Вторая жизнь Марины Цветаевой. Письма к Анне Саакянц 1961–1975 годов

В воскресенье шла на базар в сплошном тумане, в сплошной неразберихе господних дней творения; с одной стороны, он еще не разделил свет от тьмы и суши от неба, а с другой — в неразберихе этой уже пели соловьи и тарахтела — такая же незримая, как соловьиная песнь — моторка. А идя обратно, в седьмом часу, видела, как поднимался туман, как твердь отделилась от земли и воды. Нынче и яблони, и сирень обещают цвести в полную силу.

О делах: за эти дни (после Ининого отъезда) собрала и перепечатала еще кое-что о «Тезее» и «Федре»; есть достаточный (даже не касаюсь личного, т. е. основы обеих вещей) материал для небольшого, но все же комментария к поэмам Горы и Конца; по «Крысолову» будет, к сожалению, немного, но все же будет несколько вариантов строф, приблизительные планы 3-х глав (первых); о последних главах записей не сохранилось. Кроме того, постараюсь (по тем тетрадям, что есть, т. е. по подлинным записям) восстановить в последовательности «творческий процесс» за некоторые годы; какие стихи писались параллельно с большими вещами; какие замыслы рождались; как осуществлялись и т. д. Пробелы будем восстанавливать — попытаемся — по напечатанному.

Что, мне кажется, надо сделать Вам в мае: раздобыть миф о Тезее, голый миф как таковой и голую легенду о Крысолове. И то, и другое, несомненно, взято мамой из немецких источников (написано в Чехии, где в ту пору главенствовала литература на немецком языке). В заметках о Тезее указана книга Преллера[496] () <текст в скобках отсутствует. — Т. Г. >; неизвестно, работала ли мама по ней или только хотела достать? Очень может быть, что именно оттуда и взят основной материал. Где искать «Крысолова» — не знаю. Но, думаю, что любой гослитовский «немец» из серьезных — подскажет, может быть, попросить Костю[497] — когда источники будут найдены — сделать краткое изложение «Крысолова» с немецкого, и толковый перевод мифа о Тезее (Тезей и Ариадна, Тезей и Федра, может быть, несколько слов и о Тезее с Еленой — таков был дальнейший план трилогии). Так или иначе, перевод придется кому-нибудь заказывать, т. к. мы не знаем языка, так уж лучше Костя, он сумеет сам выбрать необходимое и опустить третьестепенное. Впрочем, это — Вам виднее. Хорошо бы не откладывать в долгий ящик, т. к. все это займет немало времени. Тогда в июне мы, пожалуй, смогли бы справиться — хотя бы вчерне — с «Тезеем», «Крысоловом» и обеими поэмами (Горы и Конца).

Это раз. Второе — было бы очень неплохо, чтобы Вы (на время) положили бы в карман собственную спесь и прочие кошки-мышки по отношению Орла и прекратили бы весь этот «флирт цветов», ну их к бесу. Не забывайте, что Орел необходим нам для дела, и поэтому перестаньте, ради Бога, фиксировать свое внимание на недостатках его характера, роста, стиля и прочих второстепенностях. Не считайтесь с ним письмами и прочими «болями, бедами и обидами»[498].

Третье: очень жаль, что о протоколе «не можете и слышать». Придется Вам тренировать свой нежный слух, о дитя сердца моего, придется относиться всерьез и к деловым бумажкам, а не только к стихам, как к таковым. Придется прилагать белые руки к черной работе — ….![499] Будьте уверены, что я вполне оценила Ваш выпендреж вокруг данного протокола, но он, выпендреж т. е., не убедил меня в том, что данный редактор не в состоянии отредактировать данную бумажку и способен отправить вышеуказанному Орлу в таком диком виде! Не дай Бог, если он «ответит Вам взаимностью»!!!

Знаю, знаю, что Вы заняты, устали и — самоотвержены… и — и — и … Тем не менее всё, что касается цветаевских дел, должно делать всерьез. Надеюсь, что эти «нотации» Вас не обидят — а если обидят, так хуже для Вас!

