Помоги проекту - поделись книгой:
Фактически завоевание Сицилии было одной из первых попыток папского Рима начать крестовые походы. Вместе с тем и с арабской стороны многие склонны были придать этой войне непримиримо религиозный характер.
Не дожидаясь окончательного завоевания норманнами острова, покинул родной дом в Ното в 1079 г. 24-летний Ибн Хамдис, один из крупнейших и талантливейших арабоязычных поэтов XI–XII вв. Происходя из христианской в прошлом (и, очевидно, европейской по этнической принадлежности) семьи, Ибн Хамдис был ревностным поборником ислама и арабской культуры, горячим «арабо-сицилийским» патриотом. Все оставшиеся 53 года своей жизни он провел на чужбине (в арабской Андалусии, на о-ве Майорка и в Магрибе), по всюду неизменно воспевал красоту родного острова и призывал к его освобождению. Это было лейтмотивом его творчества — и лирической поэзии, и классических панегириков приютившим его правителям, и даже эротических стихов. Ностальгия по Сицилии и родному дому в Ното (хотя родился он, по некоторым данным, в Сиракузах), плач об «изгнании из рая», «тоска в душе воспоминаний» были воплощены Ибн Хамдисом с исключительной силой и искренностью, выделявшей его из круга других гедонистов в арабской поэзии того времени. Радость жизни для него — в победах мусульман (особенно славил он арабо-сицилийского полководца Аббада) и в красоте Сицилии, где девушки — самые прекрасные, вино — самое лучшее, а поля — самые цветущие. При этом Ибн Хамдис, к старости ослепший (от плача по Сицилии, как уверяли его арабские биографы), не ограничивался элегическими мотивами, не уставая призывать к борьбе за возвращение Сицилии в лоно арабского мира.
Одной из причин безрезультатности всех этих призывов, несмотря на весь талант и страстную непримиримость их автора, была политика норманнов на острове. За 30 лет завоевания, сопровождавшегося насилиями и разрушениями, Сицилию покинула, переехав в Египет и Магриб, значительная часть образованных горожан-арабов. Однако основная часть арабского населения осталась на острове. Некоторые племена (аль-Кураши, Бану Хаммуд) даже помогали норманнам и впоследствии приняли христианство. Начался обратный процесс деисламизации местных жителей и массовый переход в христианство как обращенных в ислам за 200 с лишним лет арабского господства, так и арабо-берберов по происхождению. Этому способствовала замедленность процесса деарабизации: арабский язык (в том числе в официальных документах) сохранялся наряду с восстановленными в правах латинским и греческим, не были тронуты многие обычаи и даже учреждения арабов.
Правивший Сицилией до 1101 г. граф Рожер в отличие от своего сюзерена Роберта Гюискара в Италии не спешил вводить феодальные порядки (хотя в деревнях многие мусульмане были превращены в крепостных), подражал арабским правителям в религиозной терпимости, назначил многих арабов на военные и административные должности, а арабским торговцам и ремесленникам оставил в городах их особые кварталы с мечетями и кадиями. Он же поддерживал православную церковь (формально будучи католиком) и основал 14 греческих монастырей, чем привлек на остров многих греков из разных стран Средиземноморья. Такая политика, продолженная преемниками Рожера, положила начало созданию на Сицилии замечательной синкретической культуры, объединившей достижения арабской и византийской цивилизации, намного превосходивших в то время культуру Европы.
Особого расцвета норманнское государство достигло при Рожере II, сыне Рожера I, правившем Сицилией в 1112–1154 гг. и сделавшем ее центром созданного им королевства, включавшего Сицилию, южную Италию с Неаполем и ряд других территорий, в том числе часть Магриба от Триполи до Туниса. В своей армии Рожер использовал арабские войска и арабских инженеров. Его флотом, одно время штурмовавшим Константинополь, командовал «великий эмир эмиров» (амир аль-умара, отсюда — адмирал) Георгий Антиохийский, сирийский христианин, ранее служивший магрибским эмирам Зиридам, но потом передавший «в распоряжение короля свое глубокое знание арабского языка и африканского побережья». Во флоте Рожеоа II служил и бербер Юсуф, впоследствии вернувшийся в Магриб и ставший адмиралом у альмоходского халифа Абу Якуба, флот которого был самым сильным в Средиземноморье в конце XII в.
Король Рожер был прозван церковниками Язычником за его любовь ко всему арабскому. Он воспитывался арабскими учителями и с детства знал арабский язык. Королевская мантия Рожера при коронации была украшена арабскими письменами и датой хиджры (мусульманского летосчисления) его официального восшествия на трон. При нем и всех его преемниках блеск королевского двора славили арабские поэты-панегиристы, имели хождение монеты с арабскими надписями, датами хиджры и даже мусульманскими религиозными формулами. Многие христиане продолжали одеваться и говорить по-арабски, а переписка между ними нередко тоже велась на этом языке. Даже греческие или латинские стихи христианских гимнов нередко записывали арабскими буквами (одну такую запись впоследствии обнаружили на стене церкви в Палермо и приняли сначала за текст из Корана).
При дворе Рожера жил великий арабский географ и путешественник Абу Абдаллах Мухаммед ибн Мухаммед аль-Идриси. Лично хорошо ознакомившийся с Западной Европой, Магрибом и Малой Азией, аль-Идриси на основе своих впечатлений, а также трудов арабских историков и географов, рассказов моряков, торговцев, пилигримов и лиц, специально направлявшихся королем для изучения разных государств, создал в 1153 г. свое знаменитое «Развлечение истомленного в странствии по областям», называемое также из-за его посвящения королю «Китаб ар-Руджар», т. е. «Книга Рожера». Это был фактически самый достоверный для своего времени свод географических, а также историко-экономических и других сведений о Европе, Азии и Африке. Огромную ценность этого свода составляли 70 карт, наиболее точно воспроизводившие картину известного тогда арабам и европейцам мира. Хотя в то время господствовало представление, что земля плоская, аль-Идриси описал ее как шарообразную. На одной из его карт впервые показаны истоки Нила, впоследствии определенные только в XIX в.
«Мы говорим, — писал аль-Идриси в своем труде, — что остров Сицилия — это жемчужина века по своей красоте и плодородию почвы, первая страна в мире по обилию даров природы, по числу жителей и по давности ее цивилизации. Туда приходят путешественники и купцы из всех стран, из столиц и провинций, и все в один голос хвалят этот остров, признают его высокое значение, любуются его блестящей красотой, говорят о тех счастливых условиях, в которых он находится, о различных преимуществах, которые выпали на его долю, и о богатствах других стран мира, которые привлекает к себе Сицилия». Особенно интересно писал аль-Идриси о Сиракузах, процветавших в отличие от древнеримского периода и при арабах, и при норманнах: «Сиракузы по числу и богатству рынков, по обширным своим кварталам, дворцам, баням, великолепным постройкам и большим площадям стоят наравне с лучшими городами в мире. К ним принадлежит большая и широкая местность с мызами, маленькими деревнями, богатыми поместьями и превосходными полями. Из этой области во все земли и страны на кораблях вывозят хлеб с другими дарами земли. Садов и фруктов там невероятное количество».
В конце XII в. проезжавший через Сицилию валенсианский мавр Ибн Джубайр с восторгом описывал цветущие города острова (правда, добавляя после описания каждого города фразу «Да возвратит его Аллах мусульманам!»), отмечал большое число мусульман и в селах, и в городах, «каковы, например, Сиракузы», а также сходство городов Сицилии с арабскими городами (например, Палермо с Кордовой). Он же сообщал, что норманнский король Вильгельм II (внук Рожера Язычника) «питает большое доверие к мусульманам и полагается на них даже в самых важных делах», из окружающей его мусульманской свиты набирает «визирей, камергеров, а также государственных и придворных чиновников», подражает арабским правительствам в «законодательстве, распределении по рангам подданных, в королевской роскоши и во всем блеске своего двора». Этот король читал и писал по-арабски, избрал своим девизом изречение «Хвала Аллаху и праведна его похвала», допускал не только тайное, но и явное исповедание ислама своими арабскими сановниками.
Норманнские правители возвели сохранившиеся до наших дней дворцы Куба и Зиза в Палермо по всем канонам мавританской архитектуры. Эти дворцы имеют сходство в плане залов и внутренних двориков, в лепке и форме украшений колонн (вплоть до надписей «Во имя Аллаха»), арок и куполов, даже в использованном материале (мраморе и его заменителях) и характере элементов (ниш, сталактитов, сюжетов орнамента) с дворцами магрибских эмиров Зиридов (в Ашире) и Хаммадидов (в Калаа Бени Хаммад). Точно так же в архитектуре возводившихся в то время соборов, тем более тех, что перестраивались из бывших мечетей, современные исследователи (например, алжирец Рашид Буруиба) без труда определяют черты сходства с архитектурой главных мечетей Магриба, в частности городов Тлемсена и Кайруана.
В эпоху норманнов христианские храмы часто строили архитекторы-арабы не только в арабском стиле (обычно в сочетании с типично византийскими золотыми мозаиками и резьбой по цветному мрамору) со всеми элементами и характерными приемами мавританского зодчества Магриба и мусульманской Андалусии, но даже с арабскими куфическими надписями вокруг изображений христианских святых. Впрочем, в то время встречались и более удивительные примеры арабского влияния на Европу: в XI в. в Кастилии во времена реконкисты имела хождение монета с арабскими надписями, где король Альфонс именовался «эмиром католиков», а римский папа — «имамом церкви Христа».
