Дети золота, дети песка

Счастлива ли птица, которой обрезают крылья и закрывают в стенах золотой решетки? Танальдиз устала от того, что ее сравнивают с нежной голубкой. Она – гордая тигрица, хищница, в чьих руках находится вся власть. Вскоре все изменится, и Танальдиз будет сама решать, что и когда она имеет право делать.

Она ждала эту встречу всю свою жизнь. И этот шанс Танальдиз не намерена упустить, пусть даже собственный брат постарается помешать ей в этом.

С трудом может поверить она в то, что все происходит на самом деле. Белые башни с золотыми куполами, возвышающиеся над черными скалами, оказываются настоящим городом, через который их провозят, направляясь к самому дворцу, расположенному в самом его сердце.

Он разительно отличается от Чертога Зимы или Большеречья, который увидела она во время набега. Большой, шумный, пахнет человеческим потом, чем-то пряным и пылью. Город полнится небольшими каменными домами, плотно прижимающимися стенами друг к другу, и никогда еще не видела она подобных строений. На ее родине дома строят из дерева, да и солнцерожденные возводят свои жилища из крепких стволов. Эти же люди словно бы еще при жизни готовят себе курганы, и от мысли этой становится ей не по себе. Сухой, мертвый, неприветливый этот край внушает только презрение и злобу.

Чужая, незнакомая речь режет уши, люди кричат и переговариваются громко, стремятся стать единственным, кого можно услышать. Стервятники провозят их по большой дороге, по обеим сторонам которой стоят широкие столы, скрытые от яркого света яркими отрезами ткани, и ломятся те столы от всевозможных товаров. Вниз головой особо не полюбуешься, да и не то чтобы ей особо интересно, чем торгуют местные торговцы, но вот сама она представляет для них куда бо́льший интерес.

Люди смотрят на нее, перешептываются, указывают на нее пальцем. Все, как один, черноволосые, темноглазые, со смуглой кожей, и Ренэйст на их фоне чудится белой вороной, несмотря на то, что под светом солнца ее кожа приобрела золотистый оттенок, слегка отдающий в красноту. Гадко ей от их взглядов, тошно от любопытства. Дети, бегущие подле лошадей, кричат и смеются, дергая ее за длинные белые волосы, свисающие подле лица. Ренэйст скалится, дергает головой, как непокорная кобылица, и проклинает юнцов на своем языке, стараясь вырвать длинные локоны из их грязных пальцев.

Тех это только сильнее забавит.

Всадник, властно держащий руку на ее лопатках, заметив детей, раздраженно цокает языком. Он выхватывает из-за пояса кнут, которым подгоняет свою лошадь, и, резко замахнувшись, со свистом опускает его на беспризорников, в несколько хлестких ударов заставив их остаться позади. Люди, блуждающие вокруг, даже не обращают ни малейшего внимания на то, как ребенок, держась за окровавленную щеку, оцарапанную ударом кнута, оседает на землю, а его сообщники разбегаются в разные стороны. Спешащие по своим делам, взрослые огибают рыдающего мальчишку, и вскоре его слезы исчезают в повседневной рутине.

Для Ренэйст это кажется диким. В ее мире детей оберегают, ведь так тяжело вырастить здоровое потомство в суровых их условиях. За жизнь Ове мать его боролась долго, с трудом отпустила проходить ритуал посвящения, ведь рожден он был слабым и болезненным. Таких семей, как у Олафа ярла, где много детей, крайне мало, и настоящим богатством считаются здоровые наследники. А здесь дитя приравнивается к мусору, пыли под ногами. Возможно, это вовсе не то, на что должна она обращать внимание в подобной ситуации, но раскаленным металлом въедается под кожу это зрелище.

Рыдающий маленький мальчик, сквозь пальцы которого бежит горячая кровь, и поток людей, которым абсолютно безразлична его боль.

