Дети золота, дети песка

Другие здесь люди, чужие. Не пахнет от них сладким солнечным медом, не видели их глаза ясного неба, ведь рождены они здесь, в снегах и морозе. Те же, кого силой забрали из дома, давно позабыли, как выглядит нежный их Юг, и нет смысла в том, чтобы тешить их рассказами о родине. Забыть бы ей о том, кто она и откуда, да только что тогда ей останется?

Если бы только Радомир был здесь, рядом с нею…

– Опять снаружи стоишь, окаянная.

Заботливые руки накидывают ей на плечи еще один теплый плащ, скрывают от коварного холода. Украдкой оборачивается Весна, смотрит на вставшую подле нее Нежану и молчит, упрямо поджав губы. Нежана откидывает за спину толстую светлую косу, становится рядом с Весной и смотрит на Луну, запахнув свою накидку плотнее. С порога Дома Солнца открывается вид на весь Чертог Зимы, он словно на ладони, ведь поселение солнцерожденных находится на возвышении. Они молчат, и Весна не знает, о чем говорить. Что нужно сказать? Что Нежана хочет услышать?

Говорить не приходится, потому что Нежана сама начинает разговор.

– Замерзнешь же. Не привыкла ты к этому холоду, в тепле тебе следует быть.

– Коль в тепле, – посиневшими губами шепчет Весна, – так пусть вернут меня домой. Меня и всех, кого посмели забрать.

Нежана вздыхает устало, печально даже. Не смотрит на Весну, но веет от нее тоской – материнской тоской, тоской усталой. Подобную тоску испытывают матери, когда понимают, что дети их ошибаются, но должны позволить им совершить эту ошибку.

– Ты знаешь, что невозможно это. Дом далеко, и никто по доброй воле тебя туда не повезет. Знаю, что тяжко это, но придется привыкнуть к новой жизни. Неужели думаешь, что счастье кроется лишь в том, какое светило царствует над твоей головой? Мы сами определяем, каким оно будет, даже если не можем повлиять на события.

Не знает Весна, что следует ей ответить. То, сколь страшно ей, нельзя описать словами, и потому хранит она молчание, опустив взгляд. Нежана не такая, как она, и никогда не видела ничего, кроме ужасной этой Ночи. Откуда ей знать, как хорошо в лучах Отца-Солнца? Весна же видела то, каким может быть мир, и оттого хочет для себя лучшей доли.

Что может знать об этом Нежана?

Еще в чреве матери попала она в плен, и рождена была здесь, в Доме Солнца. О родине знает лишь от мужа да других солнцерожденных, чьи ноги касались согретой Ярилом земли. Привыкла она к этому быту, к людям и свету факелов, прогоняющим от порога холод и тьму. Редко выходит Нежана даже на порог, всю себя отдавая Дому Солнца и материнству. Здесь же она разродилась, явив неприветливому этому миру прекрасного ребенка, здесь и сложит свои кости. Смотришь на нее, и веришь в то, что судьба подобная ее устраивает. Нежана взращивает Румяну, как взращивает всходы пшеницы, поет песни – что свои, что чужие, – и нет в ее сердце печали.

Весне бы ее покорность. Там, дома, обладала она нравом кротким и нежным, а сейчас ярким пламенем горит в ней южная гордость. Не может смириться, не хочет склонить голову, оттого мучается, ласточка, скованная собственной горестью.

Перекидывает она толстую косу обратно на плечо, поправляя на себе медвежий полушубок, и кладет руку на узкую ладонь Весны, чувствуя, сколь грубой от мороза стала доселе нежная кожа. Украдкой стирает солнцерожденная навернувшиеся на глаза слезы и чувствует себя столь слабой, что не в силах даже вырвать руку свою из мягкой хватки.

– Ты думаешь, что мы не понимаем, – говорит Нежана тихо, – что никогда не поймем, как вам тяжко без Солнца.

– Да! Как не понимаю я и то, почему ты защищаешь… их! Чудовища, монстры в звериных шкурах, они не заслуживают ни прощения, ни понимания!

Резче, чем хотелось, отвечает ей Весна, но страх и обида заставляют сжать губы, не смея произнести слова извинения. Убирает Нежана от нее свою руку, и солнцерожденная стыдится смотреть на нее, зная, сколь грубы были злые ее слова. Уйдет сейчас, оставит ее одну, и холод еще сильнее проникнет в нутро Весны сквозь хрупкие ее ребра, навсегда погасив в ней Солнце.

