Дети золота, дети песка

– Настает наше время.

Глава 5. Венценосная

Вяжут их по рукам и ногам, перекидывают поперек седла подобно заарканенной дичи. Пыль, что вздымается из-под лошадиных копыт, забивает горло и нос, мешая дышать. Ренэйст проклинает их – и всадников, и коней, – желая, чтобы весь холод Хельхейма обрушился на них в одночасье. Вряд ли уж знают охотники, сколь лед может быть губителен.

Люди везут их прочь от воды. Продолжают говорить на своем языке, и ни слова понять она не в силах. Кони их держат путь к скалам, что возвышаются к небесам черной пастью, и приходится ей смириться.

Нет у Ренэйст сил, чтобы сделать вдох, жесткое седло трет кожу до крови через ткань порванной одежды. Изредка всадник кладет ладонь на ее спину, проверяя словно, дышит ли, и она, рыча подобно зверю, рывком сводит лопатки, силясь сбросить с себя чужое прикосновение. Забавит его подобная прыть, и, хохоча, он хлопает ее по плечам, заставляя вновь повиснуть поперек седла. Ее волосы покачиваются у самого лошадиного брюха. Если бы был у нее нож, она бы вспорола лошадь.

Выбравшись, первым делом она отрубит ему руки.

Постепенно силы возвращаются к ней в столь малой доле, что сбежать все равно не получится. И вместе с возможностью двигаться приходит возможность мыслить. Ахает северянка, словно иглой пронзенная.

Радомир!

Вспоминает конунгова дочь, как бежала, оставив его позади, как стремилась спасти свою шкуру. Резала с ним руки, одарила своей кровью, а после бросила, не испытывая ни капли сожаления. Но сколь же тошно сейчас ей от собственной трусости!

Никогда не оставит северянин брата в бою, не поддастся трусости. Поступком этим Ренэйст позорит свое имя и теперь должна очистить свою честь. Сама предложила солнцерожденному родственные свои узы, пообещала, что поможет ему, в какой бы беде он ни оказался.

Отныне держать ей свое слово до самой смерти.

Приподнявшись, Рена находит побратима взглядом. Кажется ей, что Радомир не дышит; безвольно повисла его голова, а связанные руки покачиваются в такт движениям лошади. Не видит Ренэйст, дышит ли он, и проводит языком по пересохшим от волнения губам. Одной ей точно не выбраться, и потому нужен ей Радомир, да много ли он сделает, если умрет? Они ранены и слабы от жажды, против четверых вооруженных всадников им не выстоять, а там, куда их везут, врагов явно будет больше.

Мысли ее покидают тело, несутся прочь, домой. Силится представить, что же сейчас творится на родном холодном берегу. Добрались ли они до Чертога Зимы? Все ли пережили путь назад? После того, что произошло во время их плаванья…

Ее, должно быть, уже и похоронили, решив, что канула конунгова дочь в соленой воде. Но Ренэйст упряма, она не согласна признать собственную гибель, оттого и рвется назад, на Север.

Не ведает она, куда их везут, ведь народ ее никогда не посещал эти земли. Сухи они, не плодородны, чего от них ожидать? Но, как оказалось, великие мореплаватели прошлого ошибались, а они сами оказались слишком глупы, чтобы высадиться на эти берега.

Ренэйст приподнимается вновь, оглядывается по сторонам, пытаясь запомнить дорогу, которой везут их. Если удастся сбежать, то нужно знать, куда следует идти, хотя бы то, с какой стороны они пришли.

Какое же она все же дитя. Действительно верит в то, что они смогут сбежать.

Там, впереди, в чреве скал видит она темный проем. Именно туда держали путь падальщики, чьей добычей они стали. Если бы они с Радомиром прошли дальше, то и сами смогли бы найти этот путь. Только вот захотели бы они узнать, куда он ведет? Безоружные, раненые, они не поддались бы явному риску, постаравшись отыскать более безопасный путь.

Теперь же у них нет иного выбора.

Мрак окутывает их, стоит коням шагнуть под своды пещеры. Цокот их копыт отскакивает от стен, громогласным эхом бьет по ушам, и Волчица морщится. В царящем мраке не удается ей разглядеть недвижимый силуэт Радомира; там, на берегу, ему пришлось тяжелее, чем ей. Надеется она, что его не убили, но тешит себя Белолунная тем, что если б погиб, то вряд ли бы те, кто напал на них, взяли с собой мертвое тело.

