Дети золота, дети песка

– Помоги мне одеться.

Забавно наблюдать за тем, как мечется Братоубийца по дому конунга, стремясь раздобыть для беременной наложницы теплые вещи. Все причитает он, что нужно уйти поскорее – скоро вернется кюна, и лучше им убраться до того, как нога ее ступит на порог. Сломленная смертью дочери, вряд ли сможет сделать она им хоть малейшее зло; она сама сейчас к нему уязвима как никогда. Руна не спорит, лишь заплетает свои волосы в косу потуже, чтобы те не мешались.

Все плещется в груди ее ярость. О чем думала Сага, велев Витарру доставить ее к ней? Руне скоро рожать, не в ее положении нужно отправляться в подобный путь! Никогда до этого не пыталась она встретиться с сестрой, ни единой весточки ей не передала. Когда Витарр только стал ездить к ней, отвозить тюки с едой, выпрошенной у солнцерожденных, Руна вкладывала в них письма, в которых рассказывала сестре обо всем, что с ней приключилось.

Сага ни разу не ответила. Руна решила последовать совету и забыть о том, что они сестры.

А теперь она вдруг ей понадобилась. И вместо того, чтобы попросить привести ее саму в Чертог Зимы, зная, что Руна на сносях! Можно было бы затаиться, проследить, чтобы остался незамеченным визит вельвы. Нет, она велит Витарру доставить беременную сестру в самую чащу леса, в мрачное и дикое свое жилище.

Ярость так сильно клокочет в ней, что ребенок беспокойно возится в чреве. Он с силой ударяет Руну, и та, охнув, роняет волосы на грудь, обхватив живот руками. В одно мгновение Витарр оказывается рядом. Смотрит взволнованно, взгляд его мечется от рук к глазам, пока спрашивает он взволнованно:

– Что случилось?

Как он напуган! Скажи ему Руна, что дитя готовится явиться на свет, так прямо здесь лишился бы чувств. Улыбка трогает ее губы, когда она отвечает:

– Не волнуйся, Витарр, это лишь ребенок. Вот, выказывает свое недовольство, вызванное глупой твоей затеей.

И, не дав ему опомниться, перехватывает руки Братоубийцы, возвращая их на свой живот. Дитя в ее чреве вновь с силой бьет, попадая Витарру в левую руку, и он ахает от охватившего его волнения, смотря на Руну так, словно бы некое чудо произошло прямо на его глазах. Против воли смеется она, и смех этот звучит не глумливо, а мягко и нежно.

Кто бы знал, что мужчины сами порой такие дети?

– Он будет самым настоящим воином, видишь?

– Ты уверена, что у тебя будет сын?

– Я знаю это.

Недаром же они с Сагой сестры, не так ли?

Витарр обувает ноги ее в обитые мехом сапоги, предварительно надев под платье ее теплые штаны, а следом обматывает живот с поясницей шерстяной шалью. Он взволнован и тревожен, но сколь заботлив. Тьму, что видят в нем, люди придумали сами. Да, характер его не прост, гордыни в нем больше, чем в любом ином сыне Одина, только кто без греха? Руна и без Дара видит больше, чем иные.

– Точно будет тебе тепло?

– Больше одежды на мне просто не вместится.

Братоубийца оглядывает ее, словно бы стараясь удостовериться в правдивости ее слов, и лишь после этого помогает Руне застегнуть на себе меховой плащ. Его сшили для нее из лисьего меха по приказу конунга, в качестве дара за дитя, которое носит она под сердцем. Будь его воля, то избавился бы Витарр от треклятого плаща, сжег бы его в этом самом очаге, только на прихоти его вовсе нет времени. Накидывает капюшон на голову Руны, берет ее под руку и ведет к дверям.

Груз столь тяжкий, что не может она идти быстро. Каждый шаг дается с трудом, Руна наклоняется из стороны в сторону, и Витарру приходится проявить все свое благоразумие для того, чтобы не поторопить ее. Руна и без того делает слишком много, не ему ее за что-то судить. Но страх того, что в любое мгновение дверь распахнется и на пороге объявится кюна, или, того хуже, конунг, тревожит его, прожигает голову раскаленными спицами. Витарр успокоится немного лишь тогда, когда они уедут как можно дальше.

