Прекрасный старый мир

— И какого лешего эти трущобы вообще терпят, — пробормотал я себе под нос.

— Структура Рима такова, что менять что-то местные политики видят опасным, — ответил Леший. — Это и на жителях отражается, этакий «застрявший в истории» Полис. Уже с сотню лет, с учётом разработок биологов, Рим может себя прекрасно обеспечивать, например. Либо разрастись и заселить трущобы, но детей мало, приток населения идёт от «недовольных» из других Полисов. А к самообеспечению у римлян нет стремления, скорее тому сопротивляются. Ладно, Ормонд Володимирович, собирайтесь. Я же с добытыми вами бумагами пока ознакомлюсь, — направился он к сейфу, — да и отправимся домой.

— Неделя же? — уточнил я.

— А зачем нам тут неделю пребывать? Вопросы посольские решены, соответственно, ничего нас тут не держит, — озвучил Добродум. — А вообще, ваша претензия об информированности вас на тему агентов, имеет обоснование. В рамках Рима, — уточнил он, — да и есть несколько близких по бардаку Полисов.

— И каких же? — заинтересовался я.

— В основном, заокеанские Полисы. Кто их основал, сами знаете, — на что я покивал — в основном молодежь, с не самым лучшим образованием и мыслями, что «они знают, как лучше». — Ну вот и творится там, хотя, нужно отметить, далеко не везде, бардак почище местного.

Собственно, собирать-то мне особо ничего не надо было, тут скорее Добродума, погрузившегося в бумаги, ждать пришлось. Так что пробежался я по лавочкам гостиного двора, накупив гостинцы родным, да и отправились мы с Лешим в воздушный порт. И довольно любопытным был способ, которым мы добрались до Вильно: Добродум нанял небольшой курьерский самолётик на четырёх человек практически без груза.

Меня сначала удивил, даже несколько насмешил вид серповидных, многолопастных пропеллеров. Однако, доставил сей самолётик нас в Вильно за три часа, что, учитывая расстояния, выдавало скорость если не фантастическую, то крайне высокую. Как мне ранее казалось, для винтовой авиации недостижимую.

В самом же Вильно, тотчас по прибытии в Управу, Добродум осуществил свою угрозу, то есть призвал Артемиду и отдал меня ей на растерзание. Растерзание проходило в тёплой, дружественной обстановке, в трапезной Управы. И, кстати, демонстрируя высочайший профессионализм гетеры, никак не касался происшедшего: просто беседа на отвлечённые темы, вроде той же истории и диплициклов, знакомство с которыми Артемида явила отнюдь не поверхностное.

И лишь её же наука и пристальное вдумывание позволило в части абсолютно невинных вопросов выявить диагностический подтекст. Причём уверен, что лишь в малой доле их. А по окончании трапезы Артемида поставила вердикт, что жить буду. А насколько недолго и хреново, зависит от меня.

— И учтите, Ормонд Володимирович, эмпатия у вас ослаблена. Что в текущих реалиях вам благо, но знать, обращать на это внимание и при нужде нивелировать последствия вам надо, — подытожила гетера перед прощанием.

Возможно, и так, рассуждал я, распрощавшись с дамой и бредя, направленный злонравным Добродумом, в близлежащую лечильню. Жизнь Ормонда, самограниченная в социальных проявлениях, развитой эмпатии не способствовала. А Мир Олега тем более, дегуманизация там — проблема не только «правящих кругов».

Впрочем, «ослаблена» не значит «отсутствует», до патологии не дотягивает. А эффекты оной имеют как отрицательные, так и положительные моменты. Но про внимание Артемида верно сказала, подытожил я.

В лечильне же осмотревший меня терапефт (за счёт Управы) совершил над рубцом эфирное воздействие, да и обозначил необходимость показаться перед ним через седмицу. Тут, кстати, сыграло роль эллиническое отношение к красоте телесной в Полисе: губы на пол лица не надуют, но очевидные изъяны внешности понимались болезнями, излечения требующими.

Отчитавшись перед злонравным начальством о деяниях своих, я был с миром отпущен, аж на трое суток. Это, выходит, ежели я, например, голову потеряю, мне седмицу отдыха предоставят, не менее, оценил я.