Четвертое: надеюсь, что дозвонитесь до Воронкова и договоритесь насчет Алигерши[500], она нам — комиссии — очень нужна.

Пятое: что слышно о «Дне поэзии» (в смысле прозы, той, что мы «калечили» со столь благими намерениями?). Может быть, Николай Давидович[501] — знает?

Шестое: будете говорить с Воронковым, не забудьте вопрос о публикации в Литгазете — очень все ускорится, если он поддержит, тогда и Макарову легче будет это «протолкнуть».

Седьмое: Инна передала мне (от Юли Живовой), что в польском журнале вышел перевод «Хлыстовок»[502]. Оттен утверждает, что в том же журнале — объявление о выходе в свет книги стихов (очевидно, гослитовской) на польском языке. Верно ли? Если да, нельзя ли попросить Ваших родственников прислать?

Восьмое: не злитесь, пожалуйста!

Девятое: Вероятно, через недельку приеду накоротко в Москву за новыми материалами и прочими заботами. Приеду — позвоню, повидаемся и договоримся об июне. Тамара, которая обещала нам помочь с печатанием, тоже, возможно, приедет в июне, и мы сможем (надеюсь) многое сдвинуть. Причем постараемся так организовать время, чтобы Вы как следует отдохнули. Как уже хочется на тот берег за ландышами, соловьями!

Ну, целую Вас, милый, будьте здоровы («и веселы»!). А. А., конечно же, шлет привет.

Ваша А. Э.

Угадали ли Вы в «Женихе»[503] Анатолия Виноградова?[504] Как жаль, что «музейные» вещи так поздно нашлись — вполне можно было бы опубликовать к 50-летию Музея (май с.г.)[505]. Да, забыла Анастасия Ивановна обещает прислать Вам копию писем.

26

10 мая 1962 г.

Милая Анечка! Я думаю — если только Вам удобно — лучше всего приехать прямо с 1-го июня, взяв двухнедельный — для начала — отпуск. Дело в том, что Тамара моя, по моим соображениям, приедет не ранее 5–10 июня, т. е. у Вас будет возможность побыть совсем одной (имею в виду комнату) — это важно и для отдыха, и, может быть, для работы тоже. Застанете всю сирень (весна сдерживает ее специально!). Я приеду, верно, в понедельник, а уеду 17-го, т. к. А. А. собирается 18-го в город по всяким своим делам. Буду звонить, и постараемся встретиться поскорее, т. к. мне придется потом очень крутиться, чтобы успеть всё, что надо… Целую!

Ваша А. Э.

27

24 мая 1962 г.

Милая Анютка, погода тьфу-тьфу не сглазить, приемлема, а то и вовсе хороша, и молю всех богов и героев, от коих еще зависит, чтобы она не испортилась к Вашему приезду. Очень жду Вас, ждем с Тарусой вместе, которая так хороша, что слов нет. Главное, что поспеете к сирени и будете засыпать под этот запах и под соловьиное пенье. И просыпаться! Правда, не только соловьи вступают в хор, иной раз и соседские младенцы, и гуси, и поросенок подхрюкивает, но, ей-Богу, весь ансамбль не так уж плох! А воздух какой чудесный! Приедете в самые ландыши… Жить будете организованно (какой кошмар!! да?) — т. е. полдня гулять, а полдня работать; если погода будет хорошая, то и работать будем на воздухе, в дальнем углу садика. Не то — на террасе. В общем, приезжайте. Привезите из харча кило мяса, кило масла и один белый батон; если вместо «живого» мяса удастся достать каких-нибудь мясных консервов мяса — еще лучше, а вообще все хорошо.

Подумайте, что надо взять по работе, а также для перепечатки, т. к. Тамара приедет в июне; она такой человек, которому можно доверить всё (доверила бы и перепечатку рукописей, если бы она разбирала почерк — но для этого надо понимать и суть, что вряд ли наличествует).

Захватите ночную рубашку и тапочки, а приезжайте в обувке, которая может послужить и в сомнительную погоду. Придется очень серьезно подумать над «Егорушкой» — ведь у нас будет редактор, которому рукопись доверять не хочется, естественно.

