Средиземноморье глазами востоковеда

Об этой церемонии мы узнали от Анны. И по ее рассказу, а главное по тому, с каким упоением она об этом рассказывала, мы поняли, что мальтийцы давно уже забыли о своих претензиях к угнетавшим их рыцарям и, более того, все, что связано с историей рыцарей-иоаннитов, с гордостью включают в свою национальную историю. В этом наглядно убеждаешься при посещении президентского дворца, расположенного на Кингзуэе, прямо против культурного центра Ливии. В этом же дворце, ранее (с 1574 г.) бывшем резиденцией великого магистра Мальтийского ордена, расположен и парламент Мальты.

Мы поднялись прямо в зал заседаний парламента, украшенный французскими гобеленами XVI в. Он относительно небольшой, не больше средней величины зала кинотеатра. Но с прошлого года число депутатов парламента увеличилось с 55 до 65, и заседания их перенесены в другой зал, большего размера. Мы переходили из одного зала в другой, любуясь резьбой по дереву на потолке, великолепно выполненными растительными орнаментами, многочисленными изображениями рыцарей в темном одеянии с белым восьмиконечным «мальтийским» крестом особой формы. Как объяснял гид, каждый из концов этого креста символизировал какую-нибудь добродетель: веру, любовь, великодушие, надежду и т. п. На стенах, выше гобеленов, немало росписей с изображением битв, в которых участвовали мальтийские рыцари. «Это в основном были битвы христианства с исламом», — сказали нам. Особенно показательны в этом отношении росписи на стенах тронного зала (где стоял трон великого магистра и проходили совещания верхушки ордена), изображающие турецкую осаду 1565 г.

В обеденном зале — портреты королей Англии, вывешенные здесь уже после 1800 г., и люстры из богемского хрусталя — подарки германских приверженцев ордена. В зале послов (где великий магистр принимал иностранных дипломатов) стены украшены портретами монархов тех государств, которые поддерживали отношения с орденом. Особенно обращают на себя внимание портреты трех французских королей — Людовика XIV, Людовика XV и Людовика XVI — и русской императрицы Екатерины II. Здесь же мы увидели портреты нескольких великих магистров ордена, в том числе первого обосновавшегося на Мальте — Филиппа Вилье де Лиль-Адама. В комнатах пажей великого магистра выставлены образцы оригинальной мальтийской мебели XVII в. из апельсинового дерева и голубые пазы — подарок персидского шаха. Будучи постоянными соперниками турецких султанов, правители Ирана не прочь были заключить союз с любыми врагами турок, в том числе и с мальтийскими рыцарями.

Покинув дворец и миновав узкий переулок, мы вошли в высящийся поблизости кафедральный собор in. Иоанна (XVI в.). Здесь только что закончилась служба, и среди выходящих на улицу было много молодежи. Но в соборе оказалось много пожилых людей, и особенно женщин в черных фалдеттах. Мальтийцы и массе — весьма ревностные католики. Внутри стены собора украшены орнаментальными барельефами в вице гроздей винограда и белого мальтийского креста в красном круге. Потолок расписан уже упоминавшимся итальянским художником Маттиа Претти. Под мозаичным полом — свыше 300 захоронений наиболее видных рыцарей-иоаннитов. Захоронения остальных располагались в других местах, в том числе во «дворцах языков» (были особые дворцы рыцарей испанского, немецкого, французского, английского, итальянского языков), подвергшихся сильным разрушениям в 1940–1943 гг.

Собор св. Иоанна в Ла-Валлетте

Интерьер собора носит некоторые следы влияния Востока. Изображение крещения Христа Иоанном Крестителем помещено за алтарем в полусферическом углублении, напоминающем михраб, только очень высокий. Слева и справа от алтаря — закрытые золоченой решеткой выступы, отдаленно напоминающие максуру в мечети. Потолок выполнен в виде последовательного ряда арок. Перед алтарем — шесть высоченных серебряных подсвечников (иоанниты чтили серебро). Полюбовавшись красным креслом великого магистра, которое до сих пор стоит у алтаря, мы осмотрели искусно украшенные часовни-капеллы в боковых приделах собора. Они обычно связаны с какой-либо страной или национальной группой, много сделавшей для Мальтийского ордена, удивляют оригинальными барельефами, гербами, бюстами и надгробиями похороненных здесь великих магистров. Арагонская капелла интересна росписями Маттиа Претти и серебряной решеткой (по преданию, перекрашенной в черный цвет в 1798 г., дабы ее не увез захвативший остров Наполеон Бонапарт). В итальянской капелле — бюст много сделавшего для украшения собора кардинала Карафы, во французской — великолепное мраморное надгробие принца Шардалеана, в прованской — известный всей Мальте скульптурный портрет мрачного великого магистра Ласкариса, который для мальтийцев является синонимом угрюмого и неулыбчивого человека.

После прохладного полумрака собора нас буквально ослепили лучи яркого и еще довольно жаркого в октябре мальтийского солнца. Полуослепленные, мы вернулись на Кастильскую площадь, не очень внимательно осмотрев по дороге несколько сувенирных лавок. К сожалению, почти все сувениры — не мальтийского, а иностранного производства. Но после того как мне пришлось в свое время приобрести «чисто» парижский сувенир западногерманской работы, а «чисто» иракский сувенир — изготовленный в Чехословакии, особого удивлении не вызывает, что на оборотной стороне «явно» мальтийских сувениров красуются японские штампы. Примерно с тем же мы столкнулись на воскресном базаре недалеко от Кастильской площади. Здесь — все что угодно, включая изготовленные в ФРГ мальтийские кресты, японские вымпелы с картой Мальты и фигурки вооруженных рыцарей со щитами, сделанные… в Гонконге. Нет здесь лишь тяжеловесных и безумно дорогих рыцарских гербов со скрещенными мечами, каковыми были буквально забиты сувенирные киоски на Кипре, где иоанниты тоже оставили след.

На мальтийском базаре нет пестроты красок и запахов, свойственной восточному рынку. Но звуковое сопровождение торговли то же: гул сливающихся голосов сотен людей время от времени прорезается чисто арабскими гортанными выкриками, то резкими и отрывистыми, то протяжными и монотонными (у мальтийцев пять долгих гласных, а не три, как у арабов). Над лавочками здесь нет экзотических навесов. Это открытые прилавки (иногда кузовы старой телеги) или просто площадки, лишь изредка частично прикрываемые вполне европейскими зонтиками. Да и сами продавцы одеты по-европейски, и на их смуглость, темный цвет волос и темпераментное сверканье черных глаз обращаешь внимание обычно лишь тогда, когда они переговариваются друг с другом примерно с теми же интонациями, акцентами и выразительностью, как это делают их собратья па рынках Кайруана, Бейрута или Триполи. Сходство е этими рынками усугубляет обилие детворы. Обычно продавцу помогают один или двое мальчишек 10–12 лет, а их младшие 5—7-летние братья шныряют туда и сюда, путаясь под ногами, умножая гам и выпрашивая у туристов значки и сувениры.

Здесь же трещат камеры: туристы спешат запечатлеть то, что они принимают за «восточный» базар, хотя наваленные на прилавках груды легких курток, маек и рубашек с видами Мальты, дешевого белья и прочего ширпотреба выглядят совсем обыденно и уж никак не экзотично. Скорее, «экзотична» быстрота, с какой некоторые туристы, только что с чопорным равнодушием прохаживавшиеся меж груд залежалых товаров, начинают примерять тесные джинсы (Мальта славится почему-то самыми дешевыми в Средиземноморье джин сами), без излишнего стеснения освобождаясь от всего, что мешает им это делать.

Один из секретов оборотистости и коммерческого уменья, которыми мальтийские торговцы давно известны во всем Средиземноморском бассейне, заключается в их упорстве. Даже в воскресенье, когда ревностные католики (т. е. большинство мальтийцев) отдыхают, многие мелкие коммерсанты весь день сидят в лавке или простаивают со своим скромным товаром на рынке. Нередко мужа или брата сменяет жена или сестра. Многочисленные и главным образом мелкие коммерсанты отличаются здесь быстротой реакции, четкостью и рациональностью расчета, мгновенной оценкой характера только что подошедшего покупателя. Деньги берут самые разные: доллары, франки, лиры, английские фунты и т. д., проделывая в уме молниеносные подсчеты с переводом на мальтийскую валюту (мальтийский фунт равен 70 % английского и примерно двум американским долларам). Сдачу дают мальтийской мелочью (в мальтийском фунте 100 центов). При этом мальтиец, будучи уверен, что в его подсчетах никто разобраться не сможет, и решив, что покупатель достаточно устал от впечатлений, не прочь вас обмануть. Один торговец долго пытался всучить мне 15 американских центов вместо 30 мальтийских, с самым простодушным видом уверяя, что «это одно и то же, а иметь американские деньги даже лучше». Мне удалось уговорить его дать положенные 30 мальтийских центов, только когда я сказал, что они мне нужны как память о пребывании на Мальте.