Он совершенно не представляет, как усадить беременную женщину в седло.

Можно было бы взять телегу, застелить ее сеном и усадить в нее Руну, только с телегой далеко им не уехать, да и где сейчас ее взять? Видимо, волнение на лице его столь явное, что Руна, крепче сжав локоть его пальцами, произносит спокойно:

– Я справлюсь. Подведи коня ближе.

Кивнув, Витарр стремится исполнить ее просьбу. Отвязав Змея от столба, он подводит его ближе, практически к самому порогу, где на последней ступени стоит Руна, и тянет поводья вниз, стараясь заставить коня опуститься на передние ноги, чтобы удобнее было ей взобраться в седло. Змей трясет головой, бьет себя хвостом по крупу и фырчит, отказываясь подчиниться.

– Чертова скотина, – рычит Витарр.

Вытянув руку, Руна, нежно огладив, прикасается к шее коня. Пропускает гриву его сквозь пальцы, шепчет что-то успокаивающее, но Витарр не может разобрать ни единого слова из всего, что она говорит.

Слова, что дочери Локи украли у богов. Слова, которыми исписан дом Саги.

Только вот конь успокаивается, и Руна совершенно не удивлена его подчинением. Змей склоняет голову и позволяет Руне взобраться в седло, а следом за ней торопливо пристраивается Витарр. Будь у них больше времени, он бы расспросил о том, как она это сделала. Витарру конь достался лишь благодаря гадкому его характеру. Слишком упрямым оказался он для того, чтобы кто иной смог его приручить, и забить его собирались. Только вот Ульф Бурый не позволил погибнуть крепкому и проворному жеребцу.

Так по его воле встретились два самых больших упрямца Чертога Зимы, и до сих пор мучается Витарр с упрямым этим животным.

Но сейчас времени на беседы нет. Вдали, с противоположной для них стороны, движутся по Чертогу Зимы первые люди, вернувшиеся с похорон. Кто знает, есть ли среди них кюна? Даже если и нет, стоит кому-то увидеть их вместе, как об этом всему поселению станет известно в одно мгновение. Витарр не знает, чем обернется подобная новость, принимая во внимание тот факт, каким образом относятся к нему жители Чертога Зимы. Он не может подвергать Руну опасности, но делает это прямо сейчас.

Одной рукой крепко прижимает Витарр к себе сидящую боком женщину, во второй стискивает поводья, направляя коня легкой рысью в сторону леса. И, как в ту самую ночь, повторяет он про себя присказку, кою рассказывают матери своим детям.

«Не ходи в лес один, коль хочешь жить».

Никогда дорога к дому Саги не казалась ему настолько утомительной и долгой. Ехать приходится не слишком быстро, да и выбора особого у них нет. Витарр и без того вынудил Руну отправиться в эту глушь, необходимо сделать так, чтобы дорога была как можно комфортнее для нее. За время пути они не говорят ни слова, да и на таком холоде разговаривать особо не хочется. Витарр и не знает, что может ей сказать. Он лишь обнимает ее покрепче одной рукой, сильнее кутая в плащ, и держит руку на округлившемся животе. Словно бы старается этим жестом уберечь ребенка в чреве Руны от всех тех ужасов, что хранит в своей глубине темный этот лес.

Руна кладет голову на его плечо, закрывая глаза и пряча лицо от холода. Она дрожит слегка, накрывая руку Витарра своей, и от этого жеста только сильнее чувствует он свою вину.

Ему самому интересно, отчего Сага вдруг так возжелала встретиться с сестрой. Пробудились в ней внезапно родственные узы? Никогда до этого не просила она встречи с Руной, спрашивала о ней и того реже. Но, видимо, благоразумием вельва не отличается, раз требует провести через лес беременную сестру.

Чем дальше они отъезжают от Чертога Зимы, тем легче становится путь. Змей ведет себя не столь беспокойно, да и словно бы холод вокруг становится меньше. Витарр тревожно оглядывается по сторонам, силясь понять, что может быть причиной подобных перемен, и дергает за поводья, вынуждая коня остановиться, когда на одной из веток ближайшего к ним заледеневшего дерева замечает черного ворона. Живая птица, смотрящая на них блестящим в лунном свете глазом, заинтересованно наклонившая голову набок.