А. А. едет в Москву, приедет, верно, 1-го, в пятницу. Если Вам не удастся выехать, высвободившись, с ней, то постарайтесь хоть в субботу выехать пораньше. Я выехала с дневным поездом в 7.26 с Каланчевки; следующий в 8.20, тоже хороший. Не хочется, чтобы Вы попали в общий послерабочий поток — утомительно, но что поделаешь! Зато уж отдых будет обеспечен, как бы <ни> утомила дорога.

Тюльпанчика[506] предупредите, что звонить можно не только в указанные часы, скажем, если ей удобнее звонить из дому попозже вечером, то она также может разговор заказать — только, может быть (да и то не всегда), — придется подождать подольше. Но когда сидишь дома, то какие-то 15–20 мин. «ожидания» не обременительны.

По-моему, если Вы ей потребуетесь, то лучше всего звонить утром до 10 и вечером с 7.30, а днем авось будем где-нибудь «на природе».

Целую Вас, будьте здоровы, жду.

Ваша А. Э.

Шушка пузата как никогда, ужас что такое. Боюсь, что окотится сенбернарами. У Оттенов новая собака — юный пудель. Видите, сколько здесь интересного?

Бумагу, книги получила, спасибо!

28

28 мая 1962 г.

Милая Анечка, надеюсь, что у Вас всё благополучно и планы не изменились. Я только Бога молю, чтобы погода не подгадила сирень не отцвела (чего ей очень хочется!). А красота какая! А воздух! А соловьи! Одним словом, приезжайте скорее.

Из дел прошу только об одном — добыть утверждения Секретариатом Алигершевой кандидатуры. Коли до сих пор не удалось связаться с Воронковым, напишите ходатайство от имени комиссии (в Секратариат) и пошлите на имя Воронкова[507]. А то очень уж «затянулась» волынка. Сама она, Алигерша, кажется уезжает; скоро все на свете поразъедутся… Макаров, кажется, будет отдыхать в Тарусе. Но на всякий случай привезите его московский адрес. Целую рыжего, жду, ждем. А. А. в Москве, обратно — 1 июня.

Целую

Ваша А. Э.

29

17 июня 1962 г.

Милая Анечка, надеемся, что в час, когда пишу Вам сии строки, вы все, т. е. Вы, цветы, варенье, 3 кофты, чемодан, две сумки, фотоаппарат и др. — уже дома, и без всяких дорожных приключений. Мы тут живем как можем — за сравнительно короткий срок прозевали два концерта и одну погоду, «кое-чего» поделали по дому, поговорили за прошлое, будущее и настоящее, ну и поужинали, само собой. Котенок вырос метра на полтора, и уж так хорош, так красив, так умен, что слов нет. Весь в мать (в приемную!). Можете нам позавидовать, у нас наконец наблюдаются осадки в виде дождя… начинаем привыкать!

Целуем Вас!

30

22 июня 1962 г.

Милая Анечка, Ваш соавтор… потерял ручку, отсюда — скорбное молчание. Рифмовник и рифмоплета привезу (дай, Господи, памяти!) Поезд желательно 13.15 (а если вдруг что-ни будь с ним случится, с поездом, что не удается заказать, то 13.20). Понимаю Мишу[508], правда смешно, что для нее Коктебель невозможен в августе! Слышал бы Макс!![509] Габричевских[510] я не знаю. Клиберна[511] слушали по радио, но слишком было плохо, увы. Шушка очень оценила Ваше отношение к ребенку, искала Вас и ищет до сих пор. Котишка растет, ест и спит. Красоты неземной. Спасибо за бумагу, и не только. Целуем Вас, до скорого свидания.

А. А. и А. Э.

Получила письмо от Морковина. Привезу. Тесковой письма никто не переснимает.

31

4 июля 1962 г.