– Я не защищаю их, Весна. Но они тоже люди. В них течет такая же красная кровь, и так же чувствуют они боль, страх и голод. Кто знает, может, если бы все мы относились друг к другу иначе, то ничего этого не случилось бы. День и ночь все так же сменяли бы друг друга, а боги нас не покинули.

Нежана вздыхает. Весна смотрит, как облачко пара, сорвавшись с ее губ, поднимается вверх.

– Все равно не понимаю, – тихо говорит она, – как все вы смогли так просто принять их, смириться с укладом, который они навязывают. У меня кровь в жилах кипит от мысли о том, что наша земля ограничивается лишь этими стенами, и то она не принадлежит нам.

– Многие не признали. Для них это до сих пор удар, задевающий гордость, и детям они рассказывают, как лучше было на родной земле, пусть и не видели ее никогда. Но многие здесь чувствуют себя, как дома. Мой муж, знаешь, даже побратался с одним из них, – Нежана слегка улыбается, – колючий, словно еж, нелюдимый и дикий, а смотрит так, словно за каплю ласки готов горы свернуть. Может, так оно и есть, кто знает? Быть может, разозлишься ты, но многие наши девушки вышли замуж за северных воинов и понесли от них. Счастливые дети рождаются в этих союзах, здоровые и сильные.

– Выходят замуж за северян? Но почему? – посиневшими от холода губами шепчет изумленная Весна.

Нежана хитро пожимает плечами.

– Потому что не глупы они и знают, что тепло самой лютой зимой могут дать пламя очага и любимые руки, а не далекое Солнце. А сердцу не прикажешь, оно само решит, чьи руки будут теми самыми, любимыми.

Молчит Весна, не зная, что ответить. Иные девы, коих знает она, скорее лишат себя жизни, чем шагнут в объятия северянина, да и сама никогда на такое она не пойдет. Как можно полюбить чужака? Отвернуться от всего, что ведомо, стать ему женой, позабыв то, кем была…

Может ли любовь быть столь сильна?

Весна знает – может. Столько раз ей твердили, что лучше сторониться Радомира, не смотреть на него, утаить от него свое сердце. Любовь ведуна не принесет радости, она искалечит и сожжет, оставив после себя лишь пепелище. Гордая и влюбленная, Весна никого не слушала, ноги сами несли ее туда, к избушке на отшибе, к усталым от бессонницы карим глазам.

И где теперь ее ведун? Много дала ей эта любовь?

– Пойдем, – ласково, словно мать, велит Нежана, сжав ладонями ее плечи, – не могу я смотреть на синие губы твои да красный нос.

Перед тем как уйти, вновь бросает Весна тревожный взгляд вдаль, за стены Чертога Зимы, к самому лесу. Видит, как догорает костер, лишь угли мерцают во тьме – хоронили конунгову дочь. Это ее видела Весна на корабле в ту роковую минуту, именно она велела Радомиру бросить ее в руки северянина. Должна ли она считать ее своей спасительницей?

Проходят они внутрь Дома Солнца, и Весна морщится, чувствуя, как тепло колет озябшие руки и замерзшие щеки. Нежана проводит ее глубже, усаживает за стол, велев сидеть здесь, отогреваться, пока она принесет для нее горячее питье, и уходит. Вздыхает, растирая холодные руки, когда слышит подле себя детский голос:

– Нужно щеки жиром мазать, когда на улицу выходишь. Тогда болеть не будут.

Оборачивается Весна и устало улыбается, наблюдая за веселой Румяной. Та держит в руках тряпичную куклу, которой расчесывает шерстяные косы деревянным гребешком, украшенным орнаментом; его для дочери вырезал Ярополк, подле огня очага рассказывая ей старые сказки, принадлежащие их народу.

Румяна никогда не видела Солнце и вряд ли когда-нибудь увидит. Знает она, что южанка, только потому, что родители сказали ей это, но не чувствует себя такой. Северяне ей ближе, дикие серые звери, и сама Румяна старается быть такой же, не ведая, кем были ее предки. Да и что может знать она, если здесь – лишь отблеск великой их родины? Если бы могла девочка хоть одним глазком увидеть яркий свет Отца-Солнца…

– Спасибо за урок, Румянушка, – с мягкой улыбкой отвечает Весна, – постараюсь впредь быть осторожнее.