Устав держать голову поднятой, Рена вновь опадает на покатый лошадиный бок, морщась от вони, что исходит от шерсти. Тошнота подкатывает к глотке, но ей удается совладать с собой. Животное хлещет себя хвостом по крупу, грязные пряди попадают луннорожденной по лицу, и она скалит зубы, представляя в красках, как набросится на тех, кто пленил ее, сразу же, как только ноги ее коснутся земли.

Только вот не случится это. Она слишком устала, ослабела, ей нужны вода и отдых. При всем желании не сможет дать она достойный отпор, а от Радомира и то толку сейчас нет. Приподнимаясь, Ренэйст все пытается рассмотреть, дышит ли ведун. Радомир бледен, он не двигается, и ненароком кажется ей, что для него это конец.

Никто ему не давал права на то, чтобы умирать.

Постепенно шум стихает, рыночная площадь оказывается позади. Теперь даже воздух становится чище, или же ее тело обманывает само себя? Видят боги, она так устала, что вряд ли сможет отличить явь от собственных мыслей.

Лишь бы больше не снились сны, подобные тому, что приснился ей тогда, на берегу.

Эта часть города от той, которую они минули, ограждена белоснежной каменной стеной. Огромные алые врата причудливой округлой формы распахивают перед всадниками еще задолго до того, как те к ним приближаются. Но с удивлением видит она, что за воротами скрывается пышная зелень, вдоль дорог, выложенных камнем, высажены диковинные деревья, а от аромата цветов кружится голова. Словно в иной мир попали, пройдя по Бивресту из пламенного Муспельхейма в блаженный Альвхейм. Разве может возникнуть подобное чудо среди пустыни?

Белолунная уже не чувствует собственных ребер, тело ее полнится лишь злобой и болью, но ныне она беспомощна. Мучения ее вскоре прекращаются – проехав по дороге, ведущей к самому дворцу, останавливаются и спешиваются. Ее рывком бросают на землю, заставив северянку глухо застонать от боли. Подле нее, подобно мешку, грузно падает солнцерожденный, не издав при этом ни звука. Приподнимается Ренэйст, упираясь в землю одним плечом, и вглядывается пристально в неподвижную фигуру до тех пор, пока уставшим глазам не удается заметить, как вздымаются его бока при каждом вдохе.

Их разделяют, и Ренэйст не знает, куда уводят Радомира. Ее заставляют встать на ноги, толкают в спину, вынуждая шагать следом за одиним из ублюдков, что привезли луннорожденную в это место. Она рычит и вырывается, стремится сорваться прочь, но держат ее слишком крепко, пресекая любую возможность побега. Ренэйст оборачивается вновь, смотрит на то, как волочат Радомира по земле, и скалит зубы.

Они все поплатятся за это.

Изнутри дворец кажется еще более просторным и светлым, чем снаружи. Прихрамывая, Ренэйст рассматривает причудливые стены, покрытые искусной резьбой, но старается не высказывать своего восхищения. Сейчас должны волновать ее совершенно другие вещи, а не красоты вражеского края.

Один из мужчин, сопровождающих ее, говорит что-то второму и, дождавшись его кивка, уходит прочь. Будь Ренэйст в лучшем состоянии, то смогла бы справиться с ним, да только не лишняя ли это бравада? Конунгова дочь наблюдает за удаляющимся падальщиком, получая очередной толчок в спину, и кидает на мужчину полный немой ярости взгляд. Того это только забавит, и он толкает северянку снова, отчего та, оступившись, едва не падает на пол.

Коридоры пусты, и лишь вдалеке слышит она чьи-то голоса. Не стоит ждать того, что окажется в далеком этом месте кто-то из ее народа; они никогда не высаживались на эти берега. С тоской вслушивается она в отголоски чужих разговоров, звонкого смеха, продолжая шагать навстречу неизвестному.

Но дорога эта приводит ее в купальню.

От горячей воды в помещении стоит плотный пар, и Ренэйст щурится, словно слепой щенок, силясь разглядеть хоть что-то. Кажется ей, что она ослепла, тело напрягается, как в ту ночь, когда они охотились на тролля. Подумать только, как давно это было! В самом деле, в тот миг ослепла она, но лишь от снега, что попал в глаза, пока спускались они втроем на одном щите, крича и прощаясь с жизнью. Чудится Белолунной, словно бы вновь оказалась дома, среди холодных снегов и вечной ночи.