Впрочем, время было уже совсем позднее, так что я, переночевав, с раннего утра отправился к родным. Одарив гостинцами, моя загадочная персона бровями шевелениями и видом таинственным отца от поездки по делам отвратила, так что дела были сброшены на старшего братца, а меня Володимир завёл в кабинет, усадил и требовательно уставившись вопросил:

— Что сказать хотел, Ормонд?

— Слышали ли вы, отец, о новинке воздухоплавательной, супницы некие, появившиеся лет пять назад? — вопросил я в ответ.

— Слышал, да негодящее дело. Дорого, да и скорость невелика, — отмахнулся Володимир, снисходительно уставившись на меня, да и откинулся на спинку кресла.

— Невелика, говорите, — протянул я. — Вот только в Рим я попал за ночь. И совершает Спорый, аэростат, на котором я прибыл, рейс от Вильно до Рима за сутки в оба конца. При учёте разгрузки, притом. А везёт он тысячу четей веса, — веско подытожил я.

— Погоди-погоди, — нахмурился отец. — А не ошибся ли ты? Приглашал меня Всеслав Ложка, академик наш, на демонстрацию, припоминаю. Энас заместо меня был, да говорил, что негодящая задумка.

— Прототип, небось, был, — высказал предположение я. — Либо денег не хватило, либо специально скрывал, желая сливки снять. Странно, но ежели учёный в партнёры дельца хваткого заимел, вполне возможно. Полис в торговлю сверх нужного не лезет, а ныне выходит, что снуют эти супницы не первый год по маршрутам дальним. Скорость у них около двухсот вёрст в час, расходы на топливо — слёзки. Вот и посчитайте, отец.

Нахмуренный Володимир погрузился в расчёты, а по мере их ощутимо мрачнел. Очевидно, что «ложкина компания» не то, чтобы скрывала, просто подобрала такой вариант торговли, чтобы местные купцы просто не замечали её. Но шила в мешке не утаишь, соответственно, развитие сей техники ознаменует новую эру грузовых перевозок. Все достоинства транспорта наземного пропадут, отдав ему роль работы «в окрестностях Полиса». А всё что сверх — ляжет на тарелкину тягу, чистая выгода.

Наконец, нахмуренный Володимир открыл шкап, достал некую папку с бумагами, почитал. Совершил звонок по фони, интересуясь расценками. Уставился на меня, привстал, да и поклонился, не в пол, но довольно глубоко.

— Благодарствую, сын, что не забыл семью и дело семейное. Не знали толком, да и не задумывались. Могли таким образом до разорения полного дойти ко времени должному, — выдал он.

— Ну, несложно сие мне было, — несколько смутился я. — Вот ещё что, отец, пришла мне идея, — сделал паузу я, дождался одобрительного кивка и продолжил. — Ежели в супнице той, вместо лепестков гондолы грузовой приспособить пол надёжный, с прозрачными проёмами, да каюты пореспектабельнее сделать…

— То долю между самолётами быстрыми да аэростатами роскошными урвать можно, — сообразил отец. — Дельно, вот только дело-то незнакомое, — констатировал он, на что я плечами пожал — о семье заботу проявил, сообщил, что знал, а дело дальше не моё.

А вообще, рассуждал я, уже покинув отчий дом, борьба с «сверхбогатством» в Полисах построена на диво разумно. И не столько даже в «сверхприбылях». Дело, они дело такое, ситуативное и налогами решаемое. А именно в консолидации в одних руках излишних средств. Дело-то не столько в том, что «жалко», просто деньги Полиса не резиновые, никто «печатный станок» не включает, зачастую дефляция наблюдается. А после скопления прибылей в одних руках, пусть и прибыли не сверх, определённая сумма начинает «исчезать» из экономики Полиса. Не наест и не нараскошествует оборотистый купчина столько, сколько получать будет. В дело вложит — так опять же, от дела оного лихва ему пойдёт, увеличивая конечную сумму прибыли, выводя её из экономики Полиса.

Ну а если копит, в других Полисах тратит, или там же дело открывает — это уже вопрос непринципиальный. Из ограниченного финансового благосостояния Полиса сумма уходит, понижая купно благосостояние прочих жителей, не участвуя в экономической жизни.