Подняв взгляд, Руна смотрит на птицу, и та, пронзительно закричав, срывается с ветки, перелетая на другое дерево, там и оставаясь.

Лишь глупец не поймет, что их приглашают. А глупцом Витарр себя не считает.

– Сага нас ждет, – тихо говорит Руна, прижимаясь к нему покрепче.

Заставив Змея развернуться, Витарр направляется следом за птицей. Этой дорогой он никогда не шел, не знал даже, что тропами этими можно пройти к дому вельвы. Но на то она и вельва, чтобы владеть знаниями, другим недоступными. Видно, слишком не терпится ей как можно скорее увидеться с сестрой, что таким образом поторопить их решила.

Ему самому узнать хочется, о чем таком важном хочет Сага поговорить с Руной, раз заставила ее покинуть безопасный Чертог Зимы и отправиться в такой путь. Это верх глупости, но Сага, кажется, давно уже потеряла практически все человеческое, что было в ней.

Становится любопытно – со всеми ли женщинами, что обладают Даром, такое происходит, или лишь с теми, кого отнимают от родной колыбели? Руна не кажется другой, в ней никто и не заметит отголоски древней силы, которой она на самом деле владеет. Вельву почувствовать может только вельва, они всегда знают, кто есть кто.

Как-то Руна сказала ему, что Сванна, владычица Ока Одина, и сама из их племени. Практически весь свой Дар истратила она на то, чтобы выносить ребенка, а остатки сил посвятила тому, чтобы уберечь Ове от беды. Может, лишь потому и остался Товесон жив? Как и иные, кто вернулся из набега, до сих пор находится он в Чертоге Зимы, зализывая раны и приходя в себя. Да даже будь здоровье его нерушимо, не покинул бы край этот, не попрощавшись с посестрой. Он заставил привести его, ослабленного и частично ослепшего, к кургану и стоял среди иных воинов до тех пор, пока кострище не обратилось в угли.

Птица все продолжает перелетать с ветки на ветку, изредка призывно каркая, и крик этот, отталкиваясь от стволов обледенелых древ, кажется оглушительным. Витарр хмурится, сильнее натягивая поводья, но конь не слушает его. Словно зачарованный, Змей продолжает идти вперед, совершенно никакого внимания не обращая на попытки своего наездника заставить его идти другим путем.

Сага делает все, чтобы у них даже мысли не возникло сойти с пути. А если такая мысль и возникнет, то им это все равно не удастся.

Витарр теряет счет времени и не знает, как долго они едут, когда за стволами деревьев проглядывает силуэт ведьмовского дома. В этот раз он кажется еще более мрачным, чем обычно, не вызывающим совершенно никакого желания приближаться. Дело ли в том, что Витарр не знает, чего ожидать от этой встречи, или в том, что сейчас рядом с ним Руна, чей страх буквально можно потрогать, ощутив на кончиках пальцев, но это не уменьшает того факта, что дом вельвы ему видеть не хочется, не то что заходить в него. Он предпринимает еще несколько попыток остановить коня, но Змей упрямо продолжает идти прямо к дому.

Ворон, пронзительно вскрикнув в последний раз, исчезает где-то на крыше.

Змей останавливается только тогда, когда подходит к самому порогу. Витарр спешивается, чувствуя, как от долгой езды затекли ноги, и тянет руки, помогая Руне скатиться по покатому боку зверя, оказываясь в его объятиях. Она морщится, ей-то и того тяжелее, чем ему, было добраться сюда, но Руна ничего не говорит. Лишь держится крепко за локти Витарра, позволяя телу своему немного отдохнуть от неудобной позы, и смотрит ему через плечо.

– Значит, Сага живет здесь.