Арабские надписи (или их стилизация), долго считавшиеся в европейском Средиземноморье неотъемлемым атрибутом — самого высокого изобразительного искусства (как и изображения любых восточных персонажей, особенно библейских, в арабских тюрбанах), встречаются на полотнах всемирно известных итальянских художников XIII–XV вв., в частности Джотто, Фра Анджелико, Фра Филиппо.
Сицилия при норманнах продолжала оставаться очагом воздействия арабской культуры на южную Европу. Здесь пользовались для письма бумагой в XI в. (в Германии и Италии ее научились делать только в XIV в.). Норманны быстро переняли у арабов все, что касалось военной техники, в первую очередь осадных средств, а также мореплавания, в том числе и треугольный парус, позволявший плыть против ветра и неверно названный впоследствии латинским. Передавались и достижения в области духовной культуры. Отсюда, как и из Андалусии, трубадуры и менестрели черпали сюжеты своих легенд, привозили мелодии, музыкальные темы и даже инструменты. До наших дней арабское влияние ощущается в испанских мелодиях и музыке европейских цыган, в народных песнях Мальты, Сицилии и Сарди-пип. Мальтийский музыковед Чарлз Камиллери считает, что многие формы европейской музыки имеют в конечном счете арабское происхождение, а музыка южной Европы до сих пор испытывает влияние арабо-берберских мелодий и ритмов, не имеющих гармонии. Существуют и другие мнения, например о наличии в арабской музыке гармонии и системы ладов, отличных от европейских.
Замена власти норманнов в 1194 г. правлением швабской династии Гогенштауфенов мало что изменилось. Особенно процветала арабская культура при короле Фридрихе (1215–1250). К этому времени большинство арабов Сицилии уже смешались с местными жителями, но многие еще сохраняли свой язык и религию. Даже арабы Джирдженти, выселенные Фридрихом за мятеж 1224 г. в Лучеру (Апулия), на новом месте и через 40 лет еще строго выполняли все предписания ислама, и частности о пятикратной ежедневной молитве. Однако после 1249 г. официальные документы на арабском языке более не составлялись, а разговорный арабский язык на Сицилии исчез в начале XIV в. (сохранившись до XVIII в. на близлежащем итальянском острове Пантеллерия).
Королю Фридриху, несколько раз отлучавшемуся от церкви, приписывали свободомыслие в духе великого арабского философа XII в. Ибн Рушда (Аверроэса), атеизм и арабофильство, выражавшиеся в покровительстве арабским ученым и философам, арабским обычаям и даже костюмам. При его дворе был культ арабской поэзии, музыки и танцев. По поручению Фридриха много переводов с арабского на латынь (трудов Аристотеля, Ибн Рушда, Ибн Сины) сделал известный в то время ученый Майкл Скотт. Фридриха за почти «кордовские» изысканность и роскошь двора сравнивали с его дедом — первым сицилийским королем Рожером. Обоих называли «крещеными султанами Сицилии».
Судя по всему, арабское влияние при Гогенштауфееах на Сицилии было сильнее, чем это принято считать. Возможно, оно отразилось и в том, как называли сторонников этой династии по всему Апеннинскому полуострову. В частности, не выяснено до конца происхождение термина «гибеллины», применявшегося по отношению к Гогенштауфенам и их приверженцам в Италии. Вряд ли он происходит от «Вейблинген» (родовой замок Гогенштауфенов в Швабии), как почему-то принято считать. Вернее было бы предположить, что слово «гибеллины» образовалось от арабо-итальянского «джибеллини», т. е. «горные», «люди гор», так как Гогенштауфены владели Сицилией, где в горах было множество замков и крепостей. В названиях же сицилийских гор преобладал арабский корень «джебель» или «джибиль» («гора»), например, Джибиллина («горянка»), Джибильроса («Розовая гора») и т. п. Самая высокая гора Сицилии — Этна — тогда называлась Монджибелло, т. е. Гора гор, на характерной тогда латино-арабской смеси языков.
В конце XIII в. наступает закат арабской культуры на Сицилии. Лишь некоторые из правителей (например, король Карл Анжуйский) интересуются переводами арабских трактатов по медицине и астрологии. Окончательно латинизируются названия мест. Самые ранние примеры этого — Луката (от «Айн аль-Аукат», т. е. «Глаз времен»), Калатубо (от «Калаат Айюби», т. е. «Замод Иова»), Кальтаниссета (от «Калаат ан-Ниса», т. е. «Замок женщин») — сообщал еще аль-Идриси. Но в целом, несмотря на стремления сменявших друг друга в течение почти шести последующих столетий иностранных властителей Сицилии (французов, арагонцев, австрийцев, савойцев, испанцев) искоренить все арабское, следы арабского влияния на острове сохранились до наших дней и в замечательных памятниках архитектуры, и в музыкальном фольклоре, и в топонимике, и в народной речи. В разговорных диалектах Сицилии — сотни арабских и греческих слов (греческий язык бытовал здесь до XVIII в.), утверждает профессор Лондонского университета Фрэнсис Гуэрчио, сицилиец по происхождению. В своей книге «Сицилия — сад Средиземноморья» он приводит около 40 употребляемых сицилийцами слов арабского происхождения, например «тальяри» («смотреть»), «джуммара» («пальма»), «джарра» («водонапорная башня»), «джубба» («кафтан», теперь— «куртка»), «мескину» («бедный») и т. п. Об этом же пишет профессор университета Катании Санти Корренти, приводящий и другие примеры («дда» — «который», «фуннаку» — «гостиница», «джеббия» — «бассейн» и др.). Кстати, называя свой остров цветком, сицилийцы также употребляют арабское по происхождению слово «загара».
Превращение Сицилии в XIV–XIX вв. в отсталую провинцию Арагона, потом Испании Габсбургов и Неаполитанского королевства Бурбонов (экзотически именовавшегося королевством Обеих Сицилий), упадок культуры и производительных сил привели к замедлению темпов развития местного общества, к консервации феодализма в самой худшей форме, к применению жесточайших форм классовой борьбы. При всевластии местных баронов для крестьян Сицилии всегда существовала дилемма: терпеть почти рабское состояние или уходить в горы и становиться мстителем, в глазах властей — «бандитом». Отсюда, от народной антифеодальной основы подобной формы протеста, и родилось на Сицилии несколько особое сочувственно-уважительное отношение к понятию «бандит». Даже обозначающее его слово «мафиусу» всегда имело и второе значение — «хороший», «приятный», «достойный гордости». Это не столько грабитель, сколько «благородный разбойник» и антипомещичий партизан. Для борьбы с такими людьми бароны всегда вооружали своих прислужников и нанимали настоящих бандитов, в том числе из неимущих бедняков, у которых не было выбора. Так в виде наемных помещичьих дружин и возникла своего рода сицилийская «черная сотня», называемая здесь мафией (по-итальянски «маффия» — «бедность», «нищета»)[9].
В подобной борьбе неизбежно должны были сложиться традиции клановости, скрытых ударов, таинственности, зерна которых могли быть посеяны на ост-pose еще в арабский период ввиду наличия среди пришельцев из Магриба сектантов различных толков, нередко скрывавших свою принадлежность к той или иной секте либо направлению в исламе (хариджитов, шиитов и пр.). Закреплению подобных традиций должны были способствовать нередкие смены господствующей религии, преследования на этой почве в IX–XIV вв. (исключение — лишь норманнский период), выработавшиеся в связи с этим фанатизм и подозрительность, особенно острое отчуждение между народом и господствующим классом, постоянно формировавшимся из иноземцев с более значительным, чем в самой Италии, удельным весом греческих, арабских, скандинавских (норманнских), германских (швабских и австрийских), а также испанских (особенно каталонских) элементов. Должны были тому способствовать и долго сохранявшиеся отношения недоверия между разными по происхождению группами населения (потомками греков, пунийцев, римлян, византийцев, арабов, норманнов, швабов, испанцев и др.), различия между которыми в силу замедленности развития сицилийского общества сохранялись дольше, чем в остальной Италии. Например, в период арагонского правления были весьма сильны противоречия между «латинской» знатью (из Италии и местных сицилийцев) и пришлым каталонским дворянством. Очевидно, весь этот груз традиций не самого лучшего свойства и породил пресловутую «омерта» (т. е. введенный мафией закон полного, под угрозой смерти, молчания о всех ее действиях).
Исторически сложившиеся культурные, социальные и психологические особенности населения Сицилии в сочетании с вопиющим неравенством в уровне экономического развития между севером и югом Италии и поныне составляют один из важнейших факторов так называемого южного вопроса в Италии. Специфика Сицилии — реальный факт. Вполне официально говорят не просто о сицилийцах, а о сицилийском народе и даже сицилийской нации. Книга упоминавшегося выше Корренти так и называется — «История Сицилии как история сицилийского народа». За этим народом признается этническая, в том числе языковая, фольклорная и иная самобытность. Изображения эмблемы этой самобытности, «карретто», — двухколесной тачки, сплошь слепяще цветастой и ярко расписанной по бортам сценами из средневековой жизни Сицилии, — всюду бросаются здесь в глаза: на афишах, суперобложках, красочных туристических открытках, в витринах магазинов.
Обо всем этом мы или читали, или слышали, или были заранее предупреждены. Поэтому, оказавшись на земле Сицилии, мы жадно искали «сицилианство» во всем и всюду. Однако иностранцу, да еще за короткое время, увидеть его приметы довольно трудно.