Милый Рыжий,

«Мы едем, едем, едем В далекие края, Где белые медведи И больше ни …»[512]

ибо в том климате, который наблюдается «на данном этапе», вряд ли может существовать кто-либо, кроме белого медведя. А едем[513] со всем возможным шиком, наблюдается даже вагон-ресторан… как Вы догадываетесь, А. А. пресекла в самом корне мои честолюбивые замыслы, и мы питаемся родной вагонной сухомяткой, крутыми яйцами, черствым хлебом и жидким маслом. Последнее, впрочем, скоро превратилось в твердое. — Проносящийся за окном пейзаж насыщен влагой внизу, а сверху — серое небо и низкие-низкие тучи, многообещающие. Государственную границу Латвии я не прозевала, будьте уверены! В 6 ч. утра, на станции Себене[514], я прильнула к туманному вагонному стеклу, т. е. пардон, к туманному стеклу вагонного окна, от коего не отольнула, пока мимо носа не пронеслись со свистом агромадные каменные ворота. Они-то и символизировали это самое. После чего осталось лишь идти умываться — больше никаких аттракционов не предвиделось.

Едем, окруженные рыжими заботами, — ж./д. билетами, плацкартами, скарронами и прочим несказанным, раскладываем пасьянсы из фотографий, и обе очень довольны — только вот погодки бы! Надеемся, что хоть в Москве мало-мало установилась — на вас надеемся, ибо нам-то интересу.

Адочка, между прочим, сладко посапывает на верхней полке, куда я загромоздиться не могу, т. к. у меня разболелось плечо — а я эту ночь резвилась внизу, выходила ночью (в жакете и комбинации) на каждой пустынной станции и радовалась — чему собственно?! — вместе с сонными проводницами… В соседнем вагоне едут спортсмены, в соседнем купе наблюдается модернизированный поп в пижаме, в общем, есть на что посмотреть! Целуем Вас!

Ваши А. и А.

32

6 июля 1962 г.

Дорогая Анечка, прибыли мы весьма благополучно в Лиепаю[515], а до этого провели несколько чудесных часов в Риге, где даже погода была такая, как в Москве в дни нашего отъезда. Были в старинных кварталах города, любовались всем до одури, выпили за Ваше здоровье по 2 чашки великолепного кофе с булочками и отбыли со всем возможным комфортом в Лиепаю. Встретили нас с почестями, отвезли на машине до дома, верней, до чудесного домика, оборудованного в нашем вкусе и стиле, где нас ожидал крендель во весь стол, постели с перинами и прочие знаки латвийского гостеприимства и расположения. Вчера отсыпались и гуляли — домишко очень близко от моря — любовались досыта «свободной стихией»[516], t° — каковой +14 (!) — воздух в смысле t° тоже, по-моему, недалеко ушел от этой не вполне июльской цифири. Облачность переменная, каковы и переменные же осадки в виде (см. на обороте!)[517] — об купаться, конечно, не может быть и речи, однако же состояние неба в смысле кучности облаков и направления доминирующих штормовых ветров внушает надежды на будущее. А может быть, и опасения — кто знает! Ближайшие (территориально) развлечения — великолепное здание сумасшедшего дома и еврейское кладбище. Одним словом, «Этапы большого пути»[518]. Нечего и говорить, что до Скаррона лапы мои еще не дошли, ибо осваиваюсь и ассимилируюсь. Да, при доме есть расчудесная собака, помесь немецкой овчарки с прибалтийской овцой, зовут Ральф, мы, конечно, уже друзья. Шушкин портрет у меня на стене, Ваш — в сердце. Целуем, пишите!

Ваша А. С.

33

11 июля 1962 г.

Милая Анютка, Ваше письмо от 6-го по адресу ул. Ригас дошло и до Ригас, и до меня сегодня 11-го. Спасибо за память и за новости, хоть известие про Казакевича и не заслуживает благодарности. Бедный чудесный Эммануил Генрихович, бедная нелепая семья его, бедная Юля — бедное время наше, гробящее то медленно, то быстро — хороших людей[519].