Румяна улыбается в ответ и довольно кивает головой, заплетая кукле косы.

Становится жарко, и, сняв меха, откладывает их на лавку подле себя, рассматривая Дом Солнца изнутри. Великолепие его поражает, но и внушает страх; словно в хлеву живет ее народ, пусть и столь прекрасном. Кормовые животные солнцерожденные для северян, лишь для пропитания нужны они им. Старшие из их народа говорят, что и раньше паруса детей Луны поднимались над их берегами, но не столь часто, да и проплывали они мимо, манимые иными землями.

– Замерзла? Смотреть на тебя страшно, бедняжка!

Поднимает Весна взгляд и робко улыбается подошедшей к ней женщине. Вручает Нежана ей в руки чашу с горячим питьем и садится рядом. Улыбнувшись дочери, оглядывает она сады, что вот-вот готовы начать плодоносить. Весна делает глоток пряного меда, чувствуя, как согревает он ее нутро, и закрывает глаза. Впервые за все время, что она здесь, Весна чувствует легкий отголосок покоя.

– Спасибо за заботу, Нежана. Со мной все хорошо.

Сидят они рядом, вдыхают аромат цветущих деревьев, и кажется Весне, всего на одно лишь мгновение, что она дома. Раньше на лавке сидели они вместе с матушкой, пока та вышивала, и Весна пела ей, и никогда не думала о том, что ждет ее темная дорога.

Их молчание нарушает вернувшийся с поля Ярополк. Стирая со лба пот, он опускается подле дочери, выдохнув тяжело, и чуть улыбается ей, когда Румяна радостно показывает отцу косы, которые сама заплела кукле. Те вышли криво, не особо туго, но Ярополк с улыбкой хвалит ее, ласково огладив по волосам. Ярко улыбается Румяна, вдохновленная похвалой, и с новой силой начинает терзать шерстяные волосы.

Нежана, поднявшись из-за стола, отходит в сторону, чтобы принести мужу холодной воды. С благодарностью смотрит на нее супруг и пьет жадно, пока нежные пальцы убирают с лица его темные волосы, прилипшие к влажной от работы коже.

– Хорошо потрудился?

Вытерев бороду от воды, поставив чашу на стол, Ярополк отвечает:

– Работы много еще, урожай поспевает, но Святовит всех с поля погнал. Сказал, что от ослабших толку не будет, ему такие работники не нужны.

Нежана кивает головой, окинув взглядом поле. Работы, в самом деле, очень много, и им стоит постараться, чтобы все подготовить вовремя. Часть урожая отдают они луннорожденным, а часть оставляют себе – питаются сами и кормят скот. Вернулись варяги из набега, много пищи им понадобится, а запасы еды, оставшиеся с предыдущего урожая, подходят к концу.

Но это не становится причиной их волнений. С тех времен, как стал Святовит их старейшиной, ни один год не принес им горький урожай. Нет причин для тревоги.

– А где же сам Святовит?

Ярополк, обернувшись, смотрит в сторону золотистого моря колосьев. Невольно и Весна поворачивает голову следом за ним.

– Сказал, что следует ему сделать что-то еще, да там и остался.

– Нехорошо, – хмурит Нежана светлые брови, качает головой, – всех отдыхать прогнал, а сам в поле. И без того практически все время там, совсем о себе не заботится. Весна, будь добра, отнеси Святовиту воды. Коль мы этого не сделаем, то сам он точно не станет.

Встреча с ведуном совсем не радует Весну. Сердце ее сковывает лед, и она отводит взгляд, встревоженная. Комкает пальцами юбку на своих коленях и чувствует, как вставший в горле ком мешает ей вдохнуть. Перед глазами встает лицо Святовита, боль, исказившая его в тот миг, когда сказала она ему те страшные слова.

«Радомир… Он утонул».

Сама ведь в то не верит, а сказала так, словно бы сомнений никаких нет и быть не может. Кажется ей, что невзлюбил ее потому ведун, видеть не хочет. Ни разу не заговорили они с тех самых пор, как Весна впервые переступила порог Дома Солнца.