А основой этой борьбы был «налог на наследство». Хоть наизнанку вывернись, но мытари извернутся, проверят, да и отнимут при передаче до восьмидесяти процентов наследуемого. Да и собственное дело наследователя (если имеется) проверят, да в наследство, буде так будет, зачтут. Вроде и раздражать должно, мол, как же так, для детушек. А вот для социума выходит благо: то же наше семейство в торговле три сотни лет подвизалось, каждый новый глава семьи начинал в условиях стеснённых, талантом и оборотистостью благосостояние поднимая.

Что и семье на благо: не было негодящих, ленивых глав и прожигателей. Да и Полису пользу несло: товары доставлялись, быстрее, качественнее, дешевле. Повышая благосостояние жителей в целом.

Хотя к самому «институту семьи», нужно признать, философия Полисов относилась не слишком тепло. Не гнобила, но и не поощряла: желают разумные совместное хозяйство вести и детей воспитывать, никто препятствий не учинит. Но и ответственности с них за ошибки, просчёты и преступления никто не снимет. Собственно, прикидывал я, второй шаг пути «единого человечества», первый же с «я» на «семья». А в Полисе семья до оного и разрасталась, в идеале, конечно, но всё равно, довольно близко.

Так, за мыслями философическими о природе Мира, да штудиями своими (похоже, что пожизненными, что, по совести, скорее радовало), провёл я отведённые мне «дни свободы». Явившись же к злонравному Добродуму на расправу, я закономерно был обрадован работой тяжкой, причём морда начальства змейская выражала предвкушение моих неисчислимых страданий и возмущений.

— Вот таким вот образом, Ормонд Володимирович, — ехидно витийствовал Добродум, поведав, что я теперь «курьер и ВрИО».

— Ну, сие известно мне давно было, — с улыбкой светлой ответствовал я. — А что ранее не поведали, так возраст у вас, Добродум Аполлонович, такой, — сочувственно покивал я антикварным мощам начальства. — Впрочем, вопросы у меня есть чисто технического толка, — деловым тоном продолжил я, пока меня на хрен не уволили, а то подёргивающееся веко Лешего на это намекало.

— Задавайте, — буркнул уязвлённый Добродум.

— Средства достижения мной Полисов, снабжение и прочее. Каковые ресурсы управа мне в решении дел… — недоговорил, но отчётливо намекнул на «ваших», — представит?

— От дела зависимо, сроков, важности. На самолёт личный и дюжину секретарш весёлых не рассчитывайте, — пытался отыграться злонравный начальник.

— От вас, Добродум Аполлонович? — аж изумился я. — Так был я у медика недавно, да и Артемида Псиносфеновна проверяла, — ехидно напомнил я.

На что леший злокозненный мне папку всучил, да из кабинета выпроводил. Ну, полноценная трудовая деятельность началась неплохо, заключил я, с всученым мне ознакамливаясь. И выходило, что Леший мне всё же гадость учинил: Полис назначения не один был, а несколько. И хоть задача состояла во всего лишь передаче ряда бумаг «из рук в руки», как пугательно уведомляла папка, да и Полисы относительно близлежащие, мотать меня должно по траектории сложной и хитро вывернутой. Невгин, Маладзечно, Воранав, а вдобавок, Ковно. Всё вроде и недалеко, но выходил этакий полукруг на восток, притом что Ковно совсем на запад. И сроки не сказать, что щедро отпущены, заключил я уже в библиотеке Управы, затребовав себе карту. Сами-то Полисы я знал, но вопрос дорог был досконально неизвестен. Хотя со столь злокозненным начальством мне не помешает не диплицикл, а самолёт лёгкий.

Впрочем, на таковой у меня денег не наберётся, так что надо думать, как до целей моих добираться. Ну, положим, с Ковно понятно, в этом случае воздухом, причём, наверное, в последнюю очередь, из Невгина. Бес знает, есть ли рейсы между ними, значит арендовать лёгкий самолёт придётся, но и претензий в «растрате» мне никто не предъявит: уж больно сжатые сроки.

А вот от Воранава на юге до Невгина на севере, через Маладзечно добираться землёй надо. Тоже вопрос, как? Диплицикл, конечно, романтика и всё такое, но я себе зад собью, невзирая на гладкость трактатов. Да и вопрос пейзан всяческих не вполне ясный. На караваны-то без охраны и яровиков или паровиков они временами нападают, это факт, в семействе моём известный. Но вот с путником одиноким неясно. Вроде и не тати озверелые какие, а вроде и шут знает.