Орлу Вы написали совершенно правильно, пусть не думает «разделить и властвовать»[520]. Написала ему на днях пустую открытку на Кясму[521], но не представляю себе, где он — может быть, в Ленинграде…

Тут было несколько дней расчудесных, зная превратности данного климата, мы провели их с утра и до вечера на пляже, и правильно сделали, т. к. погода опять испортилась и начала время от времени одарять осадками в виде… Между осадками ходим гулять по местам знакомым и неизвестным — странный, очень странный городок, как-то удивительно напоминающий о том, чего не зная, о чем лишь догадываешься. Уснувший? мертвый? возрождающийся? — и то, и другое, и третье. Очень мне здесь нравится, очень все по мне — этот город, такой зашифрованный, я читаю с листа. Как, впрочем, многое зашифрованное… Здесь удивительно малолюдно — в чем-то люди еще живут по старинке — большие квартиры, а то и собственные дома, городок раскинут широко (расположен между озером и морем) — и, по-видимому, мало населен. Какая-то во всем — зданиях, людях, пейзажах — строгость и отчужденность, милая мне и понятная, а главное — по-родному близкая. Почему?

В дни сильного прибоя море буквально разбрасывает янтарь на побережье, мне нравится собирать блестящие крупинки, иногда и крупные камешки попадаются, набрала уже целую коробочку — так, ни для чего, просто красиво. Скаррона перевела 20 строк — надо бы 200, ни черта не переводится. Он мне ужасно мешает сосредоточиться на чем-то главном, своем, ради чего я сюда приехала. И, мешая, вместе с тем не желает поддаваться моей унылой обработке. Господи! зачем только поддалась соблазну и связалась с ним, когда могла в кои-то веки иметь почти месяц почти свободы — ибо полной свободы от чего-то — и от себя самого — на свете нет… Ада очень мила и почти совсем (опять же почти!) довольна, но это ненадолго, скоро ей, я чувствую, надоест именно скромность и сдержанность окружающего… Поцелуйте от меня Инну, надеемся, что ей лучше…[522] Как жаль, что у Иры[523] еще не наладилось с работой, воображаю, какие кошки у ней на душе! Целую Вас, А. А. тоже.

Ваша А. Э.

34

14 июля 1962 г.

Милый Рыжий, еще два слова на цветной открытке. А мы тут тоже ходили, только растительности куда красивше, чем изображено. Медленно, с уныньем, Скаррон подвигается. Эх, кабы так быстро переводить, как Вы переписываете! — Время зато летит чересчур поспешно, жаль, мне тут очень нравится… Поступают сведенья о Вашем воспитаннике[524], он, говорят, всюду бегает, играет, сам неземной красоты, спит только на постели, как его приучили Вы. Маруся с Тамарой переучивают, — не желает поддаваться. Последние два дня погодка приличная, стараюсь гулять не в ущерб Скаррону, но все мои попытки совместительства сказываются на нем самым пагубным образом. Купаюсь, что обязательно зачтется мне на том свете, во искупление грехов. Не то, может быть, еще на этом выйдет боком. Пока всё слава Богу. Простите за бессодержательность и безыдейность — дух времени. Будьте здоровы. Целую

Ваша А. Э.

35

16 июля 1962 г.

Милая Анютка, посмотрите, посмотрите, каких казарм только люди не настроили, чтобы отдыхать повзводно и подивизионно! Впрочем, к этому зданию — равно, как и к Кемери[525], не имеем никакого отношения. К казармам тоже; по возрасту. От Лиды Бать получила вчера писульку, где сообщается о том, что жировка <…>[526] на «мою» квартиру уже у нее в руках, а Наталиша[527] 12-го должна была внести деньги[528] (если не прокутила в «Национале» с <…> ами!)[529]. Впрочем, если бы это невероятие и случилось, то мне без интересу, т. к. моих кровных там почти нет. Все — чужие! Вот ситуация! — А Скаррон, долженствующий из нее, из ситуации, хоть частично выручить, поддается куда как туго; надеюсь, однако, скоро разойдусь вовсю. Пора бы. Погода по-прежнему переменная, харч по-прежнему утлый, за исключением воскресенья, когда ходим кутить при помощи бульона с пирожками и отварной треской под судака.