Сами сицилийцы говорят, что их остров «наименее островной из островов», так как он всегда был открыт вторжениям, и влияниям извне и выполнял роль своего рода проходного двора Средиземноморья, почти не имея возможности замкнуться в себе. Здесь распространено представление о том, что в приморских районах Сицилии преобладают главным образом потомки заморских пришельцев, а во внутренних областях — оставшийся неизменным в течение тысячелетий тип сицилийца — невысокого круглоголового брюнета. Однако на улицах Сиракуз можно встретить и высоких блондинов (потомков норманнов, согласно приведенной выше точке зрения), и вообще людей самой разной внешности, ничуть не отличающихся в основной своей массе от жителей, допустим, центра Италии. Нет на Сицилии, во всяком случае в Сиракузах, и преобладания какого-то определенного типа (как, например, на Мальте), хотя историки и уверяют, что основу населения Сиракуз и вообще восточной Сицилии составляют потомки греков. Во всяком случае, неаполитанцы, в массе своей черноглазые и черноволосые, выглядят однороднее, нежели сицилийцы, представляющие более сложное смешение этнических и антропологических типов. Невольно вспоминается, что некоторые сицилийцы считают Сицилию «скорее дополнением Италии, чем ее частью». И это несмотря на признаваемую ими быструю «итальянизацию» острова за последние десятилетия.
Сиракузы всегда были ближе к тому, что происходило на континенте. Поэтому вряд ли их можно считать «типичной» Сицилией, тем более сицилийской «глубинкой». Здесь есть очень бедные, как мы сказали бы «аварийные», дома с полуразрушенными стенами, но такое можно увидать и в некоторых кварталах, например, Неаполя. Здесь несколько больше полиции, чем в самой Италии, но зато значительно меньше духовных лиц, чем, скажем, в Риме, хотя присутствие христианских демократов, особенно их прессы, объявлений и афиш, столь же ощутимо. И, пожалуй, никак не заметна здесь та, пусть легкая, но все же чувствующаяся, например, на Крите и в самой Греции, особая средиземноморская «полувосточпость», проявляющаяся в таких почти неуловимых внешних признаках, как отсутствие женщин на улицах с наступлением темноты, обилие откровенно кейфующих мужчин в кафе и ресторанах под открытым небом, томная замедленность движений прохожих. Ни в Неаполе, ни на Сицилии теперь, пожалуй, не увидишь примеров столь расписанного любителями экзотики прошлого века «дольче фарниенте» — пресловутого «сладкого ничегониделания». Италия ныне вся — и Сицилия не составляет исключения в этом отношении — упорно трудится, умея ценить время, рациональную постановку дела и современную технику. Среди праздношатающихся на улицах — главным образом старики, заезжие иностранцы, туристы. И если среди них мелькнет иногда черное, похожее на мальтийскую накидку — фалдетту платье крестьянки из провинции, то оно останется почти не замеченным и не повлияет на общий облик уличной толпы.
Сиракузы — город портовиков, железнодорожников, нефтехимиков, ремонтников. Здесь бросаются в глаза уверенность рабочего движения, его превосходство над силами реакции. На улицах города почти сразу вспоминаешь, что всего на Сицилии 78 тыс. коммунистов и не более 1 тыс. членов мафии. Жители восточных об частей, в том числе и Сиракуз, гордятся тем, что мафии здесь, в сущности, никогда не было. Проходя по главному в приморской части города проспекту Умберто Первого или по медленно поднимающемуся к центру о-ва Ортиджи Корсо Маттеотти, легко определить, какие главные политические силы здесь борются и что волнует современных сиракузцев. Плакаты правящей христианско-демократической и главной оппозиционной коммунистической партии отпечатаны типографским способом, отличаются спокойствием и уверенностью тона. Как и в Италии, эти партии здесь имеют наиболее прочные позиции. Реже видны плакаты социалистической партии, украшенные изображением серпа и молота (как и издания компартии). А вот эмблема партии социал-демократов иная: слово «социализм» на фоне лучей поднимающегося из-за горизонта солнца.
Особо следует сказать о так называемой войне надписей. На Сицилии, как и в Италии, и на Кипре, и вообще по всему Средиземноморью, поражает обилие надписей на стенах. Обычно они делаются трудносмываемой синей или белой краской (в зависимости от фона стены) и решительно противостоят друг другу. Если, например, какой-нибудь лозунг пишут левые (на Сицилии, как и в остальной Италии, много различных оттенков левых, а также ультралевых, вроде Лиги коммунистов, подписывающейся сокращенно «Л. К.»), то немедленно рядом, сбоку, сверху или снизу правые «опровергают» его, малюя собственный лозунг, разумеется, совсем иного направления. Скажем, вздумалось какому-то чересчур спешащему поборнику прогресса назвать площадь Архимеда в Сиракузах «Красной площадью», реакционеры тут же снабжают его надпись рифмованным издевательским продолжением. Кое-где надписи правых и профашистов сразу можно узнать по значкам-символам, среди которых довольно часто встречается кельтский крест, в свое время бывший эмблемой действовавших в Алжире военно-фашистских террористов из ОАС. Однако гораздо чаще можно увидеть надписи: «Нет фашизму!», «Смерть фашизму!», «Больше революции, меньше реформизма!» и т. п. Как видно, политический темперамент на родине Дионисия и Архимеда, Ибн Хамдиса и Агафокла в наши дни отличается не меньшей страстностью, чем тысячу или две тысячи лет назад.
Существует и особый род надписей, которые мы встречали только на Сицилии. Они заставляют вспомнить заметки упоминавшегося Ибн Джубайра, который в XII в. восторгался тем, с каким искусством сицилийские женщины следуют самым передовым обычаям того времени «в изяществе своего языка, в манере носить свои плащи и покрывала», многочисленные украшения и ожерелья. Судя по всему, сегодня сицилийкам не до этого. И вот одна из объединяющих их организаций выдвигает такое кредо: «Женщины, мы убиваем себя кухней, объединимся же, чтобы покончить с этим!» Мы видели и другие надписи такого же характера, протестующие против неравноправного положения женщины и грубого обращения с нею. Они свидетельствуют о том, что и на Сицилии, по традиции наиболее социально-консервативной области Италии, где до сих пор крепки корни патриархальщины, религиозности и культа мужчины, наиболее отсталые формы человеческих отношений отходят в прошлое, уступая дорогу новому.
Конечно, старое цепко и не отступает без сопротивления, не уходит безбоязненно, особенно из сознания людей. Среди надписей в центре Сиракуз, вполне современного города, можно прочитать и такие, которые зовут не вперед, а назад, например: «Больше деревень, меньше городов!» Но не они определяют общую картину, общий облик города и впечатление от него. Это впечатление составляется прежде всего ощущением неуклонного роста сил демократии и прогресса на многострадальном острове с полной драматизма историей, со сложной судьбой живущего здесь мужественного и самобытного народа, упорно, несмотря на все преграды, строящего свое будущее. «Побольше счастья!» — взывает к сицилийцам одна из самодельных надписей в центре Сиракуз. Этот бесхитростный призыв как бы побрал в себя то главное, в чем так долго отказывали народу Сицилии и к чему ныне он так неудержимо стремится.
Голова Мавра
На Корсике мы побывали еще до Сицилии, сразу же после Мальты. И хотя лично мне панорама главного города острова — белоснежного Аяччо, свободно раскинувшегося на берегу широкой бухты и легко взбирающегося вверх по крутым склонам темно-зеленых гор, — отчасти напомнила Алжир, внешне, с первого взгляда, Восток здесь отсутствует. Корсика — это Европа, несмотря на дикие скалы, малонаселенность, суровые горные кряжи и густые заросли кустарников, которые (разу же приводят на память Кабилию и прочие берберские области арабской Африки. Здесь — европейские лица, европейские постройки, одежда и образ жизни па фоне почти североафриканской природы. Некоторые французские авторы, правда, пишут об арабском влиянии на антропологический тип корсиканца: «Овал лица и пламя взгляда лучше, чем какие-либо археологические памятники, свидетельствуют о том, что здесь прошли арабы». Но мы сначала этого совершенно не заметили. Первыми обитателями Корсики, которых мы увидали, были два красавца полицейских, светлоглазые блондины с щеголеватыми усиками, субтильные, жантильные и галантные, с изящными манерами истинных парижан. Достаточно было взглянуть на них и с минуту понаблюдать за их жестами и предупредительностью в отношении дам, чтобы почувствовать, что мы во Франции.
Разумеется, полицейские могли быть заезжими французами. На Корсике это принято: многие корсиканцы служат в качестве солдат, полицейских и чиновников во Франции, а на остров для той же службы присылают французов (частично с целью ослабления местного сепаратизма). Однако и другие корсиканцы в Аяччо, с которыми мы вступали в контакт, внешне были совершенными европейцами. Портовый рабочий-коммунист, которому мы подарили открытки с видами Красной площади и могилы Неизвестного солдата в Москве, показал их своим товарищам и тут же стал им объяснять по-корсикански, что именно изображено на открытках. При этом все эти простые люди, говорившие с нами по-французски, а между собой на родном языке, очень похожем на итальянский, выглядели, скорее, как северяне — рыжеватые, с голубыми глазами — и не имели никаких черт, хотя бы отдаленно напоминавших арабский тип. Впоследствии мы узнали, что большинство горожан-корсиканцев на побережье — потомки генуэзцев, пизанцев и арагонцев, что и объясняет преобладание среди них сугубо европейских типов внешности. По утверждению французского адмирала прошлого века Жюрьена де Ла Гравьера, даже самый великий корсиканец — Наполеон Бонапарт (Буонапарте) родился «в семье, генуэзское- происхождение которой было почти забыто». Настоящих потомков корсиканцев догенуэзской поры ныне следует искать преимущественно в горных селениях внутренних областей.
