

И тут дело вот в чём. Будучи секретарём, я приносил присягу несколько более жёсткую, нежели прочие служащие. По сути, получая «допуск до тайн» уровня самого Лешего. И ежели его «секретские танцы» были хоть и некрасивы, но оправданы на «испытательском сроке», то творимое ныне — прямое нарушение устава себе в угоду. Как минимум потому, что ежели Леший помрёт, от избытка яда внутреннего, например, то в Полис я доставлю слова его и собеседников.

— Ситуация нестандартная, требований к секретности требующая беспрецедентных, — скорчился, как от зубной боли, Добродум. — И перед отбытием я бы вас спросил согласия на поездку, без санкций служебных, — невесть с чего дополнил он.

— Добродум Аполлонович, я даже говорить не буду, что вам коллегия гражданская скажет насчёт «секретности поперёк устава», — начал было я, но был перебит.

— И не скажете, с санкции президиума коллегии сие, — оскалилось начальство. — Ладно, слушайте уж, уж лучше сам скажу, чем надумаете невесть что. Правда, сомневаюсь я, что возможно больший бред умыслить, чем есть на деле, но в ваших талантах не сомневаюсь. В этом году все Полисы на островах стали бриттскими. Организована некая Уния Бриттских Градов, в которую, помимо всех Полисов островов, входит часть полисов заокеанских и Африканских, пока лишь на бумаге, впрочем, — выдал Леший.

А я сидел, как пустым мешком из-за угла в темноте приголубленный. Через полминуты подобного сидения я раззявил пасть и изрёк плоды своих размышлений:

— Пиздец, — на что Леший покивал злоехидно. — Так, погодите, Добродум Аполлонович, так какое, к лешему, посольство? Договор нарушен, нам-то что там делать, кроме как помирать героически, в смысле, как идиоты последние, — уточнил я на всякий.

— А вот тут, Ормонд Володимирович, самая суть кроется. Бритты на полисы Альбы и Эриннах… не нападали, — припечатал он. — Те сами, своей волей в эту Унию вошли, в чем нас послы их заверили, и при проверке пристрастной, кроме пыток, не врали, — подытожил Леший, любуясь моей перекошенной рожей.

Это пиздец в кубе, уже мысленно заключил я. Те, кого экспедиционные корпуса полисов силой и с жертвами удерживали от резни бриттов вплоть до младенцев, встали под их руку? Простили за пару сотен лет, притом что старики у них найдутся, что поля скелетов у Полисов помнят. Меня, к делу непричастного, фото в учебниках пробирали, а тут просто забыли?

— Бред какой-то, — выдал экспертное заключение я. — Как такое вообще может быть?

— А никто не понимает, — ухмыльнулся Добродум. — Бритты посольство принять не отказались, но лишь одно, в знак «доброй воли». Секретность понятна? — бросил он.

— В общем — понятна, — кивнул я.

Известие такое поднимет в полисах волну среди граждан и подданных. Причём такую, что война будет неизбежна: никто в «добровольность» не поверит. В общем, либо бриттов воевать, либо очень большие неприятности почти во всей ойкумене.

— А в частностях, уж простите, Добродум Аполлонович, но не видятся мне бритты столь большой проблемой, чтобы столько Полисов опасности подвергать. Ввести силы милицейские, проверить, проконтролировать, наказать, если потребно будет, — высказал свои мысли я.

— Вам не видятся по молодости и глупости, — злонравно изрёк Леший. — А вот если подумаете, что сеть полисов, две сотни лет находящаяся под угрозой, реальной и подтверждённой, абсолютного уничтожения измыслить может.

— Вульпес лагопус, — уже без мата выразился я. — А прознатчики Полисов? Ну бред же, не могли мы их без присмотра оставить?

— А нет у нас более на островах прознатчиков. Ни у одного Полиса, из всех с кем связь держим. Извели, поймали, бес знает, — развёл он лапами. — Может, и не всех, но купцов к себе бритты не допускают, на подходе тормозя. Сами лишь караванами немалыми с судами военными плавают. Эфирофоны молчат, а их «унийцы» из приставших Полисов рассказывают бредни столь экзотичные, что и говорить не хочу.

— И всё равно вы леший злокозненный, — определил я суть начальства. — Скрывать-то смысл какой был? Ясно же, что не побегу на площадях Вильно, да и не Вильно, орать о бриттах злостных.

— А потому, что выбор вам хотел дать, — ехидно ответствовал злонравный Добродум. — Спросил бы перед отбытием, да и оставил вас в Вильно, если что. А вы любопытством неуместным…

— И что бы вы спросили? Я еду к бриттам, а ежели не хотите, можете не ехать? — захлопал я ресницами. — Ой, простите Добродум Аполлонович, ошибся: на островах помереть можно, так что, ежели не желаете помирать, то не поезжайте. Пустое это, — констатировал я.

Леший зёвом своим похлопал, но что изречь, не нашёл, так что махнул клешнёй на мою персону. А я с прискорбием констатировал, что мортира тут и вправду не поможет. Да и вообще, лучше не думать, что злокозненный бриттский гений мог за пару сотен лет измыслить. Вот так аукается «милосердие» предков потомкам. Срыли бы Полисы бриттские, да даже без геноцида, до основания. Раскидали бы молодёжь по Полисам — и всё: нет через поколения народа такого, бритты. А сейчас… не уничтожали Полисы друг друга. Нет такого понятия как противовоздушная оборона. А смертники с бомбами? А болезни в руках сотен умелых терапефтов?

Нет, ежели уж упереться, то ежели бритты чего-то совсем ядовитое не измысли, то Полисы победят. Пирровой победой. Ну леший даже с ним, если не умыслили по примеру Мира Олега бомбы синтеза ядерного. Хотя сам синтез и распад уже полсотни лет как известен, но используется более в науке, нигде больше не пригодился. Да и положим, с болезнями терапафты мира справятся. Но не один и не два Полиса бомбардировкам будут подвергнуты да атакам смертников. Миллионные жертвы, даже ежели бриттов не считать. Так что, как ни крути, а такой победы избежать лучше… Или это оттягивание решения проблемы, как тогда, пару сотен лет тому назад?

Нет, понятно что я-то ни беса не решаю, но вопрос этичности, оптимального решения и разумности меня волнует. А выходит так, что на нашем посольстве лежит миссия такой важности, что в кусты я не сдам, даже если возможность будет. Может, хоть чем пригожусь, потому как решается вопрос, быть ли жертвам миллионным.

И тут я сам себе пулю в башку пущу ранее, чем откажусь в такой ситуации помочь, хоть чем смогу. Нет, ну если бы только бритты, я бы ещё посомневался. А поскольку не только они, то и сомнениям места нет.

А вот если подумать, мог леший злонравный мне шанс «из окна выйти» таким макаром подстроить? Мог, злокозненен и злонравен поскольку. А реакцию просчитать? А ведь также мог Добродум Аполлонович, он такой.