Она уверена – он будет зол на нее. У Радомира нет ни единой причины для того, чтобы верить ей, а своим предательством она лишь воздвигла между ними стену еще более высокую, чем та, что была раньше. Это значительно осложнит ситуацию, в которой они оказались.

Путь невыносимо долог. Кажется ей, что никогда не покинут они своды пещеры. Пахнет здесь сыростью и гнилью, влажной затхлостью. От того, что она вниз головой висит, дышать только сложнее, появляется легкое головокружение, стремительно обращающееся тошнотворным комом в горле. Закрывает Ренэйст глаза, прислушиваясь к собственному дыханию; Хакон учил, что так можно вновь обрести равновесие. Куда спокойнее было бы, будь здесь сам Хакон. Но его нет, и придется ей самой справляться со своими страхами.

В ее жилах течет волчья кровь. Вовсе не она должна бояться.

В пещере становится светлее, видимо, выход из пещеры все ближе. На луке седла совсем рядом с собой замечает Ренэйст покачивающиеся ножны, в которых хранится нож с изогнутой рукоятью. Ладони ее холодеют от волнения, но слегка изворачивается она, силясь дотянуться; ей нужно хоть какое-то оружие. Руки связаны за спиной, практически у самой поясницы, и луннорожденная слегка двигает запястьями, пытаясь ослабить веревку. Прикасается она самыми кончиками пальцев к холодному металлу ножен, не в силах ухватить их покрепче, когда всадник замечает ее маневр. Он что-то яростно выкрикивает – кажется, нечто бранное, – и с силой бьет ее по пальцам каблуком своего сапога. Белолунная кричит от боли, поджав пальцы и вжав кисти в поясницу, рычит сквозь зубы от бессильной ярости. Всадник перехватывает ножны и убирает их подальше от нее, лишая северянку возможности заполучить вожделенную сталь.

Ничего. Если понадобится, она собственными зубами разорвет их глотки.

Покидают они своды пещеры, оказываясь во власти дневного светила. Но свет этот ярче сияния Солнца и Луны, от него слепит глаза, и Ренэйст отворачивается, зажмурившись. Не сразу удается привыкнуть, и, когда она все же открывает глаза, у Ренэйст перехватывает дыхание.

– Великая Фригга…

Город сияет куполами, отлитыми из чистого золота. Они отражают свет Солнца и сверкают ярче звезд, коими усыпано ее северное небо. Ренэйст видит стены башен, созданных из белого камня, и не верит, что среди пустыни мог раскинуться город. Как же выживают его жители на этой голой земле? Здесь нет лесов, нет дичи, нет ничего, что может их прокормить. Только это великолепие, превосходящее по красоте своей любое здание, которое только видела конунгова дочь в своей жизни.

– Ренэйст…

Голос его звучит тихо, совсем слабо. Северянка оборачивается, глядя на своего побратима с беспокойством. Лицо Радомира осунулось, на виске запеклась кровь, от которой слиплось несколько русых прядей. Измученный, смотрит он на нее мутными карими глазами, проведя языком по сухим губам, и хрипло выдыхает:

– Куда они везут нас?

Щурясь, вновь смотрит она на ярко блестящее солнце.

– Они нас уже привезли.

Дорога в эту часть дворца мужчинам закрыта, и оттого столь желанно взглянуть за эти стены хотя бы одним глазком.

Пусть и значит это, что глаза придется лишиться.

Собственная безнаказанность при посещении гарема пьянит его, ласкает самолюбие Касима столь яростно, что с нетерпением ждет он любой возможности переступить порог золотых врат. Отводят евнухи взгляды, стоит только ему показаться, перешептываются, но слова сказать не смеют. Пропустить его – ее приказ, и слово ее никто не смеет нарушить.

Каждый в Алтын-Куле знает, кто истинно правит городом.

Гарем похож на оазис. До самых сводов возвышаются тропические деревья, раскинувшие пышные свои ветви во все стороны. Некоторые из них столь низко расположены, что Касим наступает на них без какой-либо жалости. Пол устелен мраморными плитами, между которых льется вода; в извилистых «тропинках», от которых питаются богатые эти сады, плещутся живые рыбы. Запах благовоний смешивается с ароматом цветов, высоко в ветвях щебечут певчие птицы, и душа наполняется покоем. Касим позволяет блаженству наполнить его, растечься по его венам сладким медом; была бы его воля, так и не уходил никуда.

Лишь султан имеет право находиться здесь столько, сколько пожелает, но лишь с ее дозволения.