Дальнейшее наше знакомство с Аяччо — «белой жемчужиной Корсики» — лишь подтверждало, что мы находимся во Франции, во всяком случае в той части Европы, где Востоком и не пахнет. Нам показывали прежде всего памятные места, — связанные с Наполеоном Бонапартом: огромный памятник императору на высоком холме с длинной лестницей (специально для фотографирующихся на ней бесчисленных туристов); мемориальную панораму всех деяний Бонапарта; сероватый четырехэтажный дом в узком и грязноватом переулке Сен-Шарль (место рождения Наполеона), бюст его сына («Римского короля», как его называли при жизни отца) в небольшом садике напротив; местный собор на улице Нотр-Дам (где крестили будущего императора); памятник Наполеону и его братьям на центральной площади города — довольно бездарное творение (выполненное в отличавшуюся редкой для французов безвкусицей эпоху Наполеона III), изобразившее всех пятерых братьев Бонапартов в условно-римском стиле, в тогах и с веночками, а главное, совершенно на одно, условно бонапартовское лицо. К сожалению, нам не удалось попасть в музей Наполеона (он был закрыт на ремонт), где хранятся подлинные вещи и реликвии семьи Бонапартов. Зато мы вдоволь насмотрелись в витринах местных магазинов на нескончаемое изобилие сувениров, преимущественно изделий из фарфора, с изображением самого императора и его матери Летиции Бонапарт, пользующейся здесь не меньшей популярностью.
Как нам говорили, корсиканцы не столько сами чтят Наполеона и других Бонапартов, сколько отдают дань всемирному восхищению своим великим соотечественником. Возможно, это объясняется полустершимися воспоминаниями о некорсиканском происхождении семьи Буонапарте (недаром на острове сложился почти культ именно Летиции Бонапарт — истинной корсиканки). Но, скорее всего, корсиканцам не нравилось, что Наполеон, как никто другой, крепко связал Корсику с Францией, покончив со всеми утопиями о возможности «самостийного» существования острова.
На деле, однако, трудно провести грань между тем, где кончается воздание должного и где начинается подлинное чувство. Надо полагать, что корсиканец, особенно житель Аяччо, с детства привыкает к культу Наполеона, так как он постоянно видит памятники, мемориалы, музейные реликвии и сувениры, посвященные Бонапартам, проходит по обширному авеню Наполеона, дугообразно пересекающему город от одной части залива к другой, бывает на улице Бонапарта, на площади Летиции, около красивого оранжевого с голубым орнаментом лицея кардинала Феша (тоже родственника Бонапартов), наблюдает интерес к имени Наполеона со стороны многочисленных туристов. Все это, несомненно, должно было уже давно заставить корсиканцев гордиться Наполеоном, даже если раньше они и не были к этому особенно склонны.
Кроме Корсики Бонапарта мы, конечно, повидали и Корсику совсем иную, поездив по побережью, а также совершив утомительную, по сложным горным дорогам с крутыми виражами и замысловатыми изгибами, экскурсию на север, к Розовым скалам Пианы, которые корсиканцы считают «самым красивым пейзажем в мире». Мы были у так называемых Кровавых островов (сюда высылали в средние века прокаженных, у которых, по поверью того времени, была «черная кровь») и видели на самом крупном из них — Сангино — развалины старинной башни. Остатки таких же башен из выжженного солнцем кирпича с боковой лестницей и квадратными зубцами по окружности верхней площадки мы заметили и в других местах побережья. В свое время эти башни были сторожевыми постами генуэзцев и возводились на случай нападения арабов, а потом турок.
Башни сооружались так, чтобы господствовать над окружающей местностью и сообщаться друг с другом (путем условных знаков днем и сигнальных огней — ночью). Обычно они строились в 12–17 м высотой и 8 10 м в диаметре. Некоторые из них (в Порто, Марсилье и других местах), квадратные в поперечнике, сооружены явно по образцу башен, возводившихся в свое время арабами Северной Африки и Андалусии. Но большинство башен имеет цилиндрическую форму. Всего генуэзцы построили около 90 башен менее чем за 100 лет (с 1512 по 1608 г.). При этом скалистые обрывы южного побережья, труднодоступные с моря, почти не пыли защищены (здесь было возведено лишь 5 башен), а изобилующие удобными бухтами западные и северные берега были усилены 64 башнями. На каждой из них всегда находился склад оружия, припасов и наряд из трех-пяти воинов. Сюда немедленно спешили жители близлежащих селений, едва увидев на горизонте корабли вражеского флота. Отсюда же сигнал тревоги передавался на соседнюю башню.
Эти башни, хоть и выстроенные уже в позднее время (но, безусловно, под влиянием горького опыта предшествующих столетий), невольно напомнили о том, что некогда и здесь, как и на прочих средиземноморских островах, побывали арабы и оставили свой след. Об лом говорят и гигантские африканские пальмы, которых в Аяччо, кажется, даже больше, чем на более южных и близких к Африке островах Средиземноморья. И, конечно, прежде всего напоминают об этом сами арабы. Если чернокожий африканец в белом бурнусе и феске, торговавший на пристани Аяччо явно некорсиканскими сувенирами, еще мог показаться нетипичным, как бы случайно попавшим на Корсику, то трудно то же самое подумать об алжирских и вообще магрибинских эмигрантах, часто попадающихся на улицах Аяччо, где в сплаве корсиканского и французского языков с англо-немецкой речью иностранных туристов нередко довольно четко выступает протяжно-гортанный, как бы изрывающийся резкими интонациями арабский говор. Это — реальный парадокс современной Корсики: сами корсиканцы эмигрируют во Францию в поисках работы, а на Корсику, тоже в поисках работы, прибывают (обычно не сумев найти себе занятие на юге Франции) молодые, но неулыбчивые и замкнутые уроженцы стран Магриба. Сталкиваясь с ними, начинаешь другими глазами смотреть на корсиканскую действительность, невольно сопоставляя ее со всем, что видел раньше на родине этих скромно одетых юношей. На острове с середины 60-х годов постоянно проживают несколько тысяч алжирцев, тунисцев и марокканцев, составляющих около местных иностранцев. Судя по тому, что некоторые из них часами просиживают с чемоданами около порта, им и здесь не очень везет.
Если проникнуться впечатлениями такого рода, то далее без особого труда замечаешь почти арабский колорит узких кривых переулков Аяччо и более мелких городов, специфически «алжирского» наклона улиц, крутых сквозных спусков к морю, нередко крытых, но не полукруглой, а квадратной аркой. Некоторые дома, проходы, даже отдельные фрагменты домов (стены, их окраска, оформление окон) напоминают то Касбу столицы Алжира, то авеню Хабиба Бургибы в Тунисе. Совершенно «тунисскими» кажутся нарядные, за решетчатыми оградами, виллы Аяччо, утопающие в садах с обилием высоких пальм. Только здесь гораздо чаще, чем в Тунисе, эти виллы заняты не частными лицами, а общественными учреждениями: институтами, клиниками, ассоциациями, издательствами. Впечатление от этих зданий содержит своеобразный налет «ориентализма», даже когда в них размещается, скажем, британское вице-консульство, неизвестно зачем здесь оказавшийся немецкий (т. е. западногерманский) клуб автомобилистов или филиал редакции малоизвестного американского журнала. Этот налет создается, очевидно, характерным почерком местных архитекторов, французов и корсиканцев, склонных строить в так называемом колониальном стиле или в подражание ему, что объяснить можно как их стремлением использовать южный колорит и средиземноморские краски Корсики, так и желанием применить свой опыт работы в колониях (многие корсиканцы активно участвовали в колониальной экспансии Франции и подолгу жили в Алжире, Тунисе, Марокко и Тропической Африке). Нельзя исключить и влияния определенной моды на «колониальный» стиль, оригинального преломления в архитектуре своего рода ностальгии по колониализму в те годы, когда колониальная система уже развалилась, а сами колонии вновь обрели самостоятельность.
Однако не только и даже не столько недавними «колониальными» реминисценциями, относящимися главным образом к периоду новой и новейшей истории, определяется нынешний облик корсиканской архитектуры. В нем гораздо более мощно представлен и заметен иной пласт — мрачного средневекового зодчества преимущественно фортификационного характера. В стиле подобного зодчества примерно за тысячелетие, предшествовавшее присоединению Корсики к Франции, строились не только крепости, замки, монастыри и городские укрепления, но даже сами города и деревни, обычно представлявшие собой труднодоступные и тесные скопления вытянутых вверх домов, лепящихся по крутым склонам гор и холмов и со слишком высоко от земли прорезанными окнами. В таком стиле выстроены, например, столица острова в XVIII в. Корте и самый крупный на юге Корсики город Сартен. Нам, к сожалению, не удалось побывать в них, но впечатление от многочисленных изображений этих городов на рекламных плакатах, проспектах, открытках можно получить достаточно полное. то же самое можно сказать о Бонифачо, городе-крепости, выстроенном в начале IX в. тосканским графом Бонифацием на неприступных скалах южной оконечности острова в целях борьбы с арабами. Отсюда граф нападал на владения арабов как на Корсике, так и в других местах, в частности в Африке.