Вчера получила подробное письмо от Тамары по поводу Вашего любимца. Говорят — игрун невероятный и уже самостоятельно лакает молоко, приучается делать свои делишки в песочек — в общем герой. Если Вы не позаботитесь о его судьбе, — а он трогательный и полупушистый — все равно утоплю; на память оставлю портрет Вашей работы. Вы умник, что поработали над «Крысоловом» — что неладно, исправим. Лиха беда начало. Нельзя ли, кстати, попросить Костю перевести эпиграф из Гельдерлина к «поэме»?[530] Он совсем не звучит… Но лучше моего нынешнего Скаррона. Мы обе пока живы-здоровы, чего и Вам желаем; целуем в чубчик.

Ваша А. Э.

36

19 июля 1962 г.

Милая Анечка, не знаю, почему не получаете моих писем, пишу очень часто; не то долго они идут, не то просто пропадают — пропало два моих письма в Тарусу, к приятельницам, охраняющим недвижимость и кошкину семью.

Из Тарусы телеграмма (от вышеназванных приятельниц): «Сегодня узнали прибыл скульптор собираются завтра ставить памятник[531] Марине около Мусатова все знакомые хотят знать твое мнение задержали установку — завтра срочно вызови нас по телефону». Еще, как видите, новость. Что за памятник, откуда, что за скульптор, откуда приехал, чья инициатива, почему в обход комиссии и семьи — и кто может ответить на эти вопросы — абсолютная загадка. Если что услышите — напишите. На переговорном мне сказали, что слышимость будет плохая, т. к. связь через Лиепаю — Ригу — Москву — Тарусу, и я послала срочную телеграмму в Тарусу — копию Эренбургу — «Любой проект увековечивания памяти Цветаевой должен быть утвержден цветаевской комиссией при Союзе Писателей (фамилии). Установление памятника Тарусе в отсутствии семьи, друзей и в обход комиссии считаю недопустимым». Вот и всё, что я смогла сделать по поводу этого метеорита — т. е. ничего, т. к. ничего, кроме той телеграммы, мне не известно. Чудны дела твои, Господи![532] Вообще сама мысль (именно в Тарусе, по «Хлыстовкам» (—) хороша, но что за скульптура? Ибо скульптура, раз скульптор!

Получила Ваши примечания к «Юношеским стихам», — мне кажется, надо сказать, кто был Розанов, потом стихи посвящены, по-моему, памяти П. Я. Эфрона[533], а не ему самому, раз его уже не было в живых в то время. Надо ли указывать посвящение к Парнок[534], если об этом у Цветаевой нигде не написано? Вообще воскрешать эту сомнительную фигуру? Вам сказал об этом Орлов — но для меня он в данном случае не авторитет, как, скажем, мамина сестра Ася, указаниями которой в некоторых случаях можно руководствоваться бесспорно. Я тоже предполагаю, что стихи посвящены Парнок, но доказать этого не могу и сказать, что знаю — тоже. Что Вы об этом думаете?

А если вообще давать посвящения только в тех случаях, когда есть прямые (или косвенные) указания самого автора?

Господи, сколько вопросов и как мало ответов!

Вы пишете комментарии к «Крысолову». Укажите, что замысел родился (!) в Моравской Тшебове[535], городке на чешско-германской границе, где мама бывала дважды (не помню — кажется, в 1923 — у Вас есть перепечатанные на машинке несколько дат жизни и творчества). Именно Моравская Тшебова тех лет (еще не вышедший из-под германского влияния городок), является прототипом цветаевского «Гаммельна». Она рассказывала мне об этом, когда я иллюстрировала «Крысолова»[536].

Простите за этот галоп. Времени и тут нет — где же оно есть?![537] Каждый день корпею над Скарроном — идет туго, вяло, скушно (sic!); за все время 150 никчемных строк — 159 тощих фараоновских коров[538], сожравших тучные планы моего «отдыха». С 17-го хорошая погода — надолго ли? Надеюсь, что и в Москве, и в Тарусе установилась она же — чувствую себя ответственной перед своим тарусскими гостями-хозяйками за беспрерывные доселе дожди. Господи, Господи! Где покой? Где воля?[539] Как хочется прожить хоть сколько-нибудь «без аннексий и контрибуций»[540].