Эти сады в свое время стали подарком прошлого султана, Сабира I, возлюбленной дочери. Любопытной и жаждущей знаний росла она, читающей книги и изучающей древние карты. Рвалась она прочь, за стены дворца, мечтая узнать, что хранит за собой мир за пределами Алтын-Куле, но кто позволит подобное царской дочери? Стремясь утолить ее жажду, приказал Сабир воздвигнуть в гареме оазис рукотворный, дать дочери все, что только она пожелает. Лишь свободу так и не смог ей дать.

Но даже это не погасило пламя в прекрасной этой душе.

Наложницы, заметив главу янычар, разбегаются в стороны, точно те же птички, и тянется за ними разноцветный шлейф легких одежд. Прячутся за колоннами и стволами деревьев, но не стараются сделать так, чтобы вовсе их не увидел. Лишь игра это, лукавая невинность, выставленная напоказ. Одна краше другой, смотрят они за каждым его движением, следят ярко подведенными глазами за каждым шагом, перешептываясь. Хихикают, стоит Касиму бросить на них мимолетный взгляд. Янычар не имеет права на них смотреть, но безнаказанная вседозволенность пьянит его.

Уж точно не был бы рад их нынешний султан, Саид III, если бы узнал, что другой мужчина любуется его сокровищницей. Лишь он может лицезреть красоту этих женщин, слышать их песни, игру на музыкальных инструментах или наблюдать за тем, как танцуют они, извиваясь изящно подобно змеям. Лишь он один может возлечь с любой из них, пригласив красавицу в свои покои.

Безусловно, с ее дозволения. Лишь она решает, кого из наложниц может он возжелать.

Его прекрасная, всемогущая госпожа.

Венценосная.

Она возлежит на тахте в окружении сотен и тысяч ярких подушек. Кончиками пальцев ног, опущенных вниз, она касается холодной воды, и край струящегося одеяния, качающийся на волнах, вызванных легким движением ступней, темнеет. Подобные мелочи ее не беспокоят, даже не обращает на них внимания. Подле головы ее стоит бронзовый поднос, покрытый эмалью и полный разнообразных фруктов. Вся поза ее источает покой и праздность, ленивое наслаждение жизнью, и Касим бы умер, лишь бы оказаться ягодой винограда, которую она перекатывает между пальцев.

Взгляд карих глаз скользит по строкам, написанным на пожелтевших, едва ли не истлевших страницах древнего фолианта. Скользит лениво, без интереса – давно уже знает наизусть каждое слово, что начертано здесь.

Они ей наскучили. Они все ей наскучили.

Рабыни, мягко качающие над ней веерами из павлиньих перьев, переглядываются, но ничего не говорят, стоит им завидеть его. Их взгляды не столь волнуют его, как взгляд той единственной, о которой он мог мечтать. Касим не помнит, когда в ликах других женщин, с коими доводилось ему делить ложе, он стал видеть ее лицо.

Он останавливается у самой нижней ступени, накрытой алым ковром, ведущей к постаменту, на котором царственно покоится резная тахта. Касим уверен, она позволит ему подойти ближе, в гареме действуют ее правила, но, словно преданный пес, он трепетно ждет дозволения. Склоняет голову, сгибаясь в поклоне, полном подчинения и обожания.

Только к ней он относится таким образом. Только перед ней преклоняется.

– Госпожа моя.

Медленно, словно бы все, что творится вокруг, не стоит и малейшего ее внимания, она поднимает взгляд от книги, смотря на него. Изучает взглядом, склонив голову к плечу, и прядь темных волос, выбившись из прически, змеиными кольцами падает поверх фруктов.

Это не слишком ее беспокоит.

Движения медленные и плавные. Тягучие, словно ото сна просыпается. Касим знает, сколь острый ум таится за этой лживой праздностью. Взмахом руки велит рабыням уйти, прихватив с собой павлиньи веера, и садится на тахте, с трепетной нежностью вручив одной из уходящих девушек свою книгу. Длинные волосы ее черным золотом опадают на плечи и грудь, и тихо звенят золотые браслеты на узких запястьях.

Лучшую из женщин назвал Саид III своей женой. Прекрасную, восхитительную Танальдиз, цветок пустыни.

Свою собственную сестру.

Губы ее трогает улыбка, и, протянув к нему руку, Танальдиз зовет верного своего пса.

– Касим.