Уважение к своему острову, народу, его истории и происхождению мальтийцы очень ценят. Они гордятся всем, что с этим связано: и легендами, и преданиями о действительно происходивших событиях. Отсюда такое любование ранее ненавистными грабителями-рыцарями, их подвигами, международными связями ордена, пусть скромно, но все же включившими крошечную Мальту в «большую политику». Отсюда же страстно подчеркиваемая религиозность, восхваление борьбы христианства против ислама (возможно, во времена арабского владычества здесь было столько же ревностных мусульман). Любовь к родному острову проявляется в цепкой привязанности мальтийцев к земле, в использовании каждого ее клочка. Мы убедились в ним, совершив поездку по острову.

От Ла-Валлетты до Мдины практически нет незаселенного пространства. Так называемые пригороды столицы растянулись далеко, на многие километры, и ныне считаются на острове отдельными городами. Но и за их пределами — поселки, фермы, своего рода хуторки среди искусственных террас и участков земли, бережно перенесенной из других мест и покрывшей бесплодные камни или песчаник. За окном автобуса мелькают огороды и засеянные поля, разделенные рядами аккуратно слепленных глиной камней. Мальтийцы круглый год выращивают овощи и поставляют их в Западную Европу, которую они радуют также в середине зимы (в январе) свежими фруктами, апельсинами и лимонами. Пшеницы, требующей больших пространств, почти нет (под ней лишь 1/6 обрабатываемых площадей). К тому же половина земель не обрабатывается либо из-за невозможности обработки, либо ввиду необходимости поддерживать традиционное на Мальте скотоводство. Но даже там, где земля Мальты полностью оправдывает свое арабское название «голая», даже там стоят далеко от городов и посевов небольшие дома, по своей окраске и общему непритязательному виду слипающиеся с выжженной серовато-оранжевой почвой. Многие из них плоскими крышами и скрывающими внутренний дворик высокими оградами напоминают жилища арабов Магриба.

Жизненный уровень на Мальте несколько выше, чем в ряде соседних средиземноморских стран. Средняя заработная плата, по словам гида, 28–30 мальтийских фунтов (55–60 долларов) в неделю. Оклад инженера обычно равен 240 фунтам в месяц, но квалифицированный рабочий-судостроитель (судоверфи — основное предприятие на Мальте) зарабатывает до 120 фунтов и неделю. Доход же частнопрактикующего врача — до 12 тыс. фунтов в год. Средний доход на душу населения в год — 750 долларов (примерно 380 фунтов). Относительно текущих цен подробной информации получить не удалось. Однако обращает на себя внимание более низкая плата за квартиру по сравнению с большинством стран капиталистической Европы: за проживание в пятикомнатной квартире в новом, недавно выстроенном доме следует платить 100 фунтов в год, а с учетом получаемой некоторыми категориями населения правительственной дотации — 70 фунтов. Надо вместе с тем помнить, что в новых домах проживает не так уж много людей, что дотации введены главным образом за последние годы после прихода к власти лейбористов и что в старых домах (большинство которых выстроены или восстановлены частниками сразу после войны) хозяин волен брать такую плату, какую захочет.

Причин сравнительно большей зажиточности мальтийцев по сравнению с другими средиземноморцами несколько. Во-первых, это эмиграция, порождаемая слаборазвитостью экономики, неспособной поглотить избыток рабочих рук, и сохранением полуфеодальной испольщины в сельском хозяйстве, тормозящей его развитие. С 1946 по 1970 г. с острова эмигрировало более 100 тыс. человек. В настоящее время свыше 1/3 всех мальтийцев (примерно 110 тыс.) живут вне родины — в Англии, США, Канаде, Австралии. Фактически, очевидно, их еще больше, но очень многие ассимилировались (прежде всего это относится к мальтийским эмигрантам в странах Средиземноморья — Италии, Франции, Ливии, Тунисе и др.). Те же, кто сохранил связь с родиной, нередко помогают оставшимся на месте родственникам. Таким образом, эмиграция одновременно служит средством уменьшения безработицы и источником дополнительных доходов.

Вторым важным фактором следует признать определенную роль Мальты в международном судоходстве ввиду ее выгодного стратегического положения в центре Средиземноморья и наличия удобных гаваней. Это способствовало давнему превращению острова в место постоянной (и оплачиваемой) стоянки почти всех курсирующих по Средиземному морю кораблей, место их заправки, снабжения, ремонта, обслуживания, погрузки и выгрузки. Это определило не только грузооборот и доходность порта Ла-Валлетты (и других, менее значительных), занятость и оплачиваемость портовых служащих, но и высокий уровень активности (и доходов) предпринимателей и рабочих, связанных со всеми этими формами обслуживания.

Большое место в экономике Мальты занимает и туризм. Ежегодно остров посещают до 200 тыс. туристов (а в 1974 г. — 272 тыс.), т. е. в среднем по одному на каждого жителя Мальты. Туризм — важная статья дохода. Только официально (т. е. не считая множества частных торговцев, водителей такси, производителей сувениров и т. п.) обслуживанием туристов заняты 13 тыс. человек, т. е. больше, чем в сельском хозяйстве и промышленности, вместе взятых (около 9 тыс.). Всего же в сфере услуг занято более половины самодеятельного населения острова.

Особо следует остановиться на доходах, получаемых Мальтой от продолжающейся аренды Англией военных баз на острове. Это доходы, которые продолжает ценить и отстаивать местная буржуазия, но которые с презрением отвергают большинство мальтийцев. Тем не менее сбрасывать их со счетов пока нельзя. Достаточно лишь отметить, что на английских базах до недавнего времени работало 12 % самодеятельного населения острова. Вместе с мальтийцами, обслуживающими туристов, в большинстве своем тоже англичан, они составляли четверть всех трудящихся Мальты.

Англичане широко использовали Мальту как опорный пункт своего господства на Средиземном море, выдавая при этом свое присутствие на острове за сплошное благодеяние. Они уверяли всех, например, что Крымская война 1853–1856 гг. принесла на Мальту высокое благосостояние и коммерческое процветание», умалчивая, однако, о том, что торговцы и посредники наживались прежде всего на военных поставках и перевозках, от которых мало что перепадало простым мальтийцам. Стратегическое значение острова особенно возросло после завершения в 1869 г. строительства Суэцкого канала, во время операций английского флота и армии по захвату Кипра в 1878 г. и Египта в 1882 г. В первую мировую войну удобные гавани Мальты неоднократно укрывали военные эскадры Англии, Франции, Италии в их борьбе с германо-турецким флотом. После войны Мальта была одним из главных препятствий на пути реализации амбициозных планов Муссолини по превращению Средиземноморья во «внутреннее итальянское озеро».

Мальта — всего в 20 минутах авиаполета от Сицилии. Именно поэтому в годы второй мировой войны остров подвергался особенно жестоким итало-германским бомбардировкам и обстрелу с моря, вследствие, чего многие изумительные памятники архитектуры и исторические здания были разрушены до такой степени, что их невозможно было восстановить. В Ла-Валлетте, например, к июню 1943 г. были полностью уничтожены или серьезно повреждены 3/4 всех построек. Всего же за время фактически трехлетней блокады (с июня 1940 г. до падения Муссолини летом 1943 г.) на острове погибли 1436 и были ранены 3415 гражданских лиц, разрушено около 37 тыс. домов. Следы этих разрушений кое-где видны и сейчас.

Стойкость и мужество мальтийцев в годы войны (помимо участия в обороне острова многие из них еще отличились и как военные моряки вдали от родного острова) после 1945 г. проявились в подъеме освободительного и рабочего движения. Англия еще в 1921 г. вынуждена была в ответ на антиколониальные выступления местных жителей в 1919 г. предоставить острову внутреннее самоуправление, но в 1930 г. ликвидировала его. В 1947 г. самоуправление было восстановлено, но антибританские демонстрации и стачки продолжались, принимая время от времени массовый характер (в 1949, 1958 гг.). Англия отвечала жестокими репрессиями, ни в коей мере не желая терять столь выгодную базу в стратегически важном районе. Ее значение помимо соображений глобальной политики НАТО определялось еще и теми военно-карательными операциями, которые Англия проводила на Ближнем Востоке в 50–60-х годах против Кипра, дважды — против Египта, Иордании, стран юга Аравии и Персидского залива. Однако в конце концов колонизаторы вынуждены были пойти на уступки: восстановить в 1962 г. отмененную в 1959 г. (вторично) конституцию Мальты, а в 1964 г. предоставить острову независимость в рамках Британского Содружества.