Поняв, что вопрос сей требует разъяснений, после некоторого обдумывания решил я навестить предшественника по должности моего, Младена. Пусть не самый приятный человек, но таить важные знания не будет. А уж там посмотрим, трясти ли из Серонеба Васильевича гаковницу скорострельную, или бонбами ручными обойдусь, хмыкнул я.

Да и вообще, по всему выходит, что опять злонравный Леший мне проверку учиняет, думал я по пути. Уж не знаю, на кой бес это ему, но мнится мне, что с частью, если не со всеми, доставками курьеры управы бы справились, исправно по полисам путешествующие на попутках воздушных.

В ведомстве, подчиненном моему предшественнику, орднунг творился столь образцовый, что закралась у меня мыслишка Младена как-нибудь извести. Уж больно застроенные были сотрудники, так что избавление от чудовища формализма, Младеном рекомого, виделось не столь преступлением, сколько актом человеколюбия. Впрочем, по здравому размышлению, решил я путь душегубца себе не торить, глянул жалостливо на чиновников тихих, посочувствовал им мысленно, да пред очи Младена явился.

Последний мордой своею заносчивой меня впечатлять тщился с минуту, но не преуспел, после чего сообщил, что пользовался в путешествиях своих попутной авиацией. Кроме случаев срочных, отдельно оговариваемых, с транспортом, под них выделяемым. Чего и мне желает, вместо глупостей, мной удуманных. Так что распрощался я с Младеном в твёрдой уверенности, что леший злокознен, злонравен и глумливую проверку мне учиняет.

Потому как нет между Полисми столь активного воздушного сообщения, чтобы в срок оговоренный уложиться. А бумаженция денежного довольствия лишь один перелёт прямой аренды покроет, что меня к диплициклу возвращает, тут даже мобиль не арендуешь, что с возницей, а уж тем более без оного.

Ну и леший с ним, расстояния не велики, снаряжусь, да и доставлю всё в срок, решил я. Впрочем, гаковницу мне жадина-Серонеб опять не отжалел, даже папкой с листами помахивание не помогло. Разтрясся он лишь на пару бонб ручных, и то лишь после часа взывания к совести гражданской и нудежа. И выделил их в стиле «на, только отстань», жадина скупердяйская, негодовал я, снаряжаясь в поход.

Эфирострелы прихватил, панцирь новый, выданный взамен старого безропотно, что хоть в чём-то жадину складского оправдывает, надел, да и отправился в Воранав.

По дороге, несколько смирившись и отойдя от всеобщего гадства, змейства и прочих нехороших качеств, я с положением своим смирился, даже от дороги начал известное удовольствие получать: поля, стада всяческие пасутся, солнышко светит. И колдобин не намечается, так что лепота, не сказать, чтобы полная, но вполне чувствительная. Да и, прикинул я маршрут, ежели задержек не учинится, то могу в пару дней управиться, даже до срока отмеченного.

Доехал до заставы милитантов с владениями Полиса Воранава, который, по предъявлении бляхи посольской, преодолел (к своему некоторому удивлению) без расспросов с пристрастием и досмотров каких. А вот далее я несколько напрягся: чай, пейзане «наши», изредка видимые — бессребреники и милые люди. А вот импортные все поголовно тати, душегубы и личности, со всех сторон неприятные. Не факт, конечно, но ожидать такового стоит, как и к оному готовиться.

Однако опасения были если не беспочвенны, то в какие-то меняпротивные деяния противных пейзан «не наших» не вылились. Несколько встреченных явно преступных типов из пейзан проводили тихо шелестящий диплицикл взглядами, один даже клешнёй своей злодейской помахал, несомненно, тая коварный план меня поймать, обездолить и пустить на удобрения.

Да и патруль милитантский, мной на подъезде к Полису назначения встреченный, злодейств, к удивлению, не учинил, а водитель паровика военного даже лапой изволил мне помахать.

Были мысли, что бдительность усыпляют, злодеи импортные, но по здравому размышлению я решил несколько расслабиться, а то накрутить себя мог до того, что поприветствовал бы, положим, парочку какую, в придорожных кустах любящуюся, за стоны неуместные бонбой. Вопрос же «хто тут?» опосля её задав.

Застава на въезде в Полис встретила меня местными милитантами, на бляху прореагировавшими сообразно коллегам своим, да ещё и дорогу до Посольской Управы указавшими.