Тревожит мамина книга — Скаррон пожирает её. Как справиться со всем? А тут еще квартиру черт принес (никому не говорите, а то он же и унесет!). Долги кругом…

На этой мажорной ноте закругляюсь. Что слышно о Казакевиче?

Пожалуйста, возьмите мои квартирные бумажки у Наташи, я могу с ней разминуться, она собирается уезжать 1 августа.

Целую. Пишите.

Ваша А. Э.

Как Инкины камни? Она не пишет.

37

24 июля 1962 г.

Милая Анечка, простите за карандаш, пишу в бивуачных «гостевых» условиях, утром рано — все спят… как всегда, это самое мое любимое время. Из Лиепаи нагрянули на 2 дня к моей приятельнице, которой Вы однажды мамину книжку отсылали. Облетали и исходили Палангу[541] вдоль и поперек — что нетрудно; толковый курортик, ничего не скажешь. Красиво все очень — море, дюны, огромный парк, переходящий в лес — да и сам городок, в котором обдуман и обыгран каждый кусочек земли и камня, коварный поворот улицы; каждый коттедж — игрушка в немецком стиле — прелесть! А главное, прелесть в том, что Скаррон остался один-одинешенек в Лиепае и никому не мешает. Сегодня возвращаюсь в его объятия и… начинаю готовиться к обратному пути, а жаль. Наверно, в Лиепае ждет меня письмецо Рыжего с расшифровкой тарусского памятника (?). Тамара пишет, что «Тезей» перепечатан, печатается «Царь-Девица». Я в ужасе оттого, что бедные мои приятельницы, вместо того чтобы наслаждаться тарусскими красотами, мучились из-за плохой погоды, кажется, прочно прилипшей к «средней полосе». Тут хотя бы «переменная облачность» — и это терпимо… Целуем Вас, до скорого свидания.

Ваша А. Э.

38

Июль 1962 г.

Все мысли прокисли… Все слёзы иссякли… Прощай, Саакянец! Один в этой сакле, Где многие какали Останусь… не так ли? Прощай, Саакянец! Надеюсь, в Москве мы За здравье немеркнущей темы Раздавим стаканец И выпьем до капли… Прощай, Саакянец! Твой верный Ираклий Выйдя из лона Андрона, Здесь какл Геракл Под рёв Аквилона

А. Пушкинъ (В альбом NN…)

Теперь, когда Вы вправе Объехать белый свет, Увидите: в Варшаве Таких субъектов нет!

Ваш выкормыш («была бы шея, а хомут найдется») в июне 1962 г. Красавчик, а?

39

27 июля 1962 г.

Милый Саакянц, Саакянец, глянец, ранец, румянец, померанец, поганец! Спасибо Вам за весточку (которая вслед телеграммы) и за разрешение топить невинного пушистенького котишку. Вот приедете к нам в августе и с этого и начнете свою новую жизнь. Натренировавшись, удушите Швейцершу[542] и с ней еще кое-кого.

Спасибо и за сведенья о квартирных делах, ладно, договорились, когда в следующий раз буду получать квартиру, постараюсь обойтись без Лиды Бать, растудыть ее мать.

Только сегодня узнала, что оказывается, организатором кувыр-коллегии вокруг «памятника» была всё та же Ася, Анастасия Ивановна, тетенька моя, которая сперва задумала водрузить «камень с тарусской каменоломни» на участке Валерии Ивановны[543], а потом потеснить «спящего мальчика»[544] на могиле Борисова-Мусатова. Действовала она, говорят, при помощи некоего юного одессита[545], смывшегося после моей телеграммы, и очень торопилась всё «провернуть» в мое отсутствие! На «открытии» должны были присутствовать обе гидры — Ася и Валерия — а остальные как хотят. Ну, ладно, приеду, разберемся. Теткам буду мстить долго и упорно — опубликую все прозаические произведения, где мама клеймит железом обеих сестричек; и установлю на своем участке по памятному камню обеим идиоткам. За вход буду брать деньги — и немалые. Шутки в сторону — гадость всё это.