При этом британцы уходили лишь формально, возлагая надежды (не без оснований) на прозападную позицию вставшей у власти националистической партии, сделавшей главный упор на привлечение новых иностранных капиталов и на соглашение 1964 г. о базах. Но подобные неоколониалистские иллюзии оказались несостоятельными. Как и в других молодых независимых государствах, мальтийский народ в конечном итоге высказался за реальную, а не призрачную независимость. Пришедшая к власти в 1971 г. лейбористская партия сначала вообще попросила англичан убраться с острова, а затем согласилась несколько продлить их пребывание (конец которому должен наступить в 1979 г.) за более значительную плату. А в декабре 1974 г. Мальта вышла из-под власти королевы Англии и стала самостоятельной республикой.

Англичане еще держат свои базы и войска на Мальте Направляясь из Ла-Валлетты в Мдину, мы миновали и территорию английской базы за колючей проволокой, где, как и на Кипре, британским военнослужащим обеспечен полный комфорт, включая ресторан и ночной клуб только для них. И хотя они продолжают чувствовать себя здесь внешне достаточно непринужденно (мы видели несколько офицеров, совершавших прогулку верхом и выглядевших вполне безмятежно в жокейских кепочках), их положение теперь совсем иное. Повсюду, и том числе и на стене, ограждающей английскую базу, мы читали лозунги: «Голосуйте за лейбористов!». Вполне закономерно, что именно эта партия, решительно поставившая вопрос об изгнании колонизаторов с острова. одержала победу на последних выборах в декабре 1976 г. Это лишний раз говорит о том, что «британское присутствие» на Мальте близится к концу.

Хотя наше пребывание на Мальте было предельно коротким (всего один день), мы успели многое повидать. Невозможно, да и не нужно рассказывать обо всем увиденном и услышанном на острове. Можно было бы долго делиться впечатлениями от посещения «храма медного века» (на Мальте — руины до 30 древнейших храмов), от новых современных домов, выстроенных на месте разрушений, от нарядной светло-оранжевой церкви Успения в местечке Моста и других достопримечательностей острова. Церковь в Моста особо почитается верующими за то. что в 1942 г пробившая ее громадный, скопированный с римского Пантеона купол итальянская бомба не взорвалась. К сожалению, нам не удалось подробно осмотреть эту церковь: она была так полна народу, слушавшего воскресную проповедь, что мы смогли протолкаться только в один из ее приделов.

Трудно передать очарование многочисленных гаваней и бухт острова, чудесных видов на море (особенно от резиденции премьер-министра на Кастильской площади столицы) и с моря — на старинные здания и бастионы, на уступами спускающиеся к морю набережные. Покидая Мальту, мы снова испытали то впечатление сказочности, которое возникло у нас при первом взгляде на остров. Теплые оранжево-коричневые тона крепостных стен Ла-Валлетты то темнели по мере удаления от них, то ярко вспыхивали на фоне постоянно менявшегося синего, зеленого и серо-голубого морского простора.

ОСТРОВА СРЕДИ ЗЕМЕЛЬ И НАРОДОВ

Минос и минареты

Если на Кипре и Мальте чувствуется не только близость Востока, но и его уверенное, настойчиво о Себе напоминающее присутствие, то в целом средиземноморские острова — своего рода перекресток путей и I вязей «среди земель моря», как указывает на это само название этого обширного и замечательного региона. Для обитателей южного и восточного побережий Средиземного моря острова всегда были как бы привалом но дороге в Европу, подготовкой к восприятию всего европейского, а для жителей северных берегов — интродукцией к восточной теме, введением в таинственную жизнь заморских земель. Но роль передаточного пункта не была единственной за тысячелетия культурного бытия средиземноморских островов. В истории человечества бывали времена, когда эти острова выступали в качестве самостоятельного источника прогресса, оказывая активное цивилизующее влияние на все окружающие их — северные, южные и восточные — берега Средиземного моря. Наиболее яркий пример такого рода — Крит.

Крит — пятый по величине (после Сицилии, Сардинии, Кипра и Корсики), но не по значению остров Средиземноморья. Замыкая восточную часть Средиземного моря и отгораживая от него Эгейское море, Крит с незапамятных времен стал центром одной из наиболее древних цивилизаций — эгейской, или крито-микенской. Еще за 40 веков до нашей эры на Крите жили люди и функционировало общество, развитие которого привело к образованию рабовладельческих государств с центрами в Кноссе, Фестосе и др., последующему их объединению и созданию культуры, оказавшей мощное воздействие почти на весь средиземноморский ареал. Памятники, предметы и следы влияния этой культуры можно увидеть в Египте и Сирии, на Кипре и Мальте, в Малой Азии и на островах Эгейского моря, в Греции и Ливане. Современные греки с полным основанием гордятся достижениями древних обитателей Крита — творцов эгейской культуры. Во всех греческих музеях — на Кипре, на Крите и в самой Греции — обязательно висят карты ареала распространения эгейской цивилизации, охватывающие большую часть Средиземноморья. Мы также хорошо знакомы с этой предшественницей классической культуры античных греков, хотя последняя нам известна гораздо лучше.

Издали Крит, когда подплываешь к нему с моря, напоминает Родос: те же далеко тянущиеся пологие холмы с гребнями гор на горизонте и кое-где вкрапленными в крутизну серо-зеленого берега желтыми фрагментами пляжей. Теплоход вплывает в обширную гавань мимо далеко вытянувшихся ему навстречу подступов к порту. По прибытии каждому из нас выдают карту острова, на оборотной стороне которой планы городов Крита. И вот среди обилия названий, связанных с историей Византии или православной церкви (особенно часто упоминаются Палеологи — последние византийские императоры, породнившиеся с русскими князьями), вдруг встречаем улицы, названные именами Европы, Дедала, Минотавра, Кносса. Эти имена мгновенно переносят нас в эгейскую эпоху.

Со школьной скамьи мы знаем о легендарном царе Миносе, которому греческая мифология приписала не только происхождение от Зевса и Европы, но и все мыслимые качества могучего властителя, мудрого законодателя и грозного владыки морей, превратившего Крит в ведущую морскую державу мира. Еще больше известен миф о талантливом строителе Дедале, служившем у Миноса и улетевшем с Крита вместе со своим сыном Икаром на крыльях, слепленных из перьев и воска. Этот миф вспомнился еще на пути к Кипру, когда мы проплывали мимо о-ва Икария в Эгейском море, недалеко от которого, по преданию, упал в воду Икар, подлетев слишком близко к солнцу, лучи которого растопили воск его крыльев. На Кипре, в частности в Пафосе, сюжеты многих мозаичных изображений также были связаны с мифами о Миносе: Минотавр — человек с головой быка, сын жены Миноса от связи со священным быком бога морей Посейдона; защитник афинян Гесей, убивающий Минотавра (по мнению многих, этот миф — фантастическое отображение борьбы материковой Греции за освобождение от ига Критской державы); дочь Миноса Ариадна, полюбившая Тесея. Именно по приказу Миноса Дедал выстроил Лабиринт — дворец со множеством сложных и специально запутанных ходов, название которого стало нарицательным. Сюда был заключен Минотавр, и отсюда после его убийства смог выйти Тесей с помощью Ариадны, которой Дедал подсказал дать герою нить, закрепленную у входа в Лабиринт. От гнева Миноса Дедал вынужден был бежать и в конце концов очутился на Сицилии.

Все эти легенды о Миносе, как доказано историками и археологами, имеют под собой реальную основу. Речь идет о действительно быстром развитии на Крите еще в III тысячелетии до н. э. хозяйства (особенно скотоводства и применения бронзовых орудий), мореплавания, градостроительства, а в середине II тысячелетия до н. э. — о превращении Крита в господствующую державу восточного Средиземноморья. Тогда Крит подчинил себе все эгейские острова, часть Греции и Малой Азии, проводил активную политику в Египте и вообще на Древнем Востоке. Критское слоговое письмо, изобразительное искусство, архитектура дворцов и храмов, скульптура, керамика, вазопись не имели себе равных и были для своего времени одной из вершин достижений общечеловеческой культуры. Культура Микен, принявших от критян эстафету лидерства, практически являла собой прямое продолжение и составную часть единой крито-микенской цивилизации. В ареале ее экспансии (включавшем помимо Греции и островов также Малую Азию и Сирию) впервые в Европе проходил процесс становления рабовладельческого общества, впервые складывалась развитая духовная жизнь.

Поскольку само имя Миноса ассоциировалось у европейцев со всеми этими блестящими достижениями, наиболее известный исследователь древнего Крита англичанин Артур Эванс предложил назвать всю культуру Крита минойской, а историю ее развития за два тысячелетия разделить на раннеминойский, среднеминойский и позднеминойский периоды. В соответствии с этой терминологией кипрский вариант этой культуры получил наименование кипро-минойской культуры. Так Минос из мифологии проник и в серьезную науку (к тому же некоторые историки полагают, что он реально существовал).