Проехав до Акрополя по Полису-соседу, отличий стилистических или архитектурных я не углядел. Да и люди, в целом, были ликами и типажом схожи. Акрополь же вообще один к одному, за исключением типа зданий. Посольская Управа, например, в которую вёл мой путь, более Большой театр напоминал, как портиком входным, так и основным зданием, прямоугольным. Да и венчал его скатный антаблемент, без колонн, впрочем.

Проникнув внутрь, я представился, бляху продемонстрировал, но был проверке подвергнут более пристрастной, что и логично. А после предъявления грамот меня некий служитель до адресата и сопроводил. Передав пакет, я вознамерился отклоняться, но был остановлен:

— Отобедать не желаете, Ормонд Володимирович? — вопросил меня пожилой дядька, без усов, со шкиперской бородкой.

— Благодарствую, Мстислав Лихоимович, — ответствовал я. — Но труды мои не завершены, так что ждёт меня дорога.

— Весьма похвально, — покивал дядька. — Счастливого вам пути, в таком разе.

— И вам счастливо оставаться, — ответно послал корреспондента я.

А на выходе до меня достигло бормотание вполголоса: «вот откуда такие юнцы берутся? Упорен, трудолюбив, явно в службе рьян… Не то что мои олухи…», философически вопрошал у потолка посольский чин.

А не гадок ты потому что, непременно злокозненен и не злонравен, да и вообще не гадкий леший, мысленно ответил Лихоимычу я, спускаясь к диплициклу.

Местные политики коня моего железного не свели, чего я втайне опасался, так что оседлал я его и направился в полис за номером два моего списка, Млаздечно.

Полис я покинул без забот, а вот в дороге случилась не то что авария, но неприятность. А именно, налетел порывистый, шквалистый ветер и из каких-то недр небесной канцелярии принёс весьма поганого вида, мокрости, а главное — температуры, дождь. Холодно, девица продажного поведения, констатировал я, слегка подмоченный на обочине. Древо мной облюбованное защиту давало весьма условную, но лучше, чем ничего, а я пребывал в сомнениях.

Просвета в свалившихся на мою персону тучах не наблюдалось, похолодало градусов до дюжины. Ежели я путь продолжу по мокрой брусчатке, то авария может учиниться и в самом прямом смысле. Да и сколь бы неспешно я ни ехал, простыну непременно. С другой стороны, торчать под древом этим мне тоже не резон: пусть и не быстро, но тоже намокну, продрогну и заболею. Да и вообще, смех смехом, а так и помереть от холода можно, промокнув и переохладившись, как ни абсурдно сие в начале сентября.

Так что, выходит, надо мне ехать, неспешно и аккуратно. Потому как мокнуть и простывать на месте гораздо глупее, нежели творить это по делу. А выбора иного у меня и не наблюдается, печально заключил я. И вот, только я вознамерился последовать своему скорбному пути, как к дереву моего пребывания подкатил велосипед с парнем, примерно ровесником. Нахлобучен на него был свободный капюшонистый и прорезиненный плащ, объект, на текущий момент, моей жгучей зависти, да и укоров себе. Вот стоит-то, небось, ежели не копейки, то вполне подъемно, мог бы и подумать, мысленно стучал я себя по бестолковой башке.

Тем временем тип в плаще окончательно приблизился и, слегка поклонившись, выдал:

— Поздорову вам, путник. Звать меня Родослав Бульба, наследник почтенного Изяслава Бореславовича Бульбы, — произнес ровесник с таким пафосом, будто представлялся наследником Цезаря пред Сенатом.

— Ормонд Володимирович Терн, посольский служащий, — не стал я, с одной стороны, скрывать своей природы, но и мудро не уточняя «а с какого я Полису-то».

— Ормонд Володимирович, почтенный отец мой вас углядел и приглашает переждать ненастье в нашем особняке, — выдал сей Родослав из рода всяческих — славов.

— Признаться, Родослав Изяславович, планировал я продолжить путь свой, — решил не связываться с «пейзанским гостеприимством» я.

Ну реально, этот паренёк один, не агрессивен, скорее доброжелателен. Да и «по отчеству» ему мёдом по сердцу, аж надулся. И в округе никого нет злоумышляющего. Но вот ехать в подворье какое пейзанское у меня желания точно нет.