Никогда так сильно не хотела она вернуться, как сейчас.

Следовавший за ней мужчина громко говорит что-то, и из глубин купальни выходит пожилая женщина. Из-за ее спины выглядывают несколько юных, которые смотрят на нее в изумлении, не понимая, кто она такая. Мужчина и женщина говорят о чем-то, Ренэйст смотрит на дверь, чувствуя, как от жара становится ей хуже. Жажда становится только сильнее, дыхание затрудняется, и она словно бы ныряет в мутный туман, скрывающий вязкую воду.

В себя конунгова дочь приходит лишь в тот момент, когда дверь захлопывается, а сама она оказывается наедине с женщинами, которые, как она только замечает, практически обнажены; лишь завернуты в полотенца. Ренэйст пятится, хромая нога подводит ее, подкашиваясь, и Белолунная едва ли не падает, неловко взмахнув руками. Юные девушки испуганно наблюдают за происходящим, пока женщина, подойдя ближе, хватает северянку за руку, увлекая ее, слабо сопротивляющуюся, за собой в глубь купальни.

– Нет, – слабым голосом противится Рена, – нет, не нужно!..

На родном Севере никогда не сталкивалась она с подобным. Каждый сам за свою чистоту отвечает, в то время как здесь девушки снимают ее одежду – точнее, те грязные ошметки, что от нее остались, – проведя луннорожденную к лавкам у дальней стены купальни. Одежду и то, что осталось от нее, они кладут в плетеную корзину, и Ренэйст практически уверена в том, что больше никогда ее не увидит. Но, когда дело доходит до украшений, то здесь уже ее поведение меняется. Если до этого позволяла себя оголять, зажавшись и стыдясь, то сейчас трепетно сжимает в кулаке Агисхьяльм, принадлежащий Хэльварду, отданный братом в тот роковой миг, на берегу Зеркала Вар, покоящийся на одном плотном шнуре с Вегвизиром, ее собственным оберегом, полученным Ренэйст в зените десятой своей зимы. Она с ними никогда не расстается. И сейчас не расстанется.

Сколь забавно. Боги послали ей устами вельвы Вегвизир, призванный помочь найти верный путь даже в самую ненастную погоду, и следом за ним – руну Райдо на обряде посвящения в воины, обещающую долгий путь. Как могли они не понять послания, что так настойчиво вкладывали мертвые боги в их головы? Конунг истрактовал их так, словно бы благословлена его дочь на набеги, на дальние странствия, и за каждым застольем хвастался тем перед другими воинами. Кому столь явно был указан путь, как не его дочери?

Теперь Ренэйст знает – вовсе не о том говорили ей. Не к тому должна была она быть готова. К событиям, таким, как теперь она знает, просто невозможно быть готовым, и потому все, что ей остается, так это приложить все возможные усилия для того, чтобы вернуться домой.

Ренэйст не может сдаться так просто. Только не сейчас, когда предчувствие беды не оставляет ее в покое, не позволяет расслабиться хотя бы на одно жалкое мгновение.

Одна из девушек все пытается забрать у нее обереги, пока другая борется с волосами. Те запутались, из-за песка и грязи стали отвратительного серого цвета, и той приходится постараться для того, чтобы вытащить из плотно сбитых прядей все бусины, которыми ранее Ренэйст украшала гордые косы. Северянка рычит, вынужденная расстаться со своим богатством, сил-то сопротивляться у нее все равно нет. И когда ее, оголенную, усаживают на невысокий стул, злобно ворчит, обернувшись через плечо:

– Все пальцы тебе сломаю, если хоть одна бусина пропадет.

Та, безусловно, ее не понимает, но угрожающего тона достаточно, чтобы движения чужих пальцев стали куда более осторожными. Украшения северянки кладут в небольшой деревянный ларец, и Ренэйст внимательно следит за тем, куда его ставят.