Ираклион. Порт и венецианская крепость

С достижениями научного изучения древнего Крита мы ознакомились в археологическом музее Ираклиона— административного центра острова. Здесь — обилие затейливо раскрашенной керамики из дворца Кноссос (бывшей резиденции царей Крита, будто бы и послужившей прообразом мифического Лабиринта), золотые кольца с изображением жриц и другие украшения из гробниц Фестоса (древней столицы южного Крита в раннеминойский период), громадные обоюдоострые жертвенные топоры (их изображения на картах Крита служат условными обозначениями исторических памятников и археологических раскопок). Сильное впечатление оставляет выкрашенная в синий цвет глиняная ваза в форме чрезвычайно тонко вылепленной головы быка с золотыми рогами. На Крите бык считался священным животным, и, очевидно, принуждение ему поклоняться и приносить жертвы, вызывая протест у других греков, нашло отображение в мифе о Минотавре. Столь же великолепно выполнены росписи на сосудах II тысячелетия до и. э. с изображением музыкантов и сборщиков винограда, фрески, запечатлевшие жриц, царей, грифонов. Кроме упоминавшихся периодов минойской культуры греческие археологи делят ее историю еще и на «дворцовые» эпохи — так называемые неодворцовую, последворцовую и т. п. К первой, например, относятся выкрашенные в более светлые тона предметы из дворца Закро. Иногда в пределах одной такой эпохи можно заметить и региональные различия: например, изображения головы быка в «неодворцовую» эпоху на восточном Крите носили более условный характер.

У руин дворца Кноссос на о-ве Крит

В скульптуре, керамике и предметах быта минойской цивилизации нашли отражение интенсивные связи Крита с древневосточными странами (переселенцы с Крита даже пытались колонизовать некоторые восточные земли, например Угарит в Сирии; есть сведения, что выходцами с Крита были и эгейские племена филистимлян, владевшие западной Палестиной, которую до сих пор называют по их имени). Явно восточный характер, в частности, носят идолы «последворцовой» эры с поднятыми руками и символами на голове, разукрашенные саркофаги в виде ванн, изображения грифонов. При этом если следы восточного влияния на Кипре имели преимущественно финикийско-ассирийское происхождение, то на Крите в них гораздо сильнее выражены древнеегипетские истоки. Справедливости ради следует упомянуть и об обратном воздействии критян на древнеегипетскую культуру, о чем свидетельствуют экспонаты национального музея в Каире и греко-римского музея в Александрии. Очевидно, именно на Крите сомкнулось отмеченное академиком Н. И. Конрадом «движение истории» из двух культурных центров — Двуречья и Древнего Египта[7].

Помимо музея г. Ираклиона нам посчастливилось побывать и в самом Кноссосе, находящемся недалеко от города. Мы быстро ехали по дороге среди посевов, рощ, небольших участков песчаника, чередовавшихся с агавами, и даже не успели полюбоваться смутно вырисовывавшейся вдали веошиной самой большой на Крите горы — Ида (2500 м). Перед дворцом Кноссос стоит бюст Эванса, посвятившего раскопкам на Крите 36 лет своей жизни. Раскопки продолжаются и сейчас. Кноссос располагался на возвышенности с далеким обзором бескрайней серовато-зеленой равнины, нарушаемой редкими рощами, желтоватыми проплешинами и почти незаметными пологими холмами. То. что осталось от дворца, состоит из больших плит и более мелких, плохо отесанных камней желто-песчаного и сероватого пыльного цвета. Однако сохранившиеся кое-где элементы росписи (например, на портале южных Пропилей — длинного парадного прохода), попав в поле зрения, внезапно оживляют всю картину, резко выделяясь своими золотистыми, красными и темно-коричневыми тонами. Росписи, особенно профильные изображения человеческих фигур, по краскам и манере исполнения напоминают древнеегипетские, хотя в них, пожалуй, меньше канонизированной статики. Одновременно с раскопками делаются и попытки реставрации, восстановления первоначальной окраски различных частей дворца, особенно красных колонн с черным ободом.

Кноссос раскопан на разных уровнях. Осмотр дворца вполне дает представление о его пятиэтажной структуре. Хождение по разным уровням руин довольно утомительно, но не оставляет впечатления о какой-либо особой запутанности помещений дворца. Скорее, можно говорить о его своеобразной архитектурной монотонности, ибо форма и даже размеры комнат, на мой взгляд, без конца повторяются. Может быть, это и сбивало с толку приходивших сюда впервые? Повторяются и гиды, все время упирающие на «царский зал», «тронный зал» и т. п., но упорно избегающие ответа на вопрос, отчего погибла минойская цивилизация. Известно, что Кноссос во II тысячелетии до н. э. был дважды разрушен в результате землетрясений и лишь однажды — вторгшимися на Крит дорийцами (примерно за тысячу лет до нашей эры). К тому же частично Крит был завоеван ранее подвластными ему ахейцами еще до дорийского нашествия. Судя по всему, имело место объединенное действие сил природы и человека.

Мало что известно о том, как развивался Крит сразу после дорийского завоевания. Однако установлено, что в крайне смешанном населении последорийского Крита, как и на Кипре (но в меньшей пропорции), были финикийцы — выходцы из наиболее активного в древности города-колонизатора Сидона. Очевидно, и в архаическую, и в классическую эпохи древнегреческой истории Крит, как и Кипр, являлся в какой-то мере связующим звеном между расцветавшей цивилизацией античной Греции и более ранними культурами Востока. Эта роль острова в эпоху эллинизма должна была усилиться.

После долгого, более семи столетий, пребывания Крита под господством Рима (при римлянах Крит составлял единую провинцию с африканской областью Киренаика) и Византии начинается период арабских набегов. Они были менее удачны, чем нападения арабского флота на Кипр. Византийцы топили и жгли знаменитым «греческим огнем» арабские корабли, захватывая в плен или обращая в бегство уцелевших. Так продолжалось более полутора веков, хотя за это время многие острова Эгейского моря, да и других районов Средиземноморья, стали подвластны арабам и служили базой для их морских экспедиций не только против Крита, но и против самого Константинополя.

Захват Крита арабами был осуществлен удивительным образом, но достаточно типично для эпохи арабской гегемонии в Средиземноморье в VIII–X вв. Неудачный мятеж мусульман Кордовы (среди которых помимо арабов были, очевидно, и берберы, и перешедшие в ислам местные уроженцы) против омейядского эмира аль-Хакама I (к этому времени арабы уже свыше 100 лет владели Пиренейским полуостровом) привел к изгнанию части мятежников вместе с их семьями. Проделав весьма долгий для того времени путь, они оказались в противоположном от Пиренеев юго-восточном районе Средиземноморья и овладели в 818 г. Александрией. Но постепенно войска багдадского халифа, контролировавшего тогда Египет, усилили нажим на пришельцев и принудили их покинуть город в 825 г. (правда, предварительно снабдив всем необходимым, а также усилив их добровольцами). Пиренейские изгнанники на 40 кораблях внезапно прибыли на Крит и захватили его. Командовавший этой дерзкой экспедицией аль-Баллути, решив пресечь дальнейшие скитания своих воинов, сжег весь флот, на котором они прибыли на остров, и тем самым лишил их возможности покинуть Крит. Началась арабская колонизация острова. Одним из первых городов, основанных арабами, был аль-Хандак (в переводе «ров», «окоп»), построенный в удобной гавани северного побережья. Судя по его названию, это крепость, укрепленная не только с моря, но и с суши. Впоследствии арабское название города трансформировалось в более удобное для греческого языка Кандия. В наши дни оно не сохранилось, так как город был переименован в Ираклион (в честь древнего героя Геракла). Но этимология других географических названий мест на острове указывает на их арабское происхождение: Хания («изгиб», «поворот») — порт на западе в гавани с извилистой береговой линией за глубоко вдающимся в море п-овом Акротири; Музурас (от «маузера» т. е. «обретенная»); Мескла («придающая блеск»).

За короткий период арабского господства на Крите успели возникнуть даже определенные культурные традиции. В частности, критским арабом, причем не в первом поколении, был известный историк, филолог и законовед Абд аль-Малик Ибн аль-Фаххар, исполнявший обязанности муфтия (религиозного главы) мусульман Крита в IX в. К нему на Крит приезжали учиться студенты из разных мест арабского мира тех дней — от далекой Басры до славившейся своей ученостью Кордовы.

В целом же арабское присутствие на Крите, как и на Кипре, носило преимущественно военный и, хуже того, пиратский характер. Остров превратился в подлинное гнездо корсаров, наносивших большой урон византийскому (да и всякому иному) мореплаванию и опустошавших берега южной Европы, прежде всего — близлежащей Греции. Захваченных пленников пираты обращали в рабство. Поэтому Крит приобрел в те времена дурную славу крупнейшего в Средиземноморье невольничьего рынка. Судя по всему, для арабских завоевателей остров ввиду его близости к византийским владениям был не столько культурно и хозяйственно осваиваемой, «своей» землей, подобно, например, Мальте или Сицилии, завоеванным почти одновременно с Критом, а форпостом и военным лагерем, предназначенным главным образом для ведения войны. Вследствие этого византийцы постоянно стремились отвоевать остров, что и было сделано в 961 г. императором Никифором Фокой, которому поставлены памятники и в честь которого названы улицы во всех главных городах Крита. Эта византийская «реконкиста» положила конец (как и на Кипре) поверхностному влиянию арабских завоевателей, не сумевшему укорениться в местной греческой культурной среде. Любопытная для нас деталь этой «реконкисты» — участие в ней русских отрядов, включенных в византийскую армию киевской княгиней Ольгой, за три года до этого (957 г.) крестившейся в Константинополе.