Он готов оказаться подле нее в одно мгновение. Не поднимая головы, ступает по ступеням выше, к самым ее ногам, и преклоняет колено, смиренно ожидая, когда позволит ему говорить. Тонкие пальцы прикасаются к его волосам, от влажного виска опускаются ниже, поддевая подбородок и легким движением заставляя поднять голову.

Они смотрят друг другу в глаза, и ничего прекраснее, чем взгляд ее, никогда он не встречал.

– Что хочешь ты мне сообщить? Никогда просто так не придешь, чтобы скрасить мое одиночество. Только по делу.

Касим перехватывает ее руку, сжимая в грубой своей ладони, и прижимается трепетно к костяшкам ее пальцев. Если бы мог, то каждую секунду жизни своей проводил подле нее. Он должен быть рад тому, что благодаря ее дозволению имеет право находиться на территории гарема и видеть ее, пусть и кратко.

Ни один другой мужчина, кроме султана, подобной роскоши не знает. Но с каким блаженством Касим был бы единственным!

– Госпожа моя, – Касим вновь смотрит в ее глаза, – море благословило тебя и щедро одарило.

На мгновение в карих радужках, в солнечном свете кажущихся карминовыми, проскальзывает интерес, но он быстро утихает. Убрав изящную руку из его хватки, она вновь забрасывает ноги на тахту, откинув в сторону ткань своего платья, подол которого намок, чтобы та не мешалась ей. К Касиму она также словно бы теряет интерес; не смотрит на него, отвернувшись в сторону балконного проема, закрытого шторами, сделанными из прозрачной вуали. Там, вдали, виднеется море и Солнце, расположенное на юге.

– Ничем не может оно меня одарить. Что в этот раз выбросило на его берег? Беглого раба? Крохи краденого? Даже в них нет больше ничего, что может меня удивить. Знаешь ты, как это наскучило мне, и все же приходишь. Не велю впускать тебя в гарем, вот увидишь.

Он улыбается. Да, капризна бывает его госпожа, но какой еще может быть женщина, не покидающая этих стен? Прекрасен гарем, воздвигнутый для нее отцом, но клетка, пусть и золотая, все та же клетка.

Только вот в этот раз море действительно ее одарило. Исполнило одно из самых страстных ее желаний. Безусловно, Касим уверен – все это произошло только потому, что она того пожелала. Осознанно или нет, но желание ее стало действительностью, таково могущество госпожи его, Венценосной Танальдиз.

Выпрямившись, Касим любуется ей, и волна яростного жара проходит по телу его, стоит представить, как Саид, мерзкий ублюдок, недостойный называться султаном, прикасается к ней. Собственное бессилие злит его, пробуждает звериную ярость, дикое желание отомстить. Не только в Танальдиз кроится его ненависть, пусть и является она зерном этого гнева. О нет, Саид III – рок их народа, проклятие, отравляющее пустыню.

Но сейчас не время придаваться гневу. Касим пришел в гарем не для того, чтобы сжечь себя изнутри в бессильной ярости, которую он не может выпустить на волю.

– Верно, госпожа моя, – отвечает он, вернув себе прежнее самообладание, – море выбросило на берег беглого солнцерожденного раба, но не он главное сокровище, о котором я пришел тебе поведать. На берегу вместе с ним была найдена луннорожденная.

Танальдиз поворачивает голову, впиваясь в него пылающим взглядом так резко, что ее длинные волосы взлетают вверх от этого движения. Смотрит недоверчиво, не в силах поверить в его слова. Но Касим выдерживает этот взгляд; с чего бы лгать ему ей? Он самый преданный ее пес, воин, что шагнет в самое пекло, крича ее имя, если только она пожелает.

Потому Танальдиз верит ему. Она не меняет позы, но мышцы ее напрягаются, и кажется, словно в единый момент готова Венценосная броситься прочь, ступая по плитам босыми ногами, и струящаяся ткань ее одежд победоносным знаменем будет за ней развиваться.

– Луннорожденная? Ты уверен?

– Ошибки быть не может. Одного взгляда на нее достаточно, чтобы убедиться в том, что она принадлежит к северным племенам. Ни единого слова не понимает из того, что мы говорим, и смотрит, как истинный зверь в человеческой шкуре. Один из янычар поведал мне, что она пыталась украсть его нож, пока они возвращались в город.

Танальдиз выглядит заинтересованной, нет, взволнованной. Может, несколько обеспокоенной, ведь нечасто в их краях оказываются северяне. Изредка видно, как корабли их проходят мимо, но с воды стены дворца защищены скалами, потому вряд ли известно им о государстве, затаившемся в песках. Иначе давно бы стали наведываться они в эти края, пусть не может похвастаться их земля тем плодородием, которым обладают славяне.