— Не годно это, — помотал собеседник башкой под капюшоном. — Ливень лишь усилится, да и хляби как бы не до завтра разверзаться будут. Так что не обижайте отказом, да и о себе подумайте, — довольно резонно озвучил вьюнош.

Это да, оценил я всё усиливающуюся капель. Вот незадача-то, но видно, и вправду гостеприимством придётся пользоваться. Во-первых, я таким макаром реально помереть могу, по дури своей. Во-вторых, хоть и безоговорочно доверять нельзя, да и ушки на макушке держать надо, но всё же вероятность поголовной пейзанской кровожадности и душегубства крайне мала. Да и в-третьих, ежели я второй пункт исполню, то и при злокозненности опасность не столь велика. Я одарённый, оружием обвешанный (недостаточно, посетовал я о зажиленной скорострельной гаковнице), а одарённые среди пейзан… А вот шут знает, а я нет. Есть они или нет их. Прискорбно мало я о бытии «вне Полисов» осведомлён, а гимназиум такового и не давал.

Но в любом случае, мне мокро, холодно, а предлагают тепло и сухо. И гордо помирать к бесам я не собираюсь, заключил я, принимая приглашение. Родослав на это кивнул, велосипед оседлал, да и поехал вперёд, а я за ним. Промок до костей, хорошо, что пейзанское обиталище было недалеко, полверсты взад, да с версту от тракта.

И, кстати, назвать «избой» сии хоромины язык бы не повернулся. Здоровенный особняк, частично деревянный, не считая окрестных хозяйственных построек, немногим ему в размерах уступающим. Полагаю, сараи для техники да хлева-зверинцы, а сам особняк был раза в полтора поболе, чем наш, Тернистый.

А после входа на меня накинулась полненькая и приглядная молодуха, лет чуть за двадцать, с оханьями и причитаниями принявшаяся меня разоблачать, на что провожатый взирал с ухмылкой добродушной. Впрочем, когда руки свои она к перуну потянула, я её отстранил, эфирострел с кобурой снял, да и положил на приступок недалече, как и папку, цербик да обоймы запасные. Девица замялась, но её прервал голос.

— Оставь, Ванда, служебное сие у гостя, — раздался бас, и явился дядька лет сорока на вид, гладко выбритый, в компании девицы лет девятнадцати, одетой явно «побогаче» встречающих.

— Отец мой, почтенный Изяслав Бореславович Бульба, — изрёк мой сопровождающий. — А так же сестрица моя, Ксения Изяславовна. Ормонд Володимирович Терн, политик посольский, — отрекомендовал он меня родным.

— Добро пожаловать, Ормонд Володимирович, в дом наш, — выдал дядька. — Банька нагрета, так что не сумлевайтесь, разоблачайтесь да отогрейтесь. А после поснедаем да побеседуем. Нечасты у нас гости, — улыбнулся он.

Ну, в целом, не помешает, решил я, разоблачился, да и последовал, хлюпая ногами мокрыми, за Вандой. Благословляя папку водонепроницаемую, а то довез бы я послания в виде каши бумажной. На вес их адресатам отмеривая, ухмыльнулся я. Вообще, несколько я успокоился: одарённых, в немалом числе эфирных возмущений от людей в округе, не наблюдалось, так что всё не столь страшно. А травить меня… ну, скажем так, этика славская травлю гостя чуть ли не за тягчайший грех почитала, тут тать безжалостный, и то подождёт, пока гость дом покинет, только потом по маковке отоварит. Не гарантия, конечно, но наука Артемиды в лицах встречающих точно коварства и злостности не выявила, скорее, интерес доброжелательный. А в лицедейство злонравное высочайшего уровня этих аграриев я не верю. Так что отогреюсь, перекушу, да подожду. Может, ливень кончится, да и избегу я ночёвки. Ну а нет так нет, всё одно деваться, кроме как под ливень, некуда.

Попарившись и помывшись, был я в тёплый халат облачён, да и препровождён в трапезную, где пребывало всё семейство. Провожатый мой вид имел несколько потерянный, но не огорчённый, радостный скорее. Сестрица его несколько взоров исподтишка на меня бросила, а сам отец семейства довольно восседал во главе стола и с улыбкой предложил угощаться. Трапеза была обильна, да и, прямо скажем, вкусна. А после чая нас покинул Родослав, да и сестра вскоре упорхнула, так ни слова не сказав.