Словно бы не знает этого Нежана, отправляя к старейшине именно ее. Хочется отказаться, найти причину, по которой сможет она избежать столь ужасающей встречи, но вместо того, чтобы отказаться, произносит:

– Да. Конечно, я отнесу.

Что повлекло за собой внезапное это согласие – Весна не знает. Она смотрит на Нежану с мольбой, пытаясь показать, что вовсе не это сказать хотела, только попытки эти, намеренно или нет, остаются незамеченными. Нежана улыбается, положив ладонь на ее плечо, и поговаривает ласково:

– Замечательно! Сходи наполни чарку водой и отнеси ее Святовиту.

Не чувствуя ног, бредет солнцерожденная к бочкам с ключевой водой, крепко сжимая дрожащими пальцами деревянную чашу. Бьется сердце ее с такой силой, что, кажется, вскоре сломает изнутри. Ей неспокойно, хочется убежать и скрыться, но вместо этого наполняет Весна чашу водой и, закрыв бочку, движется в сторону поля.

Так приятно ступить в его золотые объятия! Пахнет землей и зерном, колосья щекочут руки, и с какой охотой сняла бы Весна тяжелые сапоги. Дома всегда ходила она босиком, как и многие другие, ощущала ступнями жар согретой Ярилом земли. Здесь это роскошь непозволительная, невозможная даже.

Сапоги не дают связи с землей. Не позволяют ее прочувствовать.

Все гадает Весна, как отнесется к ее визиту Святовит, пока движется в его сторону. Стоит ведун посреди поля, водит руками по колосьям, готовым вот-вот уронить с себя тяжелые зерна, и вовсе не смотрит в ее сторону. Тяжел и груб Святовит, сложно с ним говорить, поэтому не тревожат его без дела.

Ведунов уважают, но боятся. Нуждаются в них, но обходят стороной.

Чем ближе подходит, тем страшнее ей становится. Должен был он уже услышать ее шаги, заметить, что больше не один среди колосьев. Весна не видит его лица, но кажется ей, что еще мрачнее оно, чем обычно. Кажется, словно подле ведуна земля дрожит, ни один колосок не движется, пока Святовит к нему не притронется.

Ведовство творит, не иначе.

Остановившись на расстоянии двух локтей от него, стискивает крепче славянка тяжелую чашу в дрожащих ладонях. Все не смотрит ведун на нее, и тревога, что исходит от него, передается ей самой. Даже дышать забывает, произносит взволнованным голосом:

– Старейшина Святовит?

Он делает вдох глубокий, словно из холодной воды выныривает, и понимает все Весна – посетило старейшину ведение. Оборачивается, смотрит на нее взглядом пустым, словно бы саму ее не видит, вглядываясь вдаль, и лишь спустя несколько мгновений взгляд его сосредотачивается на ней. Не знает Весна, что ей делать, вытягивает резко вперед руки, протягивая ведуну чашу.

От резкого движения ее рук вода расплескивается за пределы чаши, увлажняя пальцы и землю под ногами.

– Я принесла воды! Ярополк сказал, что остался ты в поле и после работы усердной всегда хочется пить.

Святовит молчит. Продолжает смотреть на нее, ни слова не проронив. От усталости руки солнцерожденной начинают дрожать, продолжать удерживать чашу просто невыносимо, и тогда ведун, наконец, забирает ту из ее ладоней.

Его собственные руки дрожат не меньше.

Страх становится только сильнее. Весна молчит, теребит нервно кончик русой своей косы и ждет терпеливо, когда старейшина утолит свою жажду. Не благодарит он ее, ни слова не говорит, оторвав чашу от губ лишь тогда, когда она пустеет. Вытирает рукавом одежды остатки влаги с губ, смотрит тяжелым взглядом себе под ноги, и тогда решается она задать вопрос:

– Что ты видел?

Лишь в это мгновение ведун действительно на нее смотрит. Осознанно, словно бы впервые замечает, что она находится здесь. В обеих руках сжимает Весна свою косу, дышит через нос, пытаясь удержать взгляд на холодных глазах Святовита. Он подходит ближе, кладет тяжелую руку на ее плечо и, склонив голову, произносит тихо, словно бы может их кто-то подслушать:

– Беда идет по наши души, девочка. Мы должны быть готовы.