Что слышно с проектом опубликовать что-нибудь мамино в «Знамени»?[546] А с Казакевичем что? — Впрочем, пустые вопросы. Вы, верно, на них не догадаетесь ответить до получения моего письма, а после, пожалуй, будет поздно. На днях собираемся, но когда, точно еще не знаем. Ездили в Палангу (без Скаррона!). Путались между бабским голым и мужским голым пляжем; оба хуже. Были во дворце Тышкевичей[547] — так себе. Вообще ничего себе городок — только слишком много народа; в курзале выступал Ашкенази[548] и народная артистка Грузинской ССР Нина Какашидзе[549]; в кино шли боевики «Девчата»[550] и «Каменное гнездо»[551].

Море было очень красивое…

Целую Вас, Рыжик, до скорого свидания!

Ваша А. Э.

Пожалуйста, напишите сами два слова Анастасии Ивановне насчет данного ей Вами письма — пусть пришлет копию или Ваш текст, который ей будет возвращен. Я ей писала три раза и трижды получила обещания и отговорки. Ее московский адрес Горького 26/1, кв. 9. Попробуйте позвонить (может быть, она в Москве). Б1–60–26.

40

29 июля 1962 г.

Милая Анюта, получила Ваше письмо с комментариями и портрет котенка — одно лучше другого. А кроме того — письмо от молодого человека, воздвигателя памятника[552]; тут многое неясно, и очень. Поговорим при встрече. Я ему ответила со всем возможным тактом и сердечностью, а вот с тетками, «ночными ласточками интриги»[553] разговор должен быть другой. У всей этой истории есть — должна быть — предыстория, которую надо будет выяснить. — О Сарре Бернар[554] — времени ее приезда в Россию, надо будет спросить у того самого шафера на родительской свадьбе[555], от которого я спасаюсь; он специалист по Сарре и <с> чрезмерным удовольствием ответит на все вопросы. Я же помню, как мама мне маленькой рассказывала, как старая Сарра играла «Орленка»[556] — и не только; кажется, она глубокой старухой играла и «Даму с камелиями»[557] — причем ей ведь (Сарре) ампутировали ногу[558], так что играла она вдобавок с протезом. — Получила еще письмо от Алигерши про Казакевича, но в основном не о состоянии его здоровья, а о собственных к нему чувствах. Однако говорит, что он чувствует себя лучше, хотя это пока мало что значит: положение остается, по меньшей мере, тяжелым, если не хуже…

Огорчена, что Вы ведете счет своим посещениям Инки и проявляете «субстильность» и малохольность, не свойственную Вам. Что это еще такое за новости? Не люблю, когда в Вас просыпается Восток, ревнючий и всякий прочий. (Кстати о Востоке — А. А. читает Библию и сражена была, встретив там моего несомненного предка, некоего еврея — Ефрона, ведшего какие-то дела с Авраамом и Саррой[559], да, да.) Я ухитряюсь и здесь быть занятой сверх головы — чем спрашивается? В день приходит иной раз по десятку писем, не столько требующих ответа, сколько опять же выбивающих из немудрящей колеи, воюю со Скарроном, и более того, с мыслями (о бренности всего земного). А сейчас уже надо собираться в обратный путь. Мне кажется, что «уже», т. к. время прошло так быстро! Собираюсь ехать 2-го, но билеты достать трудно, удалось лишь на 4-е, приедем 5-го почтовым, улиточным, идущим почти сутки: из Риги 9.26 вечера, а в Москве… в 7 ч. вечера же!! Очень не хочется уезжать от тишины. Она мне необходима… погода опять припадочная, солнца как не бывало, а жаль.

Целую Вас, милый, за всё спасибо, рада буду скоро увидеть Вас — вновь держать с Вами совет — и не только. Будьте умницей. А. А. целует.

Ваша А. Э.