Византия владела Критом вплоть до 1204 г., когда остров захватили крестоносцы вместе с Константинополем и продали его Венеции. Как и на Кипре, венецианцы способствовали процветанию торговли и ремесел, градостроительства и мореплавания, но при этом так угнетали критян, что те только за первые 150 лет венецианского господства восставали 14 раз. Иногда против власти Венеции поднимали мятежи и местные венецианские колонисты, пользуясь отдаленностью Крита. Порой критяне обращались за помощью к извечным соперникам Венеции — генуэзцам. Вместе с тем венецианский период был довольно благоприятным для развития архитектуры и искусства на Крите. Сохранялись византийские традиции и привносились итальянские в строительном деле — возведении церквей, крепостей, жилых кварталов. До наших дней сохранились фортификации Санмикели — сподвижника знаменитого Браманте. Сложилась особая критская школа живописи, представлявшая собой органичный сплав византийского и венецианского наследия в изобразительном искусстве. Мастера этой школы славились в Греции, Италии и на Востоке (например, в Египте).

Уроженцем Крита и учеником местных живописцев был великий испанский художник Эль Греко (его настоящим именем — Теотокопули — названы многие улицы городов Крита), в своих произведениях с исключительной экспрессией передавший трагическое мироощущение заката Возрождения. В творчестве Эль Греко, которого иногда несправедливо обвиняли в болезненном искажении действительности, противоречиво преломились черты мрачной византийской иконописи, богатство красок и тонов венецианской школы, аскетическая суровость и ригоризм испанского католицизма. Широко образованный и глубоко мысливший, он не мог, как и остальные греки, не переживать тяжело разгром турками Византии, порабощение родины иноземцами, бедственное положение изгнанных соотечественников, с которыми он поддерживал контакт, давящее изуверство инквизиции. Отсюда — сила и выразительность в изображении художником трагического краха идеалов Возрождения, в том числе и наивно-благостных представлений о «красоте вообще». Может быть, не совсем случайно, что это сделал уроженец Крита, когда-то бывшего очагом цивилизации для всего Средиземноморья, а во времена Эль Греко превратившегося в колониальное захолустье средиземноморской Европы. И, возможно, поэтому Эль Греко так любил и воспевал Толедо — город, где все напоминало о только что погибшей под ударами реконкисты блестящей цивилизации арабо-мусульманской Андалусии?

В 1645 г. борьбу за Крит активно начала Османская империя. Турецкая армия, высадившись на острове, захватила Ханию. В 1669 г. турецкое завоевание было в основном завершено. При турках на острове образовалась значительная мусульманская община как за счет переселенцев из других частей империи (например, под Ханией была огромная деревня лодочников и носильщиков — по происхождению арабов из Египта и Киренаики), так и ввиду исламизации местных жителей. К началу прошлого века около половины критян были мусульманами. Однако последующие события резко изменили состав населения. Греки Крита, связанные с патриотическим движением в Греции, в 1821 г. приняли участие в греческой национальной революции и освободили почти всю территорию острова. Восстание было потоплено в крови войсками египетского правителя Мухаммеда Али в 1824 г., после чего Крит до 1840 г. находился под властью египтян. Так на остров, казалось, вернулась после 900-летнего перерыва власть арабов. Однако наемная армия и администрация Мухаммеда Али состояли не столько из арабов, сколько из албанцев, черкесов, тех же турок и прочих мусульман Османской империи и в этом отношении мало отличались от собственно турецких.

После возвращения Крита под непосредственное управление султанских властей остров периодически сотрясали грандиозные восстания (1856, 1866–1869, 1896–1897 гг.), подавлявшиеся с исключительной жестокостью. Под давлением европейских держав, соперничавших с Турцией на Балканах, султан вынужден был предоставить Криту административную автономию, а после балканских войн 1912–1913 гг. Крит наконец воссоединился с Грецией, после чего почти все мусульмане (и турки, и принявшие ислам греки) покинули остров и переехали в Триполитанию. Так закончились два с половиной столетия турецкого господства на Крите.

…Мы бродим по Ираклиону и выискиваем во внешнем облике города приметы всего минувшего и всего нами услышанного. От его основателей, арабов, никаких следов не осталось. От византийцев сохранились преимущественно церкви, главным образом выстроенные в византийском стиле при венецианцах или турках. Город неоднократно разрушался во время частых осад и штурмов (турками, например, он был взят после 20-летней осады), поэтому многие памятники старины погибли безвозвратно. Очень много сохранилось венецианских построек. Это прежде всего мощные стены старой крепости, начинающиеся сразу у порта. Серые от времени и кое-где покрывшиеся зеленоватым мхом, они тем не менее и сегодня выглядят достаточно грозно и неприступно. Ранее они полностью ограждали город с суши и тянулись на 19 км гигантским полукругом. Ныне город далеко выплеснулся за их пределы. Теперь, когда они потеряли свое первоначальное значение, в них как-то рельефнее выступили два главных свойства венецианского зодчества: солидность сооружений, возводимых прочно и с расчетом на долговечность, и какое-то неуловимое изящество, проявление эстетического вкуса даже при строительстве военных укреплений, совсем не предназначенных для того, чтобы ласкать взор. Сказалось, очевидно, богатство и размах торгового патрициата Венеции, его честолюбие и жажда подчеркнуть утверждение своей власти на морских путях. Для венецианцев крепость была не только оплотом их могущества, но и символом их политического господства, а заодно и рекламой всего, что исходило от Венеции. Значительную роль при этом сыграло высокое развитие культуры итальянского Возрождения в целом: строитель крепостей Крита архитектор Санмикели до этого много работал в Вероне, Риме, Флоренции и Венеции.

Вообще почти вся старина в городе — венецианская. Прекрасна венецианская Лоджия в центре Ираклиона — легкое воздушное здание с красивой аркадой, коринфскими колоннами и узорчатыми карнизами. Интересна базилика св. Марка XIII в. Как символ венецианской гегемонии возвышается на одной из площадей фонтан Морозини — звездообразный бассейн с искусными барельефами, с приподнявшимися в грозном рычании полусидящими каменными львами.

От турецкого периода следов в архитектуре почти нет. Это и неудивительно. И турки, и греки-мусульмане, и проживавшие на острове в османские времена небольшие колонии арабов покинули Крит 65 лет назад. Их следы надо искать не на Крите, а, скорее, в Египте и Ливии, среди местных греков и турок, а также арабов, ибо за столь долгий срок большинство эмигрировавших сюда с Крита мусульман давно уже ассимилировались. В этом, как и во многом другом, продолжают и в наши дни проявляться черты единства средиземноморских народов.

Тем не менее кое-что от турецких времен на Крите все же не могло не остаться. «Турецко-арабский», вернее средиземноморский, колорит чувствуется в типичных от Стамбула до Алжира глухих ставнях, резко взбегающих вверх от моря, узких торговых улицах, в тесноте забитых мелкими ларьками переулков (опять невольно вспомнились при этом касбы Алжира и Медины Туниса), в обилии невысоких, по-южному белых домиков — своего рода двух- или трехэтажных «мазанок», в горделиво высящихся пальмах на центральной площади города — Элефтерас (Свобода). Еще совсем недавно здесь было 14 мечетей. Мы не видели ни одной. Вполне возможно, что часть их погибла в годы второй мировой войны, когда Ираклион сильно пострадал, другая же часть приспособлена для иных целей, тем более что мусульман на острове нет, а ненавидящих нее турецкое — немало (например, армян, спасшихся от резни 1915 г. в Турции). Однако в Ретимноне — городе на полпути между Ираклионом и Ханией — мечеть сохранилась и демонстрируется туристам. Есть мечети — вернее, сохранились их здания — ив других городах. Многие названия улиц напоминают о трагедиях, пережитых греками в период османского ига: улица 1821 года, улица 1866 года, улица Смирны (имеется в виду печально известная резня греческого населения в Смирне). В то же время встречаются улицы и с арабо-турецкими названиями: Хандакос (от первоначального арабского названия города — «аль-Хандак»), Гази («победитель»), Тали («следующий») и другие, несколько видоизмененные (например, Альмбер, Альмиру, Киссаму).