Бонифачо мне довелось увидеть в 1976 г. с самолета, летевшего из Москвы в Алжир. Небывалая жара, стоявшая в то лето в Западной Европе, поглотила даже намек на облачность. Поэтому все было видно как на ладони: залитые солнцем улицы, золотящиеся в его лучах дома и старинные крепостные стены, как бы пылавшие на фоне темной синевы моря, огромный собор, скалистые обрывы над проливом Бонифачо, который мы пролетели меньше чем за минуту. Через год, когда наш теплоход проходил по этому же самому проливу, я почти ничего не увидел: были уже сумерки, влево от нас берега Корсики окутал туман, и лишь справа отчетливо вырисовывались гребни гор Сардинии, издали похожие на спинки косяком идущей рыбы. Ширина пролива — всего 14 км. Понятно, какой неприступной крепостью должен был быть Бонифачо, если учесть, что арабы пробыли на Корсике после возникновения этого города еще примерно 200 лет, да и Сардиния, которой они владели еще раньше, была рядом.
Связи Корсики с Востоком, таким образом, лишь па первый взгляд не прослеживаются. Ведь еще римские авторы указывали на африканское (точнее, ливийское) происхождение сардов, частично населявших Корсику в древнейшие времена. Побывали на Корсике и финикийцы. В то же время иберы и лигурийские плеМена прибыли На остров позднее, хотя, по некоторым сведениям, они составили основу населения острова в античную эпоху. Судя по всему, связей с Востоком у Корсики было не меньше, чем у других островов Средиземноморья, но природные условия, прежде всего труднодоступность внутренних горных районов, давали возможность жителям острова более успешно сопротивляться любым нашествиям. Завоеватели, встречая отпор, в свою очередь, прибегали к более жестоким и разрушительным методам покорения. Возможно, это и является причиной сравнительной бедности территории Корсики историческими памятниками. Ведь новые пришельцы обычно стремились уничтожить все наследие своих предшественников!
Сами корсиканцы якобы стремились, как утверждают, в частности, французские авторы, к замкнутости, к невосприятию вообще каких-либо воздействий извне. Корсику поэтому считали примером «полного отхода от традиционных тенденций», ибо это был «остров, жители которого повернулись спиной к морю, от которого исходила опасность (повторявшиеся кровавые рейды варварийских пиратов, военные экспедиции иностранных «покровителей»): вместо того чтобы становиться моряками, они придерживались обычаев горцев и чаще были пастухами, чем рыбаками». Любопытно, что примерно то же самое наблюдалось и в берберских районах Магриба — труднодоступных горно-лесных массивах с преимущественно натуральным земледельческо-скотоводческим хозяйством, с ревниво хранившим свою самобытность населением, не пускавшим завоевателей в родные горы и упорно сопротивлявшимся всем попыткам ассимиляции со стороны любых пришельцев: карфагенян, римлян, вандалов, византийцев. Арабам, прочно осевшим в Магрибе, удалось арабизировать местное население только через 500–600 лет, да и то в Алжире и Марокко этот процесс еще в прошлом веке был завершен лишь наполовину.
Жители Корсики на разных этапах истории оказывали примерно столь же сильное сопротивление. Местные жители практически сорвали попытки финикийской колонизации, предпринимавшиеся здесь в начале X в. до н. э. Фокейские греки, основавшие колонию Алалия (ныне — Алериа) в 557 г. до н. э., через четыре года были изгнаны островитянами. Та же судьба постигала последовательно пытавшихся «цивилизовать» Корсику этрусков, карфагенян, греков из Сицилии. При этом интересно, что Корсика, несмотря на подобную «неприветливость» или, может быть, благодаря именно ей, была очень давно известна в цивилизованном античном мире и даже упомянута в 10-й песне «Одиссеи» Гомера. Древнегреческие историки последующих веков (а до них финикийцы) называли ее «Кирнос». В период римского владычества на Корсике жил изгнанный из Рима философ Сенека, считавший остров «однообразным, неприветливым и зловещим». О непокорности островитян писал историк Страбон, имевший на то основания. Римлянам пришлось покорять остров около 100 лет (260–162 гг. до н. э.) при активном участии таких знаменитых полководцев, как Гай Марий и Корнелий Сулла. Но корсиканцы так же не примирялись с римским гнетом, как и с последующими нашествиями остготов и вандалов, непрочное господство которых сменилось в 552 г. н. э. властью Византии.
При византийцах на острове сложился культ святой Юлии — христианки, обращенной в рабство вандалами и принявшей мученичество за веру. Учитывая, что Юлия была уроженкой Карфагена и на Корсику попала после долгих лет жизни в Сирии, следует обратить внимание на то, что даже в географических подробностях раннехристианских легенд на Корсике нашли отражение связи острова с Востоком.
В борьбе с лангобардами византийцы не сумели надолго закрепиться на острове, тем более что в 713 г. (по другим данным, в 704 г.) на его побережье совершили первое нападение с моря арабы. Присутствие арабов здесь, как и на Кипре, носило преимущественно военный характер: нападения учащались по мере общего нарастания арабской гегемонии в Средиземноморье, направлялись из разных стран и сопровождались временной оккупацией различных частей острова. В 806–807 гг. особенно мощные атаки арабов из Андалусии и Сардинии отбили франкские полководцы, до того изгнавшие с Корсики всех остальных конкурентов. Однако в 810 г. арабы полностью овладевают Корсикой. Изгнанные вновь франками, они с 814 г. захватывают остров по частям и постоянно владеют то большей, то меньшей частью его территории вплоть до 1034 г. Борьба, которую они вели здесь с маркизами Тосканы с 846 г., временами приобретала столь ожесточенный характер, что многие корсиканцы вынуждены были покинуть родину и переселиться в Италию (в основном в окрестности Рима).
Все это и привело к тому, как отмечалось в издании прошлого века французской энциклопедии Лярусса, что «арабы прошли по Корсике как бич, не оставив на ней, как в Испании, следов своей цивилизации и гения, ибо навязанное ими корсиканцам военное иго никогда не превращалось в регулярное и приемлемое правление». К периоду борьбы с арабами относится, по общему мнению, давняя нелюбовь корсиканцев селиться на побережье, их стремление уйти далеко в горы и строить селения, расположенные ярусами на крутых склонах и обрывах, с целью сделать их как можно недоступнее. Последующая история острова закрепила эту тенденцию.
Некоторые авторы (например, Жак Грегори в своей «Новой истории Корсики», изданной в 1967 г.) утверждают, что арабы будто бы истребили 9/10 населения острова, а до остальных просто не добрались, ибо не любили углубляться в горы, продираться сквозь чащу лесов, в то время весьма густых на Корсике, и лазать по скалам. Вполне возможно, что во время морских набегов арабов, а также при контратаках корсиканцев борьба шла на взаимное уничтожение. Однако трудно поверить, что так было всегда, особенно в IX–X вв., в период частичного господства арабов на острове. К тому же население могло резко уменьшиться за счет бегства многих жителей острова на континент.
Судя по всему, отношения с корсиканцами у арабов были не только враждебными, хотя этот вопрос и нуждается еще в серьезном изучении. Можно предположить, что иначе арабам не удалось бы оставить на Корсике никаких следов. А они (как признает тот же Грегори) все же занесли на остров культуру пальмы и других растений, внедрили в корсиканский язык некоторые слова, например глагол «шаларе» («быть всему к лучшему»), возводимый лингвистами к арабскому «ин шаа Аллах» («если пожелает Аллах»). Вряд ли это все было бы возможно благодаря только «расовому вкладу» арабов, как выражаются буржуазные авторы, подразумевающие под этим участие арабов в этногенезе корсиканского народа путем смешения с корсиканцами в ходе длительного (около трех веков) сосуществования, а также последующего сохранения на Корсике еще в течение долгих веков арабских пленников, называвшихся мавританскими рабами. Эти пленники постепенно принимали христианство и также смешивались с местными жителями. Очевидно, ни эти пленники, ни тем более мавры, господствовавшие на острове, не смогли бы чему-либо научить островитян, что-либо им передать или как-то повлиять на их язык и обычаи, если бы оставались для них всегда врагами. Это маловероятно еще и потому, что арабы во всех без исключения завоеванных ими странах обычно отличались веротерпимостью.
Вряд ли таким исключением была Корсика. Скорее, ключ к абсолютно негативной оценке арабского присутствия на Корсике следует искать в последующей истории острова. Арабы были в основном изгнаны с Корсики в 1014 г. объединенными усилиями североитальянских купеческих республик Пизы и Генуи, оспаривавших друг у друга власть над островом. С 1077 до 1284 г. господствовала Пиза, но потом разгромившая ее Генуя вначале вынуждена была уступить власть над островом королевству Арагон (1296–1350 гг.). Постепенно генуэзцам все же удалось завладеть Корсикой примерно на 400 лет, в ходе которых на остров поочередно претендовали Арагон, Франция, Австрия, пытавшиеся изгнать Геную, а также не прекращалась освободительная борьба корсиканцев. Пользуясь тем, что арабы Сардинии, Сицилии и Андалусии, а затем так называемые варварийские пираты из стран Магриба, которых в XVI в. сменили турецкие корсары, не прекращали нападать на Корсику, генуэзцы максимально разжигали па острове антимусульманский фанатизм и «дух крестовых походов», ибо только это, с одной стороны, помогало им хоть на время мириться с многочисленными конкурентами, которые также боялись флота «неверных», а с другой — было почти единственным средством отвлечения корсиканцев от борьбы с генуэзским гнетом. К тому же этот фанатизм периодически усиливался дополнительными факторами: владычеством проводивших антиарабскую реконкисту в Испании королей Арагона, успехами или неудачами крестоносцев, политикой римских пап, промусульманской позицией главного соперника генуэзцев — Венеции и т. п.
Фактически вплоть до присоединения к Франции и 1769 г. Корсика не была ограждена от нападений с моря, что должно было питать антимусульманские на строения, которые вскоре после 1769 г. естественно интегрировались в идеологию французского колониализма. Не в этом ли сложном переплете более чем тысячелетних традиций борьбы, вражды и ответной экспансии следует искать подлинные корни современной оценки далекого времени арабского присутствия на Корсике во французской литературе?