От жара, царящего в купальне, ее все сильнее клонит в сон. Покачиваясь из стороны в сторону, пока ее трут, обливают водой, обтирают горячим полотенцем и приводят волосы в порядок, воительница успевает заметить все ссадины и синяки, что красуются на ее теле после кораблекрушения. С ребром явно беда, синяк с той стороны больше напоминает кровоподтек, и Ренэйст стонет от боли сквозь крепко стиснутые зубы, когда по этому месту проводят мягкой тряпкой, смывая пот и грязь.

Из-за усталости стыд пропадает, и истощенная воительница позволяет рабыням позаботиться о себе. Они долго и упорно очищают ее тело и волосы, придавая длинным прядям прежний вид. Взрослая рабыня берет в руки гребень, принимаясь вычесывать ее, и это совсем не похоже на то, как ее расчесывала родная мама. Действия Йорунн были нежными, обволакивающими, убаюкивающими даже, и Ренэйст расслаблялась в те мгновения, когда мама ухаживала за ней, пропуская ее пряди сквозь пальцы. Рабыня же действует более сурово, дергает резче, если гребень не проходит сквозь особо спутанные места, и, вскрикнув, северянка отстраняется, выдернув из ее рук свои волосы.

– Что ты творишь? – зло рычит она, обернувшись.

Она и не надеется на то, что ей ответят. Эти женщины не знают ее язык, поэтому не смогут понять, что говорит им луннорожденная. Протянув руки, рабыня хватает ее за плечи и разворачивает резко, вынуждая конунгову дочь сдавленно застонать от боли, пронзившей бок. Относятся к ней так, словно бы она и не человек вовсе, словно бы чувства ее значения не имеют. Коль так обращаются с ней, то что сейчас происходит с Радомиром?

Юная рабыня промывает свежий порез, оставшийся после ритуала братания. Ренэйст хмурится и поджимает губы. Пока ее здесь омывают, Радомир может быть уже мертв. Ее тело кричит от боли и усталости, требует отдыха, но есть ли у нее на это право? Если бы только у нее было оружие…

Продолжая расчесывать ее волосы, женщина за спиной Волчицы произносит неожиданно:

– Несносная девчонка. Откуда ты только взялась?

Ярость вспыхивает в истощенном теле в одно мгновение. Обернувшись, Ренэйст впивается злым взглядом в изумленное лицо рабыни.

– Кого ты назвала несносной девчонкой? Ты хоть знаешь, с кем говоришь?!

Та смотрит на нее не с удивлением – с испугом. Рен упивается этим чувством, приняв его за страх перед ее яростью, но осознание медленно приходит к ней. Они поняли друг друга. Они обе только что говорили на языке солнцерожденных.

– Ты солнцерожденная.

Ей не отвечают, да ответ и не нужен, ведь все и без того очевидно. Женщина выглядит так, словно бы и сама забыла о том, кем является, так ранила ее родная речь. Сколько же она здесь находится, раз позабыла о своих истоках? Ее украли и везли на Север, как многих других до и после нее? Как же смогла она выбраться?

Рабыня не выглядит так, словно намерена отвечать. Встав на ноги, она вручает гребень одной из девушек, уходя как можно скорее прочь. Ренэйст видит, как та скрывается за высокой деревянной ширмой, после чего ее вновь усаживают обратно на стул.

В этот раз волосы ей расчесывают куда мягче, но мыслями она совершенно не здесь.

Девушки молчат, словно бы боятся, что северянка вдруг и их понимать начнет. Их взгляды, которыми они обмениваются, говорят красноречивее слов, но Ренэйст так устала, что не обращает на них никакого внимания. Чувствует себя измученной дочь Луны, вздыхает тяжело, сжимая и разжимая кулаки. Не может найти выход. Не знает, как поступить. Все здесь чужое, ей незнакомо, и потому нет ни единой мысли, как можно отсюда сбежать. Помимо этого нужно придумать ей, как увести за собой Радомира, а тот так плох, что может испустить дух в любой миг.