В восточной части Ираклиона у старой крепостной стены стоит памятник Венизелосу. Набережная его имени есть также в Ретимноне, а проспект — в Хании. Это вождь греческих либералов, уроженец Крита, который возглавлял борьбу за освобождение острова от турок на ее последнем этапе и неоднократно стоял во главе правительства Греции. В 1935 г. он пытался помешать реставрации монархии в Греции, опираясь на критян. Его партия совместно с коммунистами организовала в 1938 г. народное восстание на Крите против правившего в Греции диктатора Метаксаса, но потерпела неудачу. Тем не менее Венизелос очень популярен на Крите.

Жители острова говорят: «Крит так привык к смерти, что не боится ее и может играть ею». В основном эта поговорка — горькое наследие: мрачных веков иноземного порабощения; варварских преследований за веру и родной язык (чем, кстати, занимались все владевшие Критом иноземцы); вовлечения слишком многих островитян — моряков от рождения — в различные авантюры пиратов и сменявших друг друга завоевателей; столь часто возобновлявшейся на острове резни, что в прошлом веке выражение «резня на Крите» стало нарицательным. Вместе с тем и в XX столетии Крит не был в стороне от бурь современности. В мае 1941 г. остров был последним оплотом сопротивления греческих и английских войск итало-германским армиям, вторгшимся в Грецию. После сдачи Крита часть греческих войск переправилась в Египет, где в 1942 г. приняла участие в боях с армией Роммеля, а германские авиасоединения, захватившие остров, были переброшены на восток для участия в начавшемся через три недели нападении на СССР.

Во время фашистской оккупации в 1941–1944 гг. на Крите развернулось партизанское движение, в котором участвовали и советские партизаны из числа бежавших из лагерей военнопленных. 33 советских партизана отдали жизнь за освобождение Крита и похоронены на городском кладбище Хании. Нам, к сожалению, не удалось там побывать, во-первых, из-за кратковременности нашего пребывания на острове, а во-вторых, очевидно, потому, что дорога туда проходит мимо гавани Суды, которую ныне греки не очень любят показывать иностранцам. Здесь до сих пор, несмотря на выход Греции из военной организации НАТО, располагаются военно-морская база США и ракетный полигон англо-американских войск. Даже афинские путеводители именуют этот район владением НАТО. Мы обратили внимание в этой связи на то, что греки Крита менее охотно, чем греки Кипра, говорят по-английски и в целом хуже знают этот язык, хотя реклам английских и американских фирм на Крите не меньше, чем на Кипре. Но здесь, на Крите, англо-американцы больше вынуждены считаться с присутствием японских, западногерманских и французских компаний.

Нам все же посчастливилось совершить поездку в глубь острова и своими глазами увидеть тех, за кем будущее Крита и всей Греции. Мы побывали в деревне Арханис, расположенной далеко к югу от Ираклиона, за развалинами Кноссоса и еще долго идущими после них рядами виноградников и оливковыми рощами среди каменистых холмов. Арханис — скорее, поселок полугородского типа с асфальтированной главной улицей и грубо мощенными кривыми переулками, карабкающимися в гору от главной улицы. Сходство с городом подчеркивают многочисленные (не менее 20) лавки и мастерские, вполне городское кафе с выставленными на улицу столиками, с грохотом проносящиеся по улице мотоциклы. Примерно так же выглядят окраины Ираклиона, да и деревни Кипра.

Первое, что бросилось в глаза, — серп и молот — эмблема компартии Греции на большом доме у главной площади. В Арханисе очень сильно влияние коммунистов. Нас встретили приветственными возгласами, улыбками, рукопожатиями. Несмотря на сравнительно поздний час (вскоре после нашего приезда начало смеркаться), почти все население деревни вышло на улицу. И, глядя на этих просто одетых коренастых смуглых крестьян, сельскохозяйственных рабочих и ремесленников, можно было легко понять, почему эти труженики поддерживают компартию, почему так высок для них авторитет нашей страны и идей социализма. Для них, ценой тяжкого труда заставляющих плодоносить древнюю землю Крита, борьба за социальную справедливость и прогресс — такое же естественное, каждодневное дело, как и работа в поле, как посевная или сбор урожая. Кроме того, простые греки издавна привыкли видеть в русском народе своего друга. «Руссиа! Руссиа!» — повторял, улыбаясь, один очень старый житель Арханиса. И, казалось, в одном слове «Россия» для него сливалось все, что он хотел выразить: давняя культурная и политическая близость наших народов, вековые надежды греков на помощь России в деле национального освобождения, наконец, вполне современная тяга честных людей труда во всем мире к первой стране социализма.

Мы запомнили улыбки простых людей Крита, их полные уверенности и надежды взгляды, свидетельствовавшие о том, что жизнь этого острова интересна не только легендами о мудрости всемогущего Миноса и мрачной романтикой старинных крепостей и дворцов, копьевидных турецких минаретов, напоминавших о давности связей Крита с Востоком. Ныне жизнь прославленного в тысячелетиях, много видевшего и много страдавшего Крита — в упорном движении к счастливому будущему, в мужественном преодолении всего, что этому мешает, в подлинном торжестве издавна провозглашенных на острове идей демократии и справедливости.

Сицилийская нация

Сицилию мы увидали после материковой Италии. Вопреки ожиданиям, нам не пришлось выискивать, чем они отличаются друг от друга. Отличия сами бросались в глаза. Первое из них — особый песочный цвет сицилийской почвы (далеко не всегда песчаной), старинных стен средневековой крепости г. Сиракузы, в порт которого мы вошли, стен домов и чуть ли не самого воздуха над ними. Этот цвет — не какой-то визуальный эффект, порождаемый слепящим солнцем и фоном густой синевы моря. По крайней мере, дома и крепостные стены при ближайшем рассмотрении — такие же, как и издали. Создается впечатление, словно солнечные лучи, тысячелетиями выжигавшие землю Сицилии, как бы материализовались и своего рода плотной оболочкой навечно залили все незатененные места сицилийского пейзажа. Снега здесь не бывает, самая холодная температура года +12°.

Мы едем из южного, Большого порта города по улице Мальты (судьбы Мальты и Сицилии долгое время были связаны), минуем остающуюся слева и тесно забитую лодками всех калибров гавань восточного, Малого порта и по мосту Умберто въезжаем в самую старую часть города, расположенную на о-ве Ортиджа. Сюда, по сведениям Фукидида, приплыли в 734 г. до н. э. греки из Коринфа и, изгнав местных жителей — сикулов, основали свою колонию. Сиракузы поэтому вошли в историю как древнегреческий город, игравший в античную эпоху выдающуюся роль в западном Средиземноморье. Здесь сохранились остатки древнего храма Аполлона и Артемиды VI в. до н. э. (ныне они в углублении, метра на два ниже уровня современного города) и храма Афины Паллады V в. до н. э. (от него остались лишь шесть дорических колонн), названного в местных путеводителях — по установленному в Италии пиитету ко всему древнеримскому — храмом Минервы (соответствовавшей у римлян Афине древних греков).

С эпохой греческой гегемонии в Сиракузах связано, пожалуй, большинство памятных мест. Примерно через 200 лет после основания города его жители владели большей частью Сицилии, успешно отбивая атаки периодически высаживавшихся на острове карфагенян и местных племен сикулов, часть которых грекам удалось ассимилировать. Сиракузские тираны вели активную завоевательную политику. Сицилия при них стала наиболее экономически мощной частью эллинского мира, снабжая железом, серебром, медью, зерном, оливками, виноградом, фруктами все греческие государства. В 413 г. до н. э. сиракузцы разгромили военную экспедицию Афинской морской державы, а в III в. до н. э. тиран Агафокл вел войну с Карфагеном в Африке.

Нам показали «Латомию рая». Это большой сад в гигантской пропасти. В древности эта пропасть (очевидно, искусственно вырубленная: «латоме» по-гречески значит «вырубать») была покрыта крышей и служила местом заключения, где умерли тысячи пленных афинян. Но умерли не все: сиракузцы отпустили на родину тех, кто… знал наизусть стихи величайшего поэта того времени Еврипида. Вернувшиеся в Афины пленники не знали, как благодарить 67-летнего поэта. Этот эпизод, при всей его странности, был одним из свидетельств высокой эстетской рафинированности культуры Сиракуз. Достаточно напомнить, что примерно за полвека до этого при дворе сиракузского тирана Гиерона жили знаменитый лирический поэт Пиндар, великий трагик Эсхил и другие крупные писатели. До наших дней в Сиракузах сохранился один из древнейших театров (V в. до н. э.), выстроенный недалеко от «Латомии рая». Он и сейчас вполне пригоден для представлений, но только вечером, так как яркое солнце придает полукруглой орхестре и отлого поднимающимся от нее рядам для зрителей нестерпимо слепящий блеск.