Это не вопрос даже, все и без того ясно. Витарр кивает молча, осторожно отпустив плечи Руны, убедившись, что она может стоять сама, и, подойдя к Змею, берет поводья в руку. Нужно отвести его в стойло, чтобы никакая лесная тварь, изголодавшаяся в вечной ночи, его не растерзала, но и оставить Руну здесь одну по той же причине мысль изначально гадкая. Братоубийца кладет осторожно ладонь на ее плечо, ощущая, как девушка вздрагивает, и, стоит ей обернуться, говорит:

– Возле дома есть стойло, я отведу туда Змея. Со мной пойдешь или внутрь зайдешь?

Руна хватается за его руку и смотрит взглядом испуганного зверя в сторону пугающего дома. Витарр не может понять, что пугает ее больше – сам дом или то, что находится внутри. Выдохнув, он накидывает поводья на запястье для того, чтобы сжать ее руку в обеих своих ладонях.

– Она сестра твоя, чего тебе бояться? Не думаю, что хочет Сага тебе навредить.

Из уст Братоубийцы подобные слова вряд ли звучат успокаивающе, и эта мысль заставляет Витарра нахмуриться. Но Руна чуть улыбается ему, смотрит внимательно, осторожно высвободив руку из его хватки.

– Я думаю, ты прав. Что дурного может случиться?

Витарр знает – много чего. Он раньше тоже считал, что подле брата и сестры ему ничего не грозит, а теперь их родство приносит только беды. Но Руна разворачивается и, покачиваясь из стороны в сторону, направляется в сторону дома. Витарр смотрит на нее до тех пор, пока она не поднимется на крыльцо, и, выдохнув, раздраженно тянет Змея следом за собой. Его движения нервные и ожесточенные, с каждым мгновением он волнуется только сильнее, пока собственное сознание подкидывает ему все более страшные картины того, что прямо сейчас происходит в доме. Может, зря он так волнуется. То, через что он прошел, вовсе не означает, что нечто подобное может случиться с Руной.

В любом случае было бы лучше, если бы у нее был один ребенок.

Привязав крепко поводья к стойлу, Витарр дает Змею еды, похлопав его ладонью по крепкой шее, после чего стремительным шагом направляется в сторону дома. Его самого душит тревожное чувство неопределенности, он нервничает и беспокоится, взывая к остаткам собственного благоразумия в безрезультатных попытках успокоиться. Он успокоится только тогда, когда снова окажется рядом с Руной. Когда будет знать, что с ней все хорошо.

По ступеням он поднимается одним шагом, тут же протягивая руку и хватаясь за дверную ручку. Та совсем теплая, словно бы нет вокруг этого лютого векового холода. Умения Саги поражают все больше. Жар, царящий внутри дома, окатывает его волной в то же мгновение, стоит только ему распахнуть дверь. Витарр стремится оказаться внутри как можно скорее, желает убедиться, что с Руной все в порядке.

Встречает его тягучий, словно мед, кислый от ехидства смех. Вскинув взгляд, отряхиваясь от снега, Витарр хмурится, находя взглядом Сагу, и его недовольство ее лишь сильнее веселит.

– А я все думала, когда же ты рискнешь войти. Решила уже, что так на улице и останешься, как пес сторожевой.

Яд накапливается у него во рту, появляется ужасное желание сплюнуть. Сага невозможна. Может, и хорошо, что одарили ее Даром столь явным, что не ускользнул он от взгляда старухи-вельвы – какой мужчина захотел бы взять ее в супруги? Витарр смотрит на Руну. Та стоит подле сестры, удерживая руки Саги на своем животе. Сейчас, когда они стоят столь тесно друг к другу, заметно, насколько же они похожи. Только Руна мягче, теплее, смотришь на нее – и обнять хочется. Спрятать ее от всего мира, уберечь от любой беды. Такую, как Сага, куда легче представить подле себя на поле боя, чем возле домашнего очага. Выглядела ли так его родная сестра? Качнув головой, чувствуя, как от подобной мысли отчаяние захлестывает его сильнее, Витарр складывает руки на груди, пытаясь защититься от острого языка вельвы за этим жестом.

– Уж лучше быть сторожевым псом, чем безумной птицей. Я сделал, что ты просила, привез Руну. Может, хоть пояснишь нам, для чего заставила беременную сестру тащиться сквозь лес?