Тело ее омывают, поливая из кованого ковша до тех пор, пока вода, что льется с нее, не становится чистой. К тому моменту Ренэйст практически засыпает, то и дело склоняет голову, с трудом держа глаза открытыми. Самым краем глаза замечает, пока рабыни, подхватив под руки, ведут ее к водоему ненастоящему, камнем гладким выложенному, как взрослая рабыня, уже облаченная в тяжелое черное платье, выходит из-за ширмы, направляясь к двери. Словно бы сбежать старается, испугавшись того, что признали в ней ту, кем давно уже перестала быть.

Ренэйст сделает все, чтобы никогда не забыть того, кто она и откуда.

Вода в источнике оказывается прохладной, и Ренэйст ахает, дернувшись назад. Стоит она в воде по щиколотки, в глубь водоема ведут гладкие ступеньки, а мыслями оказывается Белолунная на берегу прокля́того озера. Его воды куда холоднее, но истощенное сознание вновь и вновь пробуждает в Ренэйст первобытный этот страх перед водой, питающийся недавним воспоминанием о кораблекрушении.

Упирается она, не позволяет завести себя глубже, пока рабыни, стоя на ступень ниже, все тянут ее за руки. Ренэйст качает головой, рычит, оборачиваясь; остановившись, солнцерожденная смотрит прямо на них, сжав кулаки и поджав губы. Она открывает рот, собираясь что-то сказать, но не успевает. В ту же секунду дверь распахивается, и тогда Ренэйст впервые видит ее.

Кажется, словно бы с ее появлением туман, порожденный горячей водой, рассеивается, и дышать становится легче. Белолунную больше не тянут на самое дно, наоборот, рабыни отпускают ее, отчего Ренэйст едва ли не падает в воду сама, и склоняются перед вошедшей в купальню женщиной в поклоне. Она разительно отличается от них, в ней чувствуется что-то иное, что-то знакомое. Она невысокая, темноволосая и взволнованная.

Ренэйст стоит перед ней полностью обнаженная, прикрытая лишь собственными волосами. Они совершенно разные, словно бы кривые отражения друг друга. Северянка оборачивается, расправляя плечи настолько, насколько позволяют израненные ее кости, и чуть вздергивает подбородок. Другая повторяет за ней, в царственном жесте складывает руки – и делает несколько шагов вперед. От волнения у нее подрагивает уголок губ, и, остановившись подле солнцерожденной, слушает, что та стремится ей рассказать, не одарив рабыню ни малейшим взглядом. Все ее внимание сосредоточено на Ренэйст, и она, в свою очередь, не отводит взгляд.

Рабыня замолкает, и девушка подходит ближе. В абсолютной тишине, пронзившей купальни, слышен каждый шаг босых ее ног. Она останавливается прямо перед Ренэйст, шагнув в воду, и подол ее одежд расходится по поверхности причудливым узором. Она берет Ренэйст за руки, переплетает их пальцы и, улыбнувшись, произносит на языке солнцерожденных:

– Я так ждала тебя. Добро пожаловать в Алтын-Куле.

И Ренэйст верит в то, что ей рады.

Глава 6. Тьма и Пламя

Чертог Зимы пуст; еще никто из его жителей не успел вернуться от кургана к своим домам. Благодаря этому Витарр не таится, пробираясь сквозь снег к дому конунга, не прячется в тенях, опасаясь пламени факелов, освещающих путь. Лицо его темнеет от решительности, губы сжаты так плотно, что, кажется, еще мгновение – и лопнут словно перезрелый фрукт. Думы его полнятся тяжелыми мыслями, тонущими в поисках ответа. Как следует ему себя повести? Как нужно себя повести? За все эти зимы ни разу не задумывался Витарр о подобном. Казалось ему, что принял он свою судьбу, навязанную другими, а теперь должен сам сделать выбор.

Хорош он, раз даже подобное решение сам принять не может. Сразу мчится вельве в ноги кланяться. В любой другой раз возненавидел бы себя Братоубийца, осадил, но сейчас нет времени для размышлений. Настало время действовать.