Сиракузы. Порт

Самая большая набережная Сиракуз именуется Ривьерой (т. е. берегом) Дионисия Великого. Этот «архонт Сицилии», как называли его в Афинах, 40 лет правил в Сиракузах, вел самую большую войну с Карфагеном (с которым все-таки вынужден был поделить остров), владел югом Италии, господствовал со своим флотом на всем Средиземном море, покровительствовал философии и искусству, да и сам пытался сочинять трагедии. В западной части Сиракуз до сих пор сохранились остатки возведенных им укреплении («Стена Дионисия»), а в «Латомии рая» гигантский (длиной 65 м) грот в форме треугольника со звучным эхом назван «Ухо Дионисия». Имя «архонта Сицилии», как и других знаменитых греков античности (например, Демосфена), нередко встречается и в других названиях в Сиракузах и вообще на Сицилии.

Что касается связей с Востоком, то они в древности не ограничивались лишь войнами с Карфагеном и участием в общегреческой торговле с Египтом и Финикией. По данным итальянского историка Антонио Скандуры, одно из местных племен — сиканы — вело свое происхождение из Африки. Частично смешавшись с греками, сиканы приняли участие в колонизации африканского побережья, в частности в основании сицилийцами колонии Триполи во II в. до н. э. Подобный симбиоз был типичен для эпохи эллинизма.

Выдающимся поэтом-лириком эпохи эллинизма был сицилиец Феокрит, который, потерпев неудачу в Сиракузах (здесь ему не удалось получить место при дворе), переехал в Александрию, где и стал лучшим поэтом гак называемой александрийской школы, прославляя и стихах греко-египетского царя Птолемея II. Пасторально-любовные идиллии Феокрита — высокие образцы поэзии своего времени. Ныне, спустя более двух тысяч лет, Сиракузы отдали должное Феокриту, назвав его именем одну из своих улиц.

Почти в центре о-ва Ортиджа, в самом высоком его месте, расположена красивая площадь с круглым фонтаном, украшенным скульптурами. Это площадь Архимеда. Великий ученый и изобретатель был уроженцем и гражданином Сиракуз, много сделавшим для обороны родного города от осадившей его римской армии. Открытые Архимедом законы механики, разработанные им основы гидростатики, геометрии и тригонометрии стали достоянием всего эллинистического мира, в том числе эллинистических государств Востока. Известно, что Архимед некоторое время работал также в Александрии и изобрел так называемый архимедов винт — водоподъемный механизм для орошения полей, применявшийся впоследствии египетскими земледельцами.

К сожалению, родной город Архимеда явно недостаточно отдает долг памяти своему великому гражданину, оказавшему такое огромное воздействие на развитие не. ей мировой науки. Могила Архимеда (да и то предполагаемая, ибо точно не установлено, где похоронен ученый, погибший при взятии Сиракуз римлянами) — по довольно бесформенное нагромождение каменных глыб, мимо которого нас провезли на полной скорости, даже не остановившись и лишь ограничившись простым упоминанием о нем наряду с прочими мелькнувшими мимо достопримечательностями не первого класса, вроде современного спортивного комплекса и какой-то не самой важной очередной «латомии» (их здесь несколько).

Период римского владычества на Сицилии был черным временем для Сиракуз, подвергшихся разгрому. Эксцессы местных римских правителей вызывали осуждение даже в Риме, где разрушение Сиракуз страстно обличал Цицерон. Только почти через 250 лет римского владычества Сиракузы были восстановлены, но теперь уже в качестве римского города. От эпохи императорского Рима в Сиракузах остались архитектурный комплекс гимназиума с невысоким амфитеатром, портик и три гранитные колонны на площади Форо Сиракузано, а также римский цирк, расположенный недалеко от греческого театра и напоминающий его ухудшенную копию с вскрывшимися от времени подземными ходами. Вообще же культура древнего Рима в Сиракузах укоренилась сравнительно слабо: во времена императора Августа здесь чеканились монеты с греческими надписями и даже во II в. местное население говорило не столько на латыни, сколько на греческом и пуническом языках.

К римскому периоду относится ряд раннехристианских легенд. Конечно, и здесь три дня пробыл, направляясь в Рим, апостол Павел (поскольку до этого мы узнали, что он регулярно высаживался, терпя кораблекрушения, и на Кипре, и на Крите, и на Мальте, то в Сиракузах это уже удивления не вызывало), обративший язычников в истинную веру. Здесь же чтится Санта Лючия. В Сиракузах мы узнали наконец, кто она такая (в Неаполе, где есть и квартал и улица Санта Лючии, о ней самой нам ничего не сказали). Это была девушка из Сиракуз, одна из первых христианок в городе, ослепленная во время гонений на христиан при римском императоре Диоклетиане. В 304 г. она была канонизирована как святая мученица.

…Мы стоим перед собором, который в 640 г. был возведен на месте прежнего храма Минервы. Колонны храма искусно включены в архитектурный ансамбль со бора. Наш гид Франко спешит ознакомить нас со всеми превратностями судьбы этого храма: сначала он посвящался Афине, потом пострадал от землетрясений, затем был превращен в церковь, разрушенную арабами и вновь отстроенную в романском стиле при норманнских завоевателях. Ныне в церкви — мощи первых христиан, извлеченные из катакомб, алтарь в стиле барокко с латинской надписью над ним: «В честь славной девы Марии» (собор посвящен ей). Интерес представляет именно сочетание элементов разных эпох в архитектуре собора. Внутри него есть также часовня Санта Лючии. Когда-то здесь была и ее гробница, которую византийцы, господствовавшие на Сицилии в VI–IX вв., вывезли и Константинополь. После захвата Константинополя крестоносцами в 1204 г. венецианцы, в свою очередь, увезли оттуда гробницу Санта Лючии в Венецию, где она сейчас и находится.

Переехав с о-ва Оргиджа в основную часть города, направляемся к катакомбам св. Марциана. Камни древних Сиракуз настолько насыщены памятью о минувшем, что почти нет какого-либо места или руин, принадлежащих лишь одной эпохе. В частности, по судьбе бывших храмов Минервы и Аполлона можно проследить нею историю острова в средние века. Храм Аполлона, например, рассказывает Франко, последовательно превращался в византийскую базилику, арабскую мечеть, норманнскую церковь, испанскую казарму. Пример еще более хронологически широкой, буквально через тысячелетия, переклички эпох мы видим, спустившись в катакомбы. Здесь тысячи ниш с захоронениями I–IV вв. И тут же торгует сувенирами сытый, довольный монах с физиономией вполне современного дельца, а на стене рядом с ним — свеженькие плакаты правящей в Италии христианско-демократической партии.

Подходим к руинам церкви Сан-Джованни (иногда в катакомбы называют этим же именем). «Арабы разрушили многие византийские церкви Сицилии, в том числе стоявшую здесь, — говорит Франко. — Пришедшие после них норманны выстроили церковь святого Иоанна, впоследствии разрушенную землетрясением». Видим остатки обветшавших стен, поросших мхом, и сохранившуюся аркаду явно мавританского вида, «Здесь, как и в других церквах, были византийские фрески, но все они уничтожены арабами», — сообщает Франко. Неужели арабы на Сицилии только уничтожали? «К сожалению, — отвечает гид, — на востоке Сицилии память сохранила лишь это. Но на западе острова, особенно в Палермо, есть фантастически прекрасные памятники арабской архитектуры». Какие же? Франко называет мечети, дворцы, куббы (т. е. куполообразные мавзолеи, встречающиеся главным образом в Магрибе). Очевидно, он несколько преувеличивает, как ранее перебарщивал с арабскими «разрушениями».

Арабы впервые появились на острове в 652 г. Но это была лишь своего рода разведка боем арабской Божьей армии (Джунд Аллах), прибывшей тогда из Сирии. Набеги с моря повторялись впоследствии уже из Африки, особенно с территории Барки (ныне восточная Ливия). В первую очередь от них страдали Сиракузы, подвергшиеся разграблениям в 669, 705 и 740 гг. Но с 827 г. арабы, призванные местным узурпатором Эуфимием, начали систематическое завоевание острова: И тыс. воинов во главе с кайруанским кадием Асадом Ибн аль-Фуратом, фанатиком «джихада», приплыли на 85 кораблях и захватили мыс Гранитола, названный ими Рас аль-Биляд («Голова страны»). Отсюда они начали медленное продвижение в глубь острова. В 831 г. арабы взяли Палермо, а к 859 г. фактически завершили завоевание острова, хотя отдельные крепости еще долго оставались в руках византийцев (последняя из них сдалась лишь в 965 г.). Сиракузы, упорно сопротивлявшиеся до 878 г., были взяты штурмом после долгой осады и голода, подвергнуты жестокому разгрому, после которого большинство уцелевших попали в плен.

Очевидно, память о тех событиях и особенно красочно описанные в латинских и греческих хрониках (составлявшихся монахами) «зверства мухаммедан» и «грубых эфиопов» (среди арабских воинов были негры) стали причиной непопулярности арабов, несмотря на все последующие их достижения, в глазах сиракузских христиан. Кроме того, на востоке острова власть арабов всегда была менее прочной. Именно отсюда византийцы предпринимали попытки отвоевать остров, и не всегда безуспешно. В частности, в 1038–1042 гг. арабы были изгнаны из Сиракуз византийским полководцем Георгием Маниакосом, но вскоре опять завладели городом. Об этом эпизоде ныне напоминают высящиеся на южной оконечности о-ва Ортиджа стены старинного замка Маньяче (Маниакоса).