История Корсики еще скрывает много неразгаданных загадок. И одна из них — тайна нынешней эмблемы острова. Ее можно увидеть повсюду — на картах острова, на красочно оформленных видах и рекламах, открытках, гербах некоторых городов, например Сартена, более всего пострадавшего в свое время от арабов (как уверяют сами сартенцы, хотя главные сражения с арабами шли не на юге, а на востоке острова, на знаменитом «поле мирт» — опустошенной с тех пор долине). Эта эмблема — черный профиль головы африканца с белой повязкой на лбу. Купив открытку с ее изображением, можно на обороте прочитать следующее: «Голова Мавра появилась во времена крестовых походов. Она является символом победы над неверными. Изображена на гербе Арагона, на монетах короля Теодора. Принята в качестве герба Корсики Учредительным собранием в Корте 23 ноября 1762 г. Фигурирует на монетах и знаменах. Ныне — эмблема Корсики».
Несомненно, на гербе Арагона «голова Мавра» должна была иметь смысл именно символа победы над мусульманами. Но зачем она была нужна авантюристу Теодору фон Нейхофу вестфальскому барону, называвшемуся без всяких на то оснований испанским грандом, британским лордом и пэром Франции, провозгласившему себя с помощью англичан в 1736 г. первым (п единственным) королем Корсики и несколько месяцев своего довольно странного правления (на исходе которого он оказался в Лондоне в долговой тюрьме) чеканившему монету со своими инициалами? Почему ее приняло в качестве национального символа Учредительное собрание Корсики, руководившее в 1731–1768 гг. борьбой против генуэзцев? Очевидно, все далеко не так просто. Более того, известно, что в борьбе с Генуей корсиканцы неоднократно обращались за помощью к мусульманам. В частности, убитый в 1567 г. наемниками генуэзцев национальный герой Корсики Сампьеро ездил в Константинополь и заключил союз с турками. Не является ли религиозно-фанатическая интерпретация образа «головы Мавра» навязанной корсиканцам их более могущественными завоевателями — генуэзцами, арагонцами, французами? И не имеет ли этот образ иной смысл? Возможно, со временем на этот вопрос будет дан более обоснованный ответ, чем тот, который ныне можно прочитать на обороте рекламной открытки.
А пока что приходится мириться с тем, что надпись на открытке и суждения серьезных авторов совпадают. Отношение к арабскому периоду истории Корсики в литературе, в том числе и исследовательской, несколько напоминает то, что мы потом слышали от нашего сиракузского гида Франко, повторявшего без особых раздумий: «арабы разрушали», «арабы уничтожали». Жак Грегори, например, пишет: «Они принесли три века анархии, последовавшей вслед за двумя веками византийского хищничества и семидесятые пятью годами грабежа вандалов». Но только ли анархию? Грегори считает, что арабы разрушили старые социальные связи, способствовали превращению островитян «из моряков в пастухов» и якобы научили их «внезапно налетать с гор и грабить долины», рассчитывать лишь на себя и делиться на кланы, соперничавшие из-за пастбищ. Отсюда, мол, и берут начало привившиеся на острове «анархия, бандитизм, вендетта, дух клана и мятежность», так же как, впрочем, «мужество, свобода и независимость». Но можно ли серьезно утверждать, что все это (если вообще это действительно было) занесли на остров именно арабы? Разве предыдущие века борьбы за свободу ничему не научили корсиканцев, в том числе методам противостояния пришельцам с моря, обычно не решавшимся идти в горы? И можно ли считать, что именно арабы якобы внедрили в местные нравы все то, что рождено психологией патриархальной родовой общины и замкнутым натуральным хозяйствованием, существовавшими на Корсике тысячелетия до прихода арабов?
Западных интерпретаторов истории Корсики эти вопросы, судя по всему, мало волнуют. Концепции Грегори — лишь квинтэссенция пока что общепризнанных взглядов. Только французские авторы, например, путеводителя по Корсике, изданного в 1967 г., пересказывают их короче, по-своему. По их мнению, «можно согласиться» с тем, что арабы «продержались на юге острова в течение двух столетий», но «их постоянные распри привнесли в страну тяжкий обычай прибегать к насилию».
Надо полагать, что прочие иноземные завоеватели острова, как до арабов, так и после них, способствовали укоренению этого разрушительного «обычая» не в меньшей степени. Очевидно, этим и объясняется, в частности, почти полное исчезновение на Корсике каких-либо материальных памятников арабского присутствия (за исключением могил мавританских эмиров, обнаруженных случайно при выравнивании грунта в Аяччо). Сохранились лишь несколько названий местностей, где стояли войска арабов или происходили битвы с ними (Кампо-Моро, Мориччо, Моросалья, Мориани, Морсилья), а также несколько фамилий и имен собственных (Моро, Морати, Морони, Моретти, Мораццани, Моруччи), ведущих происхождение от прозвищ эпохи войн с арабами. Наследием той эпохи считается и воинственный танец, называемый у корсиканцев «мореска». Вместе с тем, по мнению некоторых французских исследователей, в старинных протяжных песнях корсиканских горцев (например, в «пагьелла», исполняемых мужским трио) слышатся «восточный резонанс» и «гортанные возгласы», свойственные берберам. Джозеф Кьяри, автор изданной в Англии книги с сенсационным заголовком «Корсика — остров Колумба», отмечает, что старинные похоронные обряды у корсиканцев, и особенно традиционные плачи по умершим, «странным образом напоминают обряды кабилов».
Любуясь видами Корсики, диковатая природа которой словно специально создана, чтобы поразить воображение туриста («Корсика — это Бретань и Алжир, Норвегия и Полинезия вместе», — писал посетивший остров в 1956 г. австрийский журналист Фред Вандер), постепенно замечаешь, однако, что этот «Остров красоты», как именуют его путеводители, отличается от Франции не только своими природными условиями. Белеющие вместе с чайками и катерами у многочисленных пляжей отели и рестораны нередко носят имена средневековых героев освободительной борьбы корсиканцев: «Чинарка», «Сампьеро» и т. п. Не по-французски звучат названия встречающихся селений: Сагоне, Каргезе, Порто, Пиана. Иногда автобус мчится, основательно вздрагивая, по скверным, неасфальтированным участкам пути, каковые здесь сами островитяне в шутку называют «корсиканской дорогой». Дороги на Корсике действительно не всегда образцовые, хотя им и уделяется немало внимания. Мы видели в разных местах, как их ремонтируют, расширяют или прокладывают новые дороги.
В Каргезе — высокогорном большом селении или среднем (по местным масштабам) городке с площадью, памятником павшим в первой мировой войне и многочисленными лавками вдоль круто взвивающейся вверх главной улицы — нас удивило наличие и обычной католической, и отличающейся своей полувосточпой архитектурой греческой православной церкви. Дело в том, что в 1676 г. генуэзцы разрешили поселиться на западе Корсики (близ Сагоне) 700 выходцам из Пелопоннеса, бежавшим от турецких преследований. Часть из них через 100 лет перебралась в Каргезе. Генуэзцы, будучи сами католиками, проявили по отношению к пришлым иноверцам совершенно удивительную по тем временам заботу, не только разрешив им продолжать придерживаться православного вероисповедания, но и всячески стараясь поставить их в привилегированное по сравнению с католиками-корсиканцами положение. Результатом этой коварной политики, естественно, явились столкновения между корсиканцами и греками, что и нужно было генуэзцам, тщетно искавшим себе опору в течение почти четырехвекового господства на Корсике. «На западном побережье Корсики, — писал в 1961 г. Ф. Вандер, — еще сегодня можно встретить немногочисленных потомков греческих колонистов, уцелевших после кровопролитных побоищ».
Эпизод с греческими беженцами — не единственный пример запомнившегося корсиканцами контакта (пусть косвенного) с турецкой экспансией в Средиземноморье. Постоянные налеты турецких корсаров из Алжира, Туниса и Триполи были столь же неотъемлемой частью жизни Корсики XVI–XVIII вв., как и юга Италии, Испании и Франции, не говоря уже о более уязвимых для нападений с моря островах, особенно Сицилии и Сардинии. Некоторые корсиканцы, захваченные корсарами в плен еще детьми, впоследствии принимали ислам и сами становились корсарами или, как выражались в то время европейцы, «турками по профессии». Один из таких корсиканцев, Хасан Корсо, даже был одно время, в 1556–1557 гг., правителем Алжира. Интересно, что именно в эти годы Корсика была временно захвачена французами при помощи турецкого тунисско-триполийского флота уже упоминавшегося корсара Драгута (правильнее — Тогруда), действовавшего здесь с особой яростью, ибо именно на Корсике, в бухте Джиралата, он был захвачен в плен в 1540 г. генуэзским корсаром Джаннетино Дориа, продан в рабство испанцам и выкуплен у них в 1543 г. знаменитым бейлербеем (т. е. «беем среди беев») Алжира, впоследствии адмиралом турецкого флота Хайраддином Барбароссой (по происхождению — греком с о-ва Лесбос). Драгут, войско которого состояло из «турок, мавров и ренегатов», т. е. принявших ислам христиан, награбил на Корсике «несметные богатства» (в основном в порту Кальви) и отослал в Константинополь 7 тыс. корсиканских пленников.