Коня приходится забрать с собой из стойла сразу, подвести его к самому порогу. Не сказать, что животное радо покинуть теплое место, и терпеливо ждать на холоде ему также удовольствия не доставляет. Конь ржет, выказывая свое недовольство, и бьет копытом, поднимая снег. Витарр шипит на него, тянет за поводья, вынуждая остановиться, и бормочет угрюмо себе под нос:

– Что ты мне характер свой показываешь, а? Словно бы мне самому нравится в такой холод куда-то ехать!

Но выхода нет; он должен узнать правду. Если это означает, что необходимо будет вновь проделать долгий путь в глубину леса, то он это сделает.

Поводья привязывает Витарр к одному из опорных столбов, чтобы несносная скотина не сбежала в лес, после чего проходит внутрь дома. Сердце его колотится так сильно, что ничего больше не слышит он, кроме болезненного его боя. Витарр проводит ладонью по подбородку, смахивая иней с бороды, и застывает на пороге, с тревогой оглядываясь по сторонам. В доме тихо – ни мать, ни конунг не успели вернуться, поэтому в стенах этих не звучит безутешный плач. Старый раб тоже не спит на лавке; видимо, вернулся в Дом Солнца, лишь бы не слышать, как убиваются по конунговой дочери.

Витарр закрывает дверь, снимает с головы тяжелый капюшон, а следом за этим зовет:

– Руна.

Голос звучит тихо и сипло, словно бы в одно мгновение разучился говорить. Когда разговаривали они в последний раз? Вся эта тайна злит его. Ему запрещено даже просто посмотреть на нее, чтобы не вызвать подозрений! Витарр не так много просит в своей жизни, чтобы ему было отказано даже в подобном.

Он зовет снова, но ответом ему служит тишина.

Сначала Витарр думает даже, что ее здесь нет, но затем понимает – куда ей еще идти? Прокашлявшись, он зовет ее еще раз.

– Руна!

Полог на одной из кроватей дрожит, после чего отодвигается в сторону, являя ему ее лицо, едва различимое в почти потухшем свете очага. Руна щурится после сна, вглядываясь в его фигуру, после чего на лице ее появляется легкая улыбка, стоит ей его узнать. Никто, кроме нее, ему больше не улыбается.

– Витарр.

Она садится на постели, держась за свой огромный живот, и у Витарра при виде нее все внутри сжимается. Руна тянет к нему руку, и он широким шагом преодолевает расстояние, отделяющее их друг от друга, стараясь не смотреть в сторону пустующей постели Ренэйст; кюна так и не позволила убрать ее из дома. Их руки соприкасаются, и Витарр становится перед ней на одно колено, заглядывая в карие глаза. Руна улыбается, от нее пахнет сонным теплом, и Витарр чувствует себя чудовищем. Как он может ее, такую теплую и нежную, вести в лес?

– Прости. Я разбудил тебя.

Она качает головой, отчего пряди рыжих волос, свободных от легкой косы, падают ей на плечи и грудь. Витарр любуется ею, смотрит внимательно, вздрогнув от неожиданности, когда Руна, перехватив беспалую, отвратительную его руку, укладывает ее на свой живот. Братоубийца дергается, словно бы заставляют его трогать пылающий очаг, и смотрит на нее едва ли не испуганно, одними губами шепнув:

– Не нужно.

И, как бы сильно ему ни хотелось продлить это прикосновение, он убирает руку, ощущая себя отвратительно из-за печали, мелькнувшей на ее лице. Витарр отводит взгляд, прокашлявшись, и, взяв себя в руки, вновь смотрит в ее глаза.

– Я хочу, чтобы ты сейчас поехала со мной.

– Сейчас?

Руна выглядит обескураженной. Она смотрит на медленно догорающую свечу, стоящую подле ее постели, после чего обнимает обеими руками живот, словно бы стараясь защитить ребенка, что покоится внутри ее чрева.

– Но куда?

Ему совсем не хочется говорить. Он знает, что Руна не захочет, не согласится. Начнет сопротивляться. Была бы его воля, то не стал бы он ее принуждать, но сейчас речь идет о слишком важных вещах. Если есть малейшая возможность того, что его сестра жива, то он должен это узнать. Должен сделать для Ренэйст хоть что-то.