Но не для того столь пылко желает Танальдиз увидеть дикую женщину. Ничего не знают они о северянах, лишь слухи и испуганные шепотки славян, коим удавалось сбежать с их кораблей и добраться до обманчиво безопасных берегов, откуда вновь попадали в плен. Столь много слышала Танальдиз о диком и нелюдимом племени, что мечтала хоть раз увидеть хоть одного. А здесь подобный подарок – луннорожденная женщина!

Венценосная садится на тахте ровно, упираясь в нее ладонями. Вся поза ее так и кричит о том, что в любое мгновение готова она сорваться прочь, оббежать весь дворец, если понадобится, чтобы поскорее увидеть того, кого так долго ждала. Тонкие брови сходятся на переносице, Танальдиз выглядит обеспокоенной.

– Султану уже об этом известно?

Если Саид узнает о появлении новой женщины во дворце, то кошмарный сон станет явью. У Танальдиз не будет возможности даже мельком взглянуть на нее до тех пор, пока та не надоест ему. Охочий до удовольствия султан не упустит возможности поразвлечься с женщиной из другого народа, первое время его правления все солнцерожденные рабыни попадали в гарем исключительно через его постель, пока не наскучили ему.

Многие славянские женщины стремились покончить с собой, лишь бы не оставаться наедине с султаном. Их непоколебимый дух так и не был сломлен. Что же тогда сделает в подобной ситуации северная воительница?

– Нет, госпожа моя, я велел всем, кому известно об этом, держать язык за зубами, но нам следует поспешить. У стен есть глаза и уши, и все они ведут к султану.

Как только луннорожденная окажется на территории гарема, то судьбой ее будет распоряжаться Венценосная. Танальдиз даст ей свою защиту, и никто не посмеет притронуться к ней или иной другой женщине, над которой властвует госпожа, без ее дозволения. Но до тех пор, пока не перешагнула она этот порог, судьба ее в опасности.

– И где она сейчас?

– В южных банях. Сейчас она…

Но дальше его не слушают. Поднявшись на ноги, Танальдиз проносится мимо, ступает босыми ногами по ковру, что устилает ступени, по плитам, перешагивая через глубокие борозды, полные воды. Ее одеяние развивается при каждом шаге, наложницы тревожно провожают свою повелительницу взглядами, и гарем наполняется беспокойным гулом птичьих криков и женских перешептываний.

– Госпожа, подождите!

С какой же стати ей его слушать? Танальдиз не одаривает его даже мимолетным взглядом, продолжая двигаться вперед, словно бы гонится за ней чудовище из детских сказок. А может, уверенная в том, что Касим последует за ней в самое пекло.

В этом уж точно не стоит сомневаться.

Добравшись до ворот, ограждающих гарем от остальной части дворца, Танальдиз останавливается перед ними, и Касим, встав за спиной своей госпожи, громогласно отдает приказ:

– Открыть ворота!

Стоило бы накинуть что-то на нее, сокрыть великолепие тела от чужих глаз, но подобные мелочи Венценосную не волнуют. Благоухающим цветами ураганом проносится она мимо стражников, отворивших тяжелые врата, и преданным псом следует за ней глава полка янычар. В каждом движении правительницы скользит напряжение и нетерпение, ни о чем, что происходит вокруг, не думает она.

Потому одного испепеляющего взгляда Касима достаточно для того, чтобы ни один мужчина не посмел посмотреть на нее. Евнухи и стражники опускают взгляды в пол, стоит только им появиться, но за их учтивой покорностью скрываются ядовитые мысли.

Каждый из них готов в любое мгновение сообщить султану о том, что сестра его покинула гарем. Потому не так у них много времени для того, чтобы провести луннорожденную в безопасные стены гарема.

Огромное усилие приходится сделать над собой Танальдиз для того, чтобы пусть и быстрым шагом, но идти, а не бежать по извилистым коридорам. Сердце бьется столь быстро, как птичка, запертая в крошечной клетке, что готово лопнуть подобно переспелому гранату, пролив свой сок на ее нутро. Встреча эта для Танальдиз значит так много! Другой язык, другая культура, что лучше развеет ее одиночество и тоску? Наизусть знает она каждую книгу в дворцовой библиотеке, каждый закуток родных, но таких наскучивших стен. Ей запрещено даже в город выйти, должна ли она быть счастлива?