Губы Саги, окрашенные сажей в черный цвет, тянутся в нежной, материнской даже улыбке. Так кюна улыбалась Витарру в детстве, когда укладывала спать. Она медленно опадает на колени, обхватывая руками живот Руны, и жмется к нему щекой, закрывая глаза. Вельва выглядит так, словно бы ничего лучше в ее жизни не происходило.

– Хотела познакомиться с сыном моей сестры. Я так ждала этого момента.

Витарр опускает руки, смотря на вельву. Подумать только, и это вся причина? Ребенок даже не родился еще, о каком знакомстве может идти речь? Но Руна, улыбнувшись нежно, кладет руку на спутанные волосы, пропуская сквозь пальцы темные пряди с птичьими перьями и засохшими листьями.

Какими были бы их судьбы, если бы все сложилось иначе? Были бы они дружны, или же, наоборот, жизнь под одной крышей лишь сильнее бы отдалила их друг от друга? Глядя на них сейчас, думает Витарр о том, что они обе нуждаются друг в друге куда больше, чем можно увидеть на первый взгляд. В конце концов, они ведь последние живые кровные родственники, что остались друг у друга. Последние представительницы увядающего рода, имени которого никто уже не помнит. Вряд ли сами сестры его знают.

Сага неожиданно резво вскакивает на ноги, продолжая держать руки на животе Руны. Смотрит ей прямо в глаза, силясь прочитать, словно книгу, и Витарр ощущает легкий отголосок тревоги. Увидела что-то о судьбе ребенка в своих видениях? Иначе с чего вдруг этот взволнованный взгляд? Но вместо темных предсказаний произносит Сага:

– Ты дала ему имя.

И это звучит вовсе не как вопрос; Сага уверена в том, что говорит. Переводит Витарр изумленный взгляд на Руну, что смущенно смотрит на свой живот, и спрашивает слегка дрогнувшим голосом:

– Ты дала ему имя?

Он уже не удивлен даже, что женщины столь уверенно говорят о том, что у Руны будет сын. С вельвами спорить бесполезно, да и редко когда их предсказания ошибаются. Руна поднимает на него взгляд, смотрит с улыбкой счастливой.

– Эйнар, – выдыхает она.

Витарр не может скрыть своего изумления, переводя взгляд с лица Руны обратно, на ее живот. Теперь ребенок, находящийся в чреве, кажется ему словно бы более человечным, более… живым, чем до этого. Какой удивительной силой обладает человеческое имя.

– Эйнар, – повторяет он.

Будет ли этот ребенок могучим воином или его ждет другая судьба? Как он будет выглядеть, каким человеком он станет? Даже завидно, что вельвы могут хоть краем глаза заглянуть в будущее и увидеть его уже сейчас. Витарра душит острое ощущение того, что он никогда не увидит этого ребенка.

Руна смотрит на него с волнением. Подходит ближе, кладет ладонь на его щеку, и Витарр склоняет голову, наслаждаясь ее нежной лаской. Сага, цокнув языком, отходит в глубину дома.

– Проходите и садитесь. Нежничать будете в другом месте, не для того я звала вас, чтобы наблюдать за этим.

Вельва подходит к очагу, над которым покоится глубокий котел, и, взяв деревянную ложку, помешивает его содержимое. Кажется, словно бы от прикосновения к мутному вареву в доме начинает лишь сильнее пахнуть травами. Запах этот успокаивает. Становится даже уютно, и это несмотря на все эти кости, разбросанные по дому, и кровавые письмена на стенах.

Витарр помогает Руне опуститься на пышные подушки, окружающие низкий стол. Она крепко держится за его руки, словно бы боясь, что он уронит, и выдыхает медленно, оказавшись в мягком плену. Сага тут же подает ей чашу с питьем, велев опустошить ту до дна, не оставив ни единой капли. Витарра ожидает та же участь – он садится по другую сторону стола и смотрит на мутное содержимое своей чаши. Поднеся ту к губам, Братоубийца делает первый глоток; напиток оказывается мягким на вкус. Сама хозяйка дома усаживается подле сестры. Скрестив босые ноги, испачканные в саже до самых щиколоток, она властным жестом кладет руку на живот сестры, оглаживая его любовно. Взгляд карих глаз устремлен прямо на воина.