Сделать что-то правильно хотя бы раз.

– Твоя сестра велела мне привести тебя.

Руна вся мгновенно холодеет. Она смотрит потерянно, словно бы не веря в то, что Витарр только что сказал, и отрицательно качает головой. Они не виделись с тех самых пор, как дар Саги стал настолько ярким, что скрывать его стало просто невозможно. Старшую дочь забрали из семьи, велели позабыть, кто она такая, а младшей и думать запретили о том, что когда-то у нее была сестра. Так и было – сестры не виделись, ни словом не обмолвились за долгие эти десять зим. Ей сложно представить, какой она стала. Страшно показать, какой стала сама.

Так бы и продолжалось еще долгие годы, если бы не Витарр.

– Я не хочу. Не поеду.

Протянув руки, Витарр мягко, как только может, накрывает ее лицо своими ладонями, холодными и грубыми, заставляя посмотреть. Видит страх, что плещется в глазах напротив, и старается сделать так, чтобы голос его звучал как можно увереннее. Как он может убедить ее, если сам сомневается?

– Я понимаю, что ты боишься, Руна. В любой другой ситуации я бы никогда тебя туда не повез, угрожай мне Сага даже самой коварной своей расправой. Но я думаю, что Ренэйст может быть жива. Понимаешь? Сага единственная, кто может дать мне ответ на этот вопрос, но главным ее условием было то, чтобы я привез тебя к ней. Прошу, помоги мне.

Слова о Ренэйст заставляют Руну отвести взгляд. Сомнения гложут ее, страх сильнее, чем желание помочь. Кто помог самой Руне, когда оказалась она в таком положении? Пусть Ренэйст не сделала ей ничего плохого, да только и хорошего не сделала. У Руны нет повода помогать конунговой дочери, сейчас нет для нее ничего важнее, чем дитя, которое носит она под чревом. Что ей до беды, случившейся в этом доме?

Но Витарр просит. Смотрит взглядом побитой собаки, готов умолять, если потребуется. Наступит на глотку своей гордости, втопчет ее в грязь, но склонит голову и проявит слабость. Столь важно для него это? Руна не помнит, чтобы был он близок с сестрой, до прошлого ритуала посвящения даже и не говорили они. Жили под крышей одной да только вид делали, словно бы и не знают друг друга. Все, что Витарру здесь принадлежит – одинокая постель, стоящая дальше остальных от очага, да и то она здесь лишь потому, что кюна вступилась. Не позволила отправить сына на Три Сестры, убрать с глаз долой. Может, и винила, как все вокруг, Витарра в смерти Хэльварда, только, в отличие от конунга, не позабыла о том, что он – ее сын.

Руна поднимает взгляд вверх, к проему в крыше, через который тянется дым от очага. Решимость Витарра не развеивает ее сомнения, тревожит только сильнее. Что он хочет услышать из уст Саги? Не в ее силах сказать Витарру то, что он хочет услышать, видения ее расплывчаты и эфемерны. Она видит образы, отголоски чужих дум, на жалкое мгновение заглядывает за пределы Бивреста для того, чтобы коснуться трепетно корней Иггдрасиля.

Раньше такие, как она, могли скользить по его корням. Им были открыты все дороги, все тайны, не было ничего, что можно было бы сокрыть от темных дочерей Локи, коими считают их. Но Мировое Древо завяло, его корни пожирает дракон Нидхегг, получивший то, что так страстно желал. Вместе с ним увядает их дар, и остается вельвам по крупицам беречь те крохи, что им отмерены.

Сага не всесильна. Вельвы, что придут после нее, будут еще слабее.

Но Витарр ждет ее помощи. Его грубые пальцы проводят по коже у нее под глазами, и взгляд его тяжелый и темный, как холодные воды озера, погубившего троих волчат дома Волка. Хочет сказать ему «нет», да не может. Знает, что, кроме нее, ему никто не поможет.