— Не откажитесь старика беседой развлечь, Ормонд Володимирович? — вопросил, поднимаясь, Изяслав. — Да и медку нашего семейного отведать, — улыбнулся он.

— Беседой не откажусь, — ответствовал я. — А вот с хмельным увольте, Изяслав Бореславович, не любитель.

— Значит чайком развлечётесь, али кофием, — заключил он, жестом приглашая меня за собой.

— Кофием развлекусь, вот только и к вам вопросы имею, — озвучил я, пояснив на вопросительный хмык. — Я, признаться, прискорбно не информирован о жизни аграрной. В гимназиуме нам по биологии знания давали, о важности, отборе, селекции, но вот о бытии аграриев я, почитайте, и не знаю ничего. Да и перемещаюсь, в основном, воздухом.

— А с какого вы Полиса, Ормонд Володимирович? — как ни в чём не бывало, вопросил Изяслав, а на моё несколько дёрганое движение ухмыльнулся. — Да ясно же, что не из Воранава, вас бы Родослав по гимназиуму бы признал.

— Вильно, — ответил я, получив в ответ кивок. — Гимназиум? Я, признаться, мыслил, что на домашнем обучении аграрии пребывают.

— Поведаю все, — ухмыльнулся Изяслав. — Вы, видно, вправду из гимназиума не так давно, али землю не топтали, на воздусях пребывая.

И привёл меня в изрядный кабинет на третьем этаже, заставленный массой книг, с широкими окнами, перед которыми располагался телескоп.

— Им вас и узрел, — покивал аграрий на мой вопросительный взгляд. — В ненастье да во время отдыха округу наблюдаю.

А после, когда я вооружился кофием, а он кружкой с медовухой, расспросил меня дядька о новостях да Полисах иных. Я, подумав, поведал о Риме, что в моём багаже знаний было наиболее интересным. Изяслав покивал, похмурился в местах должных.

— А теперь и моя очередь. Ну, мне не в тягость, поговорить люблю, чада от бесед моих на сеновале спасаются, — добродушно пробасил он.

И поведал он мне такую любопытную информацию: от сёл и прочих поселений идёт постепенный отказ уже лет сто пятьдесят как. А аграрные добытчики ныне — это фермеры, как мой собеседник. Причём, мало того, что все дети обучаются в гимназиуме Полиса, как и хозяин дома, так ещё и знаний имеют немало и уважения заслуживающих. Потому как собеседник мой и механик, и агроном, и ветеринар, и медик в мере малой. Управляющий, да и психолог. Потому как большая часть работников, причём, в основном, осуждённых — это рабы Полиса, выкупленные из такового состояния.

— И как, нормально работают? Не ропщут? — уточнил изумлённый я.

— Так не душегубцев я подбираю, да и беседу с каждым имею, не по одному часу, — ответствовал дядька. — А жизнь у них тут не дурна: трудиться хоть и надо, но всё ж с техникой больше, да и сам я понимаю, что до крайности и недовольства доводить нельзя. Так что, почитайте, здесь они более обеспечены да волей наделены, нежели в Полисе бы были.

И вот выходит, что обеспечивают эти «рабские» плантации Полисы едой всяческой. Разговорившись, я полюбопытствовал, а что и как с нападением на караваны купеческие. На что собеседник мой сотворил вид одновременно непричёмистый, да ещё невинностью оскорблённой припорошенный.

— Полно вам, Изяслав Бореславович, из купеческой семьи я. Да и не обвиняет вас никто — может, слыхали что, от шурина свекрови золовки какого, — откомментировал я.

На что собеседник, пару мгновений подумав, выдал, для начала историю обретения знаний. С его слов выходило, что связь он с поведывавшим имел столь отдалённую, что менее чем неандертальцем сей повествователь быть не мог. Ну и после преамбулы рассказал, что чинят караваны купеческие немалый убыток и разорение. Не все, но есть гады преизрядные, живность потравившие и виниться в грехе лихом отказавшиеся. Как по мне, вина сих негодяев была в переезде цыплёнка какого, а то и курицы престарелой. Ожидающей в хлеву свидания костлявой, но направленной туда до срока гудком или хлопком караванным. Впрочем, пусть их, мысленно махнул лапой я. Тут уж точно ничего не сделаешь, а к путникам они, по всему, вполне добры, подобрее, чем «грызущиеся» Полисы, выходят. Может, обманываюсь, но пока, судя по всему, так.