Беда? Вновь? Что может быть хуже, чем невольничество под боком у северян? Не может представить Весна судьбы тяжелее, события, что сможет оказаться страшнее того, через что уже пришлось пройти их народу. Но не станет лгать Святовит, да и не ведун вовсе выбирает то, что ему видеть. Коль говорит, что беда их ждет, значит, не обойти ее стороной.

– Но что случится? К чему мы должны быть готовы?

Святовит не успевает ответить ей. Тяжелые врата Дома Солнца с грохотом отворяются, и вбежавший внутрь солнцерожденный, не переведя дыхания, кричит:

– Конунг мертв!

Беда уже за ними пришла.

Весь Дом Солнца погружается в тревожное молчание. Весна ахает испуганно, прикрывает губы ладонью, поднимая на старосту взгляд. Тот бледен и напряжен, смотрит на гонца, принесшего тревожную весть, и, вернув чашу в девичьи руки, решительным шагом направляется прочь. Выронив ту, расплескав остатки воды, Весна спешит за ведуном.

– Святовит! – восклицает она тревожно. – Что же нам делать?

Ведун молчит. Может ли быть такое, что он и сам не знает, что их ждет дальше? Дар не всегда являет то, что одаренный хочет знать, но сейчас как никогда нужно им быть уверенными в своем будущем. Люди постепенно собираются в центре со всех уголков Дома Солнца, обеспокоенные и испуганные. Их обеспокоенные голоса поднимаются к самой крыше.

– Тише, – Святовит поднимает вверх руку, призывая собравшихся людей к молчанию. – Всемил, расскажи подробнее. Что произошло с конунгом?

Всемил выходит вперед и говорит так громко, чтобы было слышно каждое его слово:

– Я возвращался из конюшни, когда услышал разговор двух стражников. Они говорили о том, что кюна нашла конунга в Великом Чертоге. Тот сидел за одним из столов, и вокруг него было множество пустых бочек. Никак спился от горя, похоронив дочь.

Хмурится ведун, оглаживает ладонью подбородок. Словно бы и не здесь он мыслями, потому и не видит, как страшно его народу. Весна стоит за сильным его плечом, прижав руки к груди, смотрит на ведуна и ждет, что он скажет. Только недавно прибывшая в холодный этот край, не может она понять, как гибель правителя повлияет на них. Она замечает Нежану, которая крепко прижимается к своему супругу, и Ярополк, обнимая ее сильной рукой, произносит:

– Что нам с того, что конунг погиб? Словно бы в наших жизнях что-то изменится.

– Верно! – восклицает один из мужчин. – Что нам будет с того, что бесами этими окаянными будет править кто-то другой? Как были пленниками, да так и останемся!

Остальные поднимают гул столь громкий, что кажется Весне, словно бы вот-вот треснет голова ее, как перезрелый фрукт. Но ведун не позволяет волнению этому захлестнуть присутствующих тревожной штормовой волной. Поднимает он обе руки, и солнцерожденные, заметив этот жест, умолкают, переводят на него испуганные свои взгляды. Святовит молчит несколько мгновений, после чего произносит громко:

– Вы не правы. Для нас большое значение имеет то, кто займет престол Чертога Зимы. От решения конунга зависит многое, и будет лучше, если новый правитель будет на нашей стороне.

– Вот только с чего бы хоть кому-то быть на нашей стороне? Никто из них добровольно нас не отпустит, да и не изменит ничего!

Взволнованный гул поднимается снова, еще громче и тревожнее, чем прежде. Только вот Святовит вовсе не выглядит взволнованным. Позволяет ведун своему народу высказаться, освободить свои страхи и волнения, и лишь затем начинает говорить сам.

– Отчего же? У конунга помимо дочери есть сын, имеющий все права на то, чтобы стать Покорителю достойной заменой. Его правление будет нам лишь на руку.

Ведун выдерживает небольшую паузу, и губ его касается кривая усмешка.

– Ведь одному из нас Витарр приходится побратимом. Мы дали ему наше имя, и отныне Володар не может пойти против народа того, с кем связал себя кровными узами.

Взгляды всех жителей Дома Солнца устремляются на Ярослава. Тот, продолжая обнимать супругу, опускает взгляд на шрам, украшающий запястье. Совсем юнцом повязал он себя с конунговым сыном, сам дал ему имя, нарекая солнцерожденным. И что же, теперь братание их принесет Витарру горе?

Святовит крепко стискивает кулаки.