– Руну ты мне привез, – начинает Сага, – только поступок твой вовсе не бескорыстный. Что ты хочешь?

Как просто. Она с такой легкостью раскусила все его помыслы, неужели на лице все так явно написано? Становится горько. Чувствует ли себя Руна разменной монетой? Она всегда играет эту роль. Прекрасное рыжее золото, что ставят на кон.

– Моя сестра, – севшим от волнения голосом отвечает Витарр, – я хочу, чтобы ты узнала, что с ней.

Сага не улыбается. Она смотрит серьезно, взглядом звериным, и медленно убирает чашу от губ. Ставит ее на стол перед собой, упирается обеими ладонями в свои бедра и подается вперед, вглядываясь в лицо Витарра.

– Я уже все тебе сказала. Сегодня конунгову дочь похоронили. Что еще ты хочешь услышать?

– Правду.

Он поджимает губы, показывая свою решительность. Витарр не вернется в Чертог Зимы до тех пор, пока не узнает, что на самом деле случилось с Ренэйст. И когда только это стало столь важно? Они не были близки с тех самых пор, как он едва не погубил ее, став причиной гибели их старшего брата. Да, не хотел он причинить ему вред, но его гордая наглость привела к трагедии. Но они с сестрой отдалились друг от друга, никогда не стремились восстановить свои родственные узы.

До того момента, пока Витарр не попросил ее о помощи.

До того момента, пока Ренэйст не согласилась.

Сага вздрагивает, ощутив, как ладонь сестры сжимает ее плечо. Они смотрят друг другу в глаза, и Руна улыбается ей самыми уголками губ, медленно кивнув головой. Она знала, для чего Витарр везет ее сюда. Не стоит ли тогда дать ему то, что он просит?

– Ты сказала, – продолжает Витарр, – что я тьма, а Ренэйст – свет. Что однажды…

Но вельва не позволяет ему договорить. Она останавливает его одним лишь жестом, и становится ясно – не при Руне. Ей совершенно не обязательно знать то, о чем они говорят каждый раз, когда Витарр оказывается в этих стенах. Будучи старшей сестрой, Сага хочет сберечь ее покой.

Пусть никогда не была сестрой по-настоящему.

Перехватив чашу, Сага одним глотком опустошает ее, следом за этим поднимаясь на ноги и отходя от стола. Оборачивается Братоубийца, следит за каждым ее движением, наблюдая за тем, как вельва, подойдя к грубо сколоченному столу, вылавливает что-то в его недрах.

Сага высыпает содержимое небольшого черного мешочка в пустую чашу, отбросив тот себе под ноги, наступив на него. Накрывает чашу ладонью, шепчет нараспев древние заклинания, покачиваясь из стороны в сторону. По стенкам чаши бьет что-то твердое, звонкое и темное. Руны, сделанные из человеческих костей, что каждая вельва хранит с куда бо́льшим трепетом, чем собственную жизнь.

Закрывая глаза, слышит Сага шепот мертвых в своей голове. Говорят ей о том, что грядет, кого желает заполучить в свои руки их госпожа, и среди сотен голосов звучат отзвуки воли покинувших их богов, которые, словно бусины на конский волос, нанизывает она на свои предсказания.

Таков он, дар вельвы. Нет ей покоя ни в бодрствовании, ни во сне, отовсюду тянут мертвые к ней свои песни, и не о том она просила.

Витарр вздрагивает, почувствовав прикосновение к своей руке. С огромным трудом отводит он взгляд от дрожащей фигуры Саги, над которой словно сгущаются тени, и оглядывается. Руна, подавшись ближе, держится за его руку, стоя коленями на подушках, и смотрит с испугом в его глаза. Каряя радужка темнеет, становится практически черной, а дрожащие губы слово в слово повторяют заклятья, что нашептывает Сага.

– Руна? – с тревогой зовет он, отпустив ее руку и вместо того обхватывая ладонями лицо, вглядываясь в глаза. – Руна, что с тобой?