Было бы неверно изображать происходившую тогда борьбу в Средиземноморье как только нападения мусульман на Европу. Эта борьба была прежде всего реакцией мусульманских государств на крестовые походы XI–XIII вв., а также на усилившуюся после них экспансию европейцев. Только генуэзцы осаждали в 1234 г. Сеуту, в 1355 г. захватили Триполи, в 1390 г. вместе с Францией напали на Тунис, в 1415 г. — с Португалией — на Марокко, в XV–XVI вв. совместно с испанцами использовали восточный берег Корсики как базу для походов в Африку, из которых особенно известны экспедиции короля Испании (и германского императора) Карла V Габсбурга в Тунис (1535 г.) и Алжир (1541 г.). Эти походы были столь же разрушительны, как и ответная реакция на них. При этом обе стороны, естественно, возлагали друг на друга ответственность за свои действия, представляя их как законную самооборону.
В целом набеги турецких пиратов причиняли Корсике огромный ущерб, способствуя обезлюдению побережья, запустению многих гаваней и уходу в горы сильно уменьшившегося населения. Но не только это было причиной того, что многие корсиканцы покидали родину. Они спасались от гнета генуэзцев, который был не лучше, чем грабеж и насилия пиратов. Большая колония корсиканцев образовалась в Венеции, по традиции охотно дававшей убежище всем противникам Генуи. Папа римский даже формировал из корсиканцев свою гвардию, а во французской армии они составили особый полк. Сын знаменитого корсиканца Сампьеро — Альфонс д’Орнано — стал в 1595 г. маршалом Франции.
Не меньше, чем пираты и генуэзцы, грабили корсиканцев местные бароны. В основном они были иноземного происхождения и вели родословную от тосканских и римских дворян, лангобардских, готских, греческих и франкских воинов, получивших титулы и земли за войну с маврами в VIII–XI вв. Пополнение рядов этой знати арагонцами и генуэзцами не прибавило симпатий к ней со стороны коренных корсиканцев. В то же время именно эта знать нещадно эксплуатировала арабских пленников, «мавританских рабов» и других мусульман, захваченных генуэзскими и прочими корсарами. Если принять это во внимание, то «голова Мавра» — нынешняя эмблема Корсики — приобретает совершенно иной, неожиданно социальный смысл. Рабы и бывшие рабы, переходившие в христианство, пополняли, разумеется, ряды простого народа, а не знати и подвергались такой же эксплуатации (если не худшей), как и зависимые от сеньоров корсиканские крестьяне.
«Остров красоты» отнюдь не заслуживал такого названия за долгие века генуэзского владычества. Постоянные войны и сопровождавший их климат насилия, смена властей и традиционное недоверие народа к ним (ввиду их иноземного происхождения), сохранявшаяся отсталость натурального хозяйства и замкнутый образ жизни горцев — все это резко обострило чувство родовой, клановой солидарности со всеми присущими ему пережитками. Наиболее значительным из них была вендетта — кровная месть. Закреплению этого пережитка способствовали помимо прочности долго не распадавшихся патриархально-родовых связей многие факторы: отсутствие авторитетного правосудия или неверие в его возможность, пренебрежение властей к вопросам защиты чести и интересов свободных общинников, более того, постоянные покушения на эти честь и интересы со стороны иноземных господ. В этих условиях человек полагался лишь на свое собственное право вершить суд над врагом или обидчиком, а также на помощь своих родственников. Совершенно несостоятельны поэтому попытки буржуазных авторов приписать изобретение вендетты арабам: условия, порождавшие вендетту, существовали задолго до прихода арабов и еще очень долго — несколько столетий — после их ухода.
Однако вендетта, если и использовалась иногда как орудие борьбы против произвола баронов и засилья иноземных поработителей, в большинстве случаев, как всякий пережиток первобытной дикости, вредила прежде всего самим корсиканцам. В результате складывалась реальная угроза постепенного исчезновения корсиканцев как народа, ибо в течение долгих столетий от войн, распрей баронов, нападений пиратов, репрессий властей, голода, болезней и опустошительного действия вендетты на острове каждые 30 лет умирали насильственной смертью 28 тыс. человек. Если к ним прибавить эмигрантов и похищенных пиратами, то картина станет еще более неприглядной.
Все видные корсиканцы выступали против вендетты — этого кровавого пережитка прошлого. Но особенно решительно боролся против нее Паскуале Паоли, до сих пор чтимый на острове как национальный герой. Возглавив в 1755 г. борьбу своего народа против Генуи, Паоли не побоялся ввести смертную казнь за вендетту, лично ездил по острову, примиряя враждующие кланы. И хотя полностью искоренить вендетту ему не удалось (в 1769 г. он вынужден был покинуть Корсику, которую Генуя уступила Франции), непререкаемый авторитет Паоли во многом способствовал подрыву и ослаблению этого страшного обычая. В 1790 г. он вернулся на остров и оставался вождем корсиканцев до 1795 г. Деятельность Паоли получила известность и за пределами Корсики. В частности, русская императрица Екатерина 11 приглашала Паоли приехать в Россию. Все это, очевидно, до сих пор раздражает французов, которые период правления Паоли несправедливо именуют «промежуточным Англо-Корсиканским королевством», пользуясь тем, что в попытке отстоять независимость острова Паоли прибегал к помощи англичан.
Культ Паоли помешал в свое время культу Наполеона на Корсике. Кстати, сам Бонапарт очень высоко ценил Паоли и в юности был его горячим приверженцем. Следует отметить, однако, что корсиканцы в целом очень чувствительны к памяти всех своих знаменитых соотечественников, список которых гораздо шире, чем это принято думать. Например, они считают своим земляком Христофора Колумба. В г. Кальви, на западном побережье Корсики, даже установлена мемориальная доска на доме, где, как предполагается, родился Колумб. Упоминавшийся Джозеф Кьяри сообщает, что все корсиканцы убеждены не только в том, что Колумб их земляк, но и в том, что он корсиканец по происхождению, лишь имевший генуэзское гражданство (в то время в городах острова жило немало генуэзцев, поэтому родившийся на Корсике горожанин далеко не всегда был корсиканцем).
В корсиканской поэзии эта тема варьируется с XVI в. То обстоятельство, что даже факт рождения Колумба на Корсике (не говоря уже о его национальной принадлежности) является спорным, Кьяри объясняет прежде всего молчанием самого Колумба, скрывавшего от всех в Испании свою биографию (ибо ранее ему приходилось участвовать в морских экспедициях враждебных Испании Франции и Португалии), а также замалчиванием генуэзцами действительного места рождения Колумба, вызванного тем, что Кальви нередко выходил из повиновения Генуе. Так это или не так — сказать трудно. Во всяком случае, Колумб — не единственная в истории видная личность, о происхождении и месте рождения которой ведут спор несколько городов и даже стран.
С установлением власти Франции на Корсике стала исчезать вражда между коренными корсиканцами и бывшими генуэзцами в городах (в Аяччо еще долго происходили стычки зажиточных генуэзцев и корсиканских бедняков). Сейчас о ней никто и не вспоминает. А в некоторых городах (например, в Бонифачо) даже хранят добрую память о Генуе и считают своим ее герб — прыгающего льва в короне и с кольцом в когтях. Кое-где сохранились и городские говоры, близкие генуэзскому диалекту. Как всегда, с уничтожением неравноправия и вражды в отношениях между людьми яснее стало, чем они обязаны друг другу и что их объединяет.
Привычка корсиканцев эмигрировать, сложившаяся издавна под влиянием бесконечных смут, ссор, стычек и войн, раздиравших остров, после присоединения острова к Франции приобрела целенаправленный характер. Помимо самой метрополии, где некоторые корсиканцы уже с XVI в. добились видного положения (род Орнано и сейчас принадлежит к элите французской высшей бюрократии и буржуазии), многие из них устремились в колонии, где зарекомендовали себя в качестве надежных чиновников и верных служак в армии и жандармерии. Это обстоятельство, как ни странно, повлияло на определенное освещение и осмысление истории Корсики во французской литературе и прессе. Они принялись восхвалять (вначале и впоследствии ими поносимые) «воинственные традиции» и «великое прошлое» Корсики с целью отвлечения корсиканской молодежи от идей местного патриотизма (и даже сепаратизма, существующего и в наши дни) и обращения ее энергии на колониальное «освоение» французских владений, прежде всего в странах Магриба.
И снова, как в средние века, корсиканцы ступали на арабские земли в Африке, на этот раз поселяясь там надолго и проявляя себя, согласно сведениям французских справочников, как «хорошие военные, видные администраторы и просто сознательные служащие». Среди европейской верхушки магрибинских колоний выдвинулись такие известные корсиканские фамилии, как Колонна в Тунисе (этот род возводит свою генеалогию к IX в.) и Поццо ди Борго в Оране. Во времена Наполеона прогремел его бывший одноклассник и приятель, ставший потом смертельным врагом, герцог Шарль-Андре Поццо ди Борго, изгнанный Бонапартом с Корсики в 1796 г. и последовательно служивший Англии, Австрии и России с главной целью — погубить своего великого соотечественника, осуществить по отношению к нему политическую вендетту. Потомок герцога, Луи Поццо ди Борго, повел себя еще хуже, написав в 1957 г. истерически колониалистскую брошюру «Алжир вчера и сегодня». В ней он призывал убивать не только алжирских патриотов, но и «их христианских сообщников в Париже», всерьез уверял, что «туземцы наших старых королевских колоний испытывают тоску по благополучию, которое завещала им сладкая опека королей Франции», называл демократию «величайшим обманом всех времен» и всячески поносил национальный праздник французов 14 июля как «День ненависти и революции».