Пришедшая на Сицилию «Джунд Аллах» была крайне неоднородна: в ее состав входили арабы Востока, берберы, магрибинцы ливийско-пунического происхождения и африканцы. Стычки и противоречия между ними препятствовали как завершению завоевания Сицилии, гак и управлению ею (в 80-х годах IX в. на острове вспыхнула арабо-берберская «гражданская война», а воспользовавшиеся ею местные жители восстали против завоевателей). Тем не менее правившие на острове наместники магрибинских эмиров Аглабидов не только справились с внутренними неурядицами, но и использовали Сицилию как плацдарм для завоеваний в Италии. В 837 г. они совершили набег на Неаполь, в 840 г. — на Рим, в 841 г. — на о-в Бари, которым владели 30 лет. Еще раньше они фактически подчинили себе юг Италии, захватив византийские крепости в Апулии и Калабрии. Римский папа вынужден был два года платить арабам дань (после разгрома ими Рима в 846 г.). Опираясь на свои базы в Сицилии, арабский флот вплоть до 1071 г. постоянно нападал на прибрежные области Италии, Франции и Испании, не щадя при этом и мусульманские государства (например, в 95о–957 гг. он разграбил Альмерию в Кордовском халифате). Арабский флот в VIII–XI вв. был грозой для южной Европы, так же как флот норманнских викингов — для севера и запада Европы в VII–X вв.

Но на Сицилии в отличие от Кипра и Крита пребывание арабов было отмечено также достижениями в области культуры. При них процветало сельское хозяйство, широко применялось искусственное орошение, внедрялись ранее неизвестные в Европе шелковица, хлопчатник, рис, цитрусовые, сахарный тростник, финиковая пальма. Плодами своих полей, а также строительным лесом для кораблей Сицилия в изобилии снабжала Магриб и торговавшие с ней страны Европы. Торговые колонии сицилийских арабов постоянно проживали в Неаполе, Салерно, Амальфи. Многочисленные сады, реки и фонтаны Сицилии (некоторые «мавританские фонтаны» сохранились до наших дней) воспевались поэтами и путешественниками. Сицилия славилась великолепием и пышностью традиционных мусульманских праздников, Справлявшихся с особым размахом. Здесь разрабатывали крупнейшие в мусульманском мире месторождения железа, получали нашатырь. Известный багдадский географ X в. Ибн Хаукаль писал: «Я не знал, что на земле есть что-нибудь подобное египетскому папирусу, но сицилийский тростник к нему приближается. Большая часть этого папируса идет на корабельные веревки. Из остальных приготовляют бумагу для султана». Он же сообщает о богатстве мусульман Палермо и обилии мечетей (до 200) в городе: «По чрезмерной гордости каждый хочет иметь мечеть исключительно для себя и своей семьи». Характерно, что в городе был особый квартал Сакалиба, т. е. славян. Принявшие ислам славяне (как правило, из числа освобожденных арабами византийских рабов и пленников) обычно были воинами, а в арабской Андалусии даже образовали особую династию одного из княжеств.

С 948 г. наместники Фатимидов на Сицилии стали наследственными эмирами из рода Хасана ибн Али аль-Кальби. При них арабская Сицилия достигла вершин расцвета, «воцарились мир, торговля в городах, возделывание полей в селах, а также наука, архитектура и поэзия». Подъем экономики и культуры, сопоставимый с таковым в арабской Андалусии, сопровождался фактическим отказом от дальнейших завоеваний. «С распространением культуры и городской жизни, — писал академик В. В. Бартольд, — изменилось также отношение к джихаду. Для культурной Сицилии джихад в X в. был тягостной повинностью, от которой всеми мерами старались освободиться. От выполнения этой повинности освобождались лица, избравшие педагогическое поприще, и арабский автор замечает, что по этой причине число педагогов в Сицилии далеко превышало существующую потребность»[8]. Действительно, Ибн Хаукаль сообщает, что только в Палермо было 300 учителей, над которыми, несмотря на всеобщее уважение к их профессии, подтрунивали, считая их уклоняющимися от военной службы.

На Сицилии шел активный процесс смешения местного (латинизированного и греческого) населения с завоевателями. Если берберы первое время селились в гоpax, держась особняком, то арабские племена с самого начала размещались в районах расселения коренных жителей и общались с ними. Сицилийские христиане становились «мувалладами» (т. е. обращенными в ислам лицами смешанного происхождения) или «мустарибами» (христианами, воспринявшими язык и обычаи арабов).

Часть их эмигрировала в Калабрию (прежде всего духовенство и византийские поселенцы), но другая часть христиан (особенно на востоке) упорно сохраняла свои прежние язык и культуру. Под властью арабов они пользовались религиозной независимостью и самоуправлением, платили меньше налогов, чем при византийцах, сохраняли часть своих монастырей и связи с византийским миром (так что, вопреки мнению нашего гида, арабы далеко не всё «разрушили» или «уничтожили»). Но все же большинство на острове составляли, разумеется, мусульмане. В 972 г. их было более 1 млн. человек (ныне на Сицилии около 5 млн.). Интересно, что среди них кроме берберов и арабов, а также обращенных в ислам местных жителей были и пришедшие в свое время в Магриб и ранее арабизировавшиеся в Азии племена из Индии (Айн Синди), Ирана (Бану ат-Табари) и Бухары (Баррани). Они оставили память о себе в названиях селений: Даниосини (от первоначального Дар Синди — «дом уроженца Синда»), Буккери (от Буххари — «бухарский»), а также и в современном словечке «табарану» — «глупец». То же можно сказать и об арабских племенах Хигази (Хиджази), Кайе и Гаут (Джаут), которые оставили след в наименованиях Гацци, Каос и Джато. Соответственно берберские племена Андара, Кутама и Санхаджа ныне напоминают о себе названиями Андрани, Кутамия и Санаджия.

Арабские корни звучат в названиях и многих других мест Сицилии. Только в окрестностях Сиракуз, если взглянуть на дорожные указатели, надписи на автобусах и туристические проспекты, можно прочитать: Кассаро («каср» — «замок»), Мелилли («малила» — «уставшая»), Бушеми («абу шами» — букв, «отец сирийца»), Марцамеми («марс амами» — «передний», т. е. «выдвинутый в море», «порт»). Есть здесь и долинa Сан-Мауро (св. Мавра). На западе таких наименований еще больше. Итальянский востоковед Микеле Амари считает, что ныне на Сицилии арабское происхождение имеют 328 названий населенных пунктов (включая города), в свое время основанных или заселенных мусульманами.

В 1040 г. династия аль-Кальби пала в ходе междоусобной борьбы арабских правителей Магриба и Сицилии, после чего остров разделился на мелкие княжества, враждовавшие друг с другом. В ходе этой вражды эмир Сиракуз Ибн ат-Тимна, поспорив из-за Катании с Ибн аль-Хаввасом, эмиром Джирдженти (так арабы называли Агригентум, и это название употреблялось до 1927 г.), пригласил на Сицилию норманнов. Предводители норманнов обосновались на юге Италии с 1016 г., когда впервые помогли герцогу Салерно избавиться от осаждавших его арабов. В 1038 г. среди них выдвинулись Роберт Гюискар (Хитрец) и его братья — знаменитые 12 сыновей Танкреда де Отвиля, мелкого феодала из Нормандии, легко переходившие от службы герцогу Салерно на службу к византийскому императору. Они приняли участие в походах византийцев Маниакоса на Сицилию, и в одной из битв старший из братьев, Вильгельм Железная Рука, прославился тем, что проткнул копьем мусульманского военачальника Сиракуз — силача, внушавшего всем страх. Затем братья воевали с византийцами, и с местными феодалами, и с римским папой, которого взяли в плен в 1053 г. и получили от него в лен весь юг Италии и тогда еще арабскую Сицилию.

В 1059 г. Роберт Гюискар стал именовать себя «милостью Бога и святого Петра герцогом Апулии и Калабрии и с их помощью — в будущем — и Сицилии». Для реализации этого будущего Роберт направил на Сицилию своего брата Рожера, захватившего в 1061 г. Мессину. Дальнейшее продвижение задержалось из-за гибели в 1062 г. союзника норманнов Ибн ат-Тимны (будучи из рода аль-Кальби, он пользовался авторитетом и претендовал на управление всем островом) и ссоры между братьями. Однако отсутствие единства между давно утратившими боевой пыл мусульманскими эмирами, всесторонняя поддержка местных христиан и военная сила норманнов постепенно сделали свое дело: в 1072 г. норманны захватили Палермо, в 1086 г. — Сиракузы. Последний важный пункт — Ното — был взят ими в 1091 г.