Разумеется, большинству корсиканцев, где бы они ни находились, были чужды подобные замшелый монархизм и патологическая ностальгия по средневековому колониализму. Среди них, в том числе и живших в колониях, всегда преобладали честные труженики, выступавшие за социальную справедливость и человеческое достоинство, уважение к которому у корсиканца в крови. Недаром еще в 30–40-х годах нашего века корсиканцами по происхождению были многие рядовые и руководящие коммунисты Франции, Алжира и Туниса, а в годы второй мировой войны Корсика стала одним из центров французского движения Сопротивления. В сентябре 1943 г. объединенными действиями 11 700 партизан и присоединившегося к ним восставшего населения Корсика первой из всех областей Франции была освобождена от фашистской оккупации. Среди бойцов частей Сражающейся Франции, прибывших через неделю из Алжира на помощь повстанцам, находились и арабские солдаты, главным образом марокканцы и алжирцы, впоследствии участвовавшие в освобождении Франции.
Когда едешь по Корсике, то кроме гор, скал и заливов, живописно врезающихся между скалами, замечаешь, что почти все незаселенные места (а таковые на острове преобладают) покрыты густой зеленью кустарника, среди которой лишь изредка прячутся желтоватые домики с двускатными черепичными крышами. Зелени нет только на дорогах, скалах, глинистых обрывах и на вершинах гор. Вся местность, преимущественно гористо-холмистая с вкраплениями ровных долин, сплошь поросшая этой смесью высоких трав и кустов
Маки служили отличным укрытием для партизан в годы войны. Само слово «маки» с тех пор служит во французском языке синонимом слова «партизан». Кое-где на побережье и сейчас еще виднеются следы боев: каменные доты с узкими амбразурами, явно приспособленные для этой же цели небольшие пещеры около пляжей, ныне выглядящих вполне идиллически. Бои на Корсике продолжались недолго — лишь две недели, но, судя по всему, к ним заранее готовились: немецко-итальянские войска оккупировали остров примерно за год до его освобождения и постоянно (но напрасно) опасались высадки англо-американского десанта. Остров был освобожден самими корсиканцами, легендарными «маки», слава которых распространилась далеко за пределами и Корсики, и Франции.
В городке Пиана, бело-желтые дома которого под черепичными крышами так напоминают некоторые выстроенные в горах Кабилии (в Алжире) поселки европейского типа, приезжие видят обычно лишь отель «Континенталь» да статую девы Марии на горной дороге в Порто. Но именно здесь, в Пиане, стоит памятник Даниэль Казанове (Винчентелле Перрины), погибшей в годы второй мировой войны национальной героине Франции, чьим именем одинаково гордятся и корсиканцы, и французы, в первую очередь Французская коммунистическая партия (ФКП). Позиции компартии на Корсике сильный сейчас. Корсиканцы помнят, что именно коммунисты руководили движением «маки» на острове, а после освобождения они же самоотверженно боролись за справедливое решение социальных проблем местного населения. Около 20 мэров на Корсике — члены ФКП. Партией выстроен здесь санаторий для рабочих. На улицах можно видеть афиши и плакаты ФКП.
Одна из существеннейших проблем Корсики — постепенное уменьшение населения. Разумеется, сейчас уже речь не идет о гибели людей во время распрей или вендетт. Последний «бандит чести» (т. е. совершивший вендетту и прячущийся от полиции) скрылся в горах еще до второй мировой войны. Речь идет о социальной обусловленности отъезда во Францию молодежи и вообще наиболее трудоспособной части населения. Жизненный уровень на острове значительно ниже, чем в метрополии. К тому же почти все товары дороже, так как доставляются морем из Марселя или Ниццы. Главная статья дохода — туризм. Но туризм, рыболовство и отсталое сельское хозяйства, для эффективного ведения которого на острове нет благоприятных условий (очень мало равнин, преобладают каменистые, глинистые и песчаные почвы), не могут обеспечить занятость населения. Кроме того, на Корсике нет ни одного высшего учебного заведения и отсутствуют даже специальные школы для подготовки квалифицированных техников и мастеров. Это вынуждает покидать родину (обычно без возвращения обратно) не только желающих учиться, но и просто стремящихся к получению квалификации. Очень многие при этом пользуются родственными связями (до сих пор чрезвычайно крепкими у корсиканцев) с теми семьями, которые уже не одно поколение живут во Франции, работая на таможне, во флоте, полиции, различных ведомствах.
С 1962 по 1974 г. население острова уменьшилось с 280 тыс. до 180 тыс. При этом около 2/3 оставшихся на родине сосредоточились на побережье (преодолев тем самым известную с арабского периода тысячелетнюю тенденцию селиться во внутренних районах). Причины этого — бум туризма с начала 50-х годов и некоторые успехи сельского хозяйства на восточном побережье (в той самой «долине мирт», где некогда шли бои с арабами). Получившие здесь развитие виноградарство и цитрусоводство — дело рук главным образом бывших колонистов, вернувшихся на Корсику из Алжира после обретения этой страной независимости. Так вновь замкнулся круг взаимного обмена и взаимного влияния двух средиземноморских стран — Алжира и Корсики.
Еще в 1956 г. многие корсиканские землевладельцы предпочитали, продав землю, уезжать в Алжир, где помещение капитала в земледелие сулило большие прибыли. А уже через шесть лет они двинулись в обратный путь. Следует при этом отметить, что ранее агропредприниматели не проявляли охоты создавать на Корсике технически оснащенные современные хозяйства, а вернувшись из Алжира, они занялись именно этим. Причина, очевидно, заключается не только в получении ими с 1963 г. солидных финансовых дотаций от правительства (в соответствии с Эвианскими франко-алжирскими соглашениями), но и в накоплении опыта аграрного грюндерства на плодородных землях Алжира, освоении техники выращивания высокотоварных экспортных культур и вообще в ознакомлении с поставленным на широкую ногу многоотраслевым современным хозяйством. конкурентоспособным на рынке метрополии.
Однако внедрение аграрного просперити только в некоторых районах не может решить всех проблем острова. Характерно, что уменьшение населения более чем на треть произошло именно в годы этого внедрения. Проблемы Корсики, очевидно, будут решены тогда, когда она перестанет быть отсталой окраиной метрополии, своего рода «медвежьим углом» Средиземноморья, сохраняемым формально в виде самобытного заповедника для туристов, а по сути дела — в качестве заброшенного провинциального захолустья, не имеющего возможности пользоваться всеми достижениями современной цивилизации, более того, всем богатством культуры Франции — одной из самых высокоразвитых стран мира.
Об этом невольно думаешь, покидая Корсику с ее поросшими маки горами и холмами, памятниками и легендами, дикими скалами и бесчисленными заливами, карабкающимися в гору узкими улицами и светлыми ультрамодерновыми билдингами в окружении высоких пальм. Великолепная панорама залива Аяччо постепенно исчезала вдали. Ветер гнал туман в бухту из открытого моря, раскидывая темные волны с белыми барашками, нет-нет да и напоминавшими узкую повязку на примелькавшейся за дни пребывания на Корсике символической «голове Мавра».
ЕВРОПА ВБЛИЗИ ВОСТОКА
Ворота в Африку
Тот, кто впервые попадает в Неаполь, естественно, поддается обаянию этого города, один лишь взгляд на который нельзя заменить никаким, даже самым красочным и выразительным рассказом. Гигантский залив, пологие откосы и повороты берега, плотно облепившие его городские предместья и старые пригороды, ныне слившиеся с Неаполем и как бы врезающиеся в море густо застроенными массивами новых домов, издали ослепительно белых (впрочем, с моря такими же кажутся и старые здания, особенно в утреннем тумане), грозная многобашенная глыба Анжуйского колосса (Маскио Анджоино) — старинного замка XIV в. у самого морского вокзала, высоко вознесшийся над городом холм Вомеро с крепостью XIII в., еле угадываемый в плотной дымке Везувий — все это сразу же рельефно запечатлевается в памяти. Панораму всего порта Неаполя с моря просто невозможно охватить взглядом. Для этого, очевидно, понадобилось бы подняться в воздух. Но и тогда вряд ли удалось бы разом увидеть весь город. Недаром все его виды на усиленно распространяемых здесь и бесконечных в своем многообразии цветных открытках передают лишь какой-то фрагмент панорамы города. Авторов открыток можно понять: зачем ослеплять блеском целой горы бриллиантов, когда спокойное разглядывание каждого из них доставляет не меньшее удовольствие?
Древние греки были правы, когда говорили, что один вид залива, у которого возник Неаполь, действует умиротворяюще и успокаивающе. В самом деле, бескрайнее море, широко раскинувшийся город, вздымающийся на противоположной стороне залива силуэт вулкана создают ощущение вечного и неколебимого величия, которому чужды все мелкое и преходящее. Добавьте к этому по-особому щедрое в Неаполе и всюду проникающее солнце, густой замес смеющихся южных красок, шум большого промышленного города, по-современному сумасшедшую суету транспорта, в сравнении с которым сами неаполитанцы на редкость спокойны и неторопливы, обилие реклам и вывесок, торчащие кое-где над городом «среднего роста» высотные билдинги — и вы получите некоторое (и только!) представление о впечатлении, производимом Неаполем на всех впервые его увидевших. Очевидно, невозможно, да и не нужно подробно излагать то, что можно прочитать о знаменитом городе, многократно воспетом поэтами, художниками и композиторами, городе, оставлявшем неизгладимый след в памяти всех посещавших его — от француза Ламартина до норвежца Ибсена. Для великих творцов и просто для профессионалов искусства Неаполь всегда был своего рода Меккой. Недаром Гете, подобно древнему паломнику, воскликнул: «Можно увидеть Неаполь и умереть!»
Поделиться книгой: