Вторая жизнь Марины Цветаевой. Письма к Анне Саакянц 1961–1975 годов

Не забудьте мне прислать сюда свой комаровский адрес[427] и даты пребывания, когда Вы точно будете знать. В Москве я надеюсь быть в первых числах марта, и не меньше, чем на 3 недели. (Это зависит, как ни смешно, от погоды — ежели тут начнется ранняя весна и пр., надо мчаться обратно, ибо ледоходные истории иной раз длятся долго, а дом и кошка не могут оставаться долго без призора, отрезанными от «материка».) О сокращении «Вашем» — гослитовском — Оттен как-то рассказывал красивую сказку; мол, всему редакционному составу должны с 1-го увеличить ставки, и, мол, все сотрудники решили получать ставки прежние, с тем, чтобы создавшаяся экономия позволила сохранить всех работников. Я было поверила и успокоилась. О, Господи… Да, да, я всё, сейчас происходящее у Вас, не только отлично представляю себе, но и знаю как свои двадцать пальцев. В подобной, ни на час не смягчающейся (и во многом еще худшей) обстановке, я прожила 16 лет; и если Ваша «хозяйка» — антисемитка и пр., то мои были антилюди. Эти волшебники обладали, обладают и обладать будут даром превращать окружающих в пресмыкающихся. А что до последних, то, в сем христианнейшем из миров жиды — не только поэты. Любого человека в 5 минут — часов — дней — можно превратить в жида во время погрома. За редчайшим исключением. Утешением может служить лишь то, что далеко не всякого «жида» можно сделать черносотенцем, громилой. — Касаемо же друзей — тайна сил велика есть[428], ибо их и больше, и меньше, т. е. потолок дружбы часто выше или ниже, чем мы можем рассчитывать. Простите за телеграфность этих размышлений, добавьте к ним свои, думаю, они с моими не разойдутся, разве что в мелочах. — К одному из Ваших прежних вопросов: Саломея Андроникова[429], по мужу Гальперн, жена, теперь вдова, «дельца» (которой были посвящены стихи Мандельштама «Когда, соломинка, ты спишь в огромной спальне»[430], и довольно неплохо зашифрованный стишок Ахматовой год-два тому назад[431] — не считая многих других посвящений) — была дружна с мамой многие годы во Франции. Жила она весьма безбедно, была хороша сухопарой и плавной, породистой восточной красотой, занималась чем-то, связанным с модами при журналах «Вог» и «Жарден де Мод». «Интересовалась искусством», что в Париже немудрено. Муж ее был милый человек, — верней, довольно приятный. Во время войны или вскоре после — они переехали в Англию, где купили дом (не навроде нашего тарусского), а настоящий многоэтажный в Лондоне[432]. И стали жить «с» квартирной платы[433], регулярно поставляемой благодарными жильцами (ибо жилищный кризис там страшенный!) Когда — года 3 тому назад — умер Лео Гальперн[434], Саломея продолжала — и продолжает — так же и там же, на те же доходы. Она написала книгу, говорят, интересную — (на английском)[435]. Нет, не мемуары — поваренную книгу. Столько-то рецептов восточной кухни. Издала на «свои», но расходов не покрыла: англичане консервативны и экономны, а восточная кухня… сами знаете! Говорят, она мало изменилась (не по тем временам, когда ее знал Ираклий[436], а по «моим», т. е. лет 25–30 тому назад — тоже неплохо!) Там, откуда она родом, кто-то у нее остался, кажется — сестра[437]; знаю это потому, что одна знакомая, приехавшая «оттедова», просила меня отправить посылкой этой родственнице присланный Саломеей «отрез» (глупое слово!) довольно поганой черной шерсти, купленной по случаю и с брачком. Вот и все, что люди мне сказали о прекрасной — бесстрастной — из старости лет — Саломее!

Целую Вас

Ваша А. Э.

Лучше Шушки кошки нет — добрая, милая зверюка, знает несколько слов, лазает по деревьям, балансирует на ветках, спит на печке, лижет мне брови и руки; играем с ней в азартные игры и устраиваем колбасные ристалища (когда есть колбаса!)

Чувствую себя лучше; сколько можно?! (болеть)

9

8 февраля 1962 г.

Милая Анечка, пишу только открытку, не будучи уверенной, что она Вас застанет; отсюда письма идут дольше, чем сюда. Очень рада, что едете отдыхать, не очень рада, что будете мотаться еще и помимо в Ленинград, — но, впрочем, где бы ни, лишь бы… Конечно же — хорошей погоды Вам, а главное, — не простужайтесь (на ветерке с незамерзающего моря!). Чувствую я себя лучше, но жаль, что безбожно комкаю доброго Скаррона. Жестокая и жесткая норма — на стихи! «Тезей» у Тарковского[438] хорошо бы перехватить — у Анастасии Ивановны уже не выцарапаешь! Об архиве: К. Вильчковский[439] — есть все в черновиках; Иваск — сукин сын, а писем к нему мало[440]; с О. Е. Черновой[441] мама переписывалась году в 23–24, больше они не дружили; в этом отношении («чешский период») особенно важно и объемлюще то, что у Морковина. Из Гронских[442] вряд кто жив — родители старше моих намного. С Саломеей Гальперн[443] мама не переписывалась. У нее нет ничего. У Е. А. Извольской[444] теоретически что-то могло сохраниться — они переписывались и дружили; совсем не знаю, где она сама, если в Америке, то могла все бросить при переезде. Но обо всем подробнее — в письме уже на Комарово. Двухтомник[445] не радует — из патриотизма… А Казакевич?[446] Жаль, если правда болен. Целую, счастливого пути и отдыха!

Ваша А. Э.

10

12 февраля 1962 г.

Милая Анечка, два слова на открытке, чтобы приветствовать Вас на родине Комаровских кроки — ежели Вы там и завтра не получу телеграмму об обратном! Если бы Вы знали, какая это всё чушь![447] И как быстро это всё утрясется! Следующий же чужой промах перекроет Ваш рекорд, и всё войдет в колею. Главное, что все живы остались, в том числе и Пушкин. Господи, то ли бывает! Покрепче спите, побольше гуляйте, хорошенько проветрите головешку — вперед, дети, родины! Крепко обнимаю Вас, и до скорой встречи.

Ваша А. Э. Подъезжая под Любаву И зѣвая без конца, Я воспомнил про забавы Милого Саакянца́… Всё воспомнивъ, всё прощаю Тебѣ, мой другъ Аннетъ Об одном лишь умоляю! Не губи во цвете лѣт! Не нацель движеньем длани На меня перо-копьё Не проставъ под ликом няни Ты фамилие моё!

(шуточное послание А. С. Пушкина къ декабристу гр. А. А. Саакянцу, сосланному въ Гослитиздатовскую область — фонъ баронессы фонъ-Ахматовой)

Руку приложил архивариусъ Ефреэфрон де Скарронъ

11

14 февраля 1962 г.

Милая Анечка, подождала я Вашей телеграммы и не дождалась, пишу Вам в те края, где в данное время перемещается опять не «глубокий циклон», а как передали только что по радио. Ветер будто бы штормовой и т. д. Думаю, что после гослитовских переживаний Вам и циклон будет зефиром[448], и Орел амуром, и Балтийское море по колено. Беда та, что Вы переволновались очень и что произошло всё в такое «смутное» время. А по сути — пустяк из пустяков, ерунда, полнейшая, а главное — неизбежная. С каждым, когда-либо работавшим в редакции, обязательно случается нечто подобное, не может не случиться. А вот то, чем пустяк обрастает — уже не пустяк. Как не странно. Очень «нервенно» всё это у нас происходит. Моя, например, коронная опечатка была (это в 37-то году!) — вместо «империализм и эмпириокритицизм» (Ленин[449], не то что там какой-нибудь Пушкин!) — «эмпириокретинизм». Честное слово. С тем же Пушкиным — вместо bared (бард) оказалось barbe (борода). Причем «великая борода великого русского народа». В самый столетний юбилей. Один товарищ, член партии с какого-то уму непостижимого года, в первомайском № центральной газеты перепутал подписи под снимками; «Первомайский парад в Москве» попал под снимок, на котором полицейские избивали дубинками демонстрацию в Лондоне. А соответствующая подпись угодила под весьма импозантное шествие по Красной площади. Все это — т. е. такие переживания — очень похожи на горе. Почти как в настоящем горе, ты вдруг узнаешь чувство физического одиночества; делаешься черномазым среди белых, заключенным среди вольных, не таким; обреченным. А окружающие, как при Страшном суде, предстают «без покровов». Но суть-то та, что симптомы — одни и те же, однако это не горе, вот в чем главное! И уволили бы — тоже не горе, а неприятность. Т. е. — дело поправимое. И, по правде сказать, родители «не убились бы», узнав, что произошло. Родители всегда гораздо сильнее, чем дети себе представляют. И дети сильнее, чем думают родители. Но Вы правы, из-за неприятности не стоило их тревожить. А что до недостающих 20 р., то, думаю, они будут перекрыты авансом за ленинградский том, который все же должен «состояться», и особого материального ущерба семейство не потерпит и не заметит. Я решительно против того, чтобы Вы хватались за любую халтуру; как видно, неинтересной работы у Вас и так достаточно. Ежели Вы уцелели на работе, то старайтесь как раз первое хотя бы время не разбрасываться во имя приработка, а сосредоточиться на редакторских делах. Вас уже некий «профессионализм» одолел, корректура Вам скучна, Вы в нее не вникаете (что уж греха таить, даже ради МЦ!) — а повторной ошибки, даже миниатюрной, Вам уже не спустят с рук. А единственное, что меня тревожит — не воспользуются ли они Вашим отсутствием, чтобы Вас «высадить»? Ведь все такие иуды, особенно хозяйка! Ну ладно, будем считать, что всё позади. Плохое!

—

Сосинскому я написала — можно, мол «считать» (сверить) у него «Крысолова», т. к. у меня недостоверный список? Через 2 с лишним недели получила ответ — обо всем, только не об этом. А главное, что в марте они с Ариадночкой[450] едут в Ялту. Значит, наша встреча опять отложится. Обдумав ситюасьон, я написала ему вновь; опять о «Крысолове» и о том, когда он думает вернуть мне «Поэму Горы» и пр. (!) посланное Константином Болеславовичем для передачи мне. Константин Болеславович, мол, очень удивлен. А чего, собственно, в кошки-мышки играть? Ждать, пока кому-нибудь преподнесет?! Если уже не преподнес… — Сегодня кончила 4-е действие — начерно. Осталось 1/5 пьесы и 2 недели времени. Очень устала, больше ничего о себе не могу сказать! И сказать, кончу ли в срок — сама себе не могу. Стихи ведь. Кончу не кончу, а 5.03, верно, приеду. Сегодня же написала Тарковскому насчет «Тезея». Что это ему взбрело отдавать Асе! Тогда «пиши пропало». Пока все, хотя о многом хотелось бы! Крепко целую своего родного рыженького. Не волнуйтесь — отдыхайте от всех и вся. Все будет хорошо!

Ваша А. Э.

12

14 февраля 1962 г.

Милый Рыжий, Ваша телеграмма пришла, конечно, пешком, т. е. часов на 12 позже, чем ей следовало бы, и поэтому я успела написать и в Комарово, и теперь огорчена, что это письмо будет идти Бог знает сколько до Вас. Может быть, с кем-нибудь из соседей удастся отправить его в Москву, хотя вряд ли, а хотелось бы быть с Вами хотя бы эти листочком. Во-первых, я рада, что Вы не уехали. В такое время непременно надо быть на месте, ибо отдых не в отдых, это раз, а кроме того, «отсутствующие всегда неправы». Во-вторых, в случае чего, удар лучше принимать «анфас» — чем пинка в зад. Хотя сам по себе случай вполне банальный, от которого никто из редакторов не застрахован, но придираться к нему вполне могут в такой момент, когда все равно кого-то надо сокращать. Что бы там ни было, все время помните твердо и знайте одно: это все не беда и не горе, а только неприятность. Хотя она и дает те же болевые ощущения и сопровождается теми же симптомами, что и горе. Она только лишь… неприятность. Разница — коренная. В худшем случае некоторое время придется побарахтаться, понервничать, но все войдет в колею и утрясется. Вам помогут. С деньгами тоже не так страшно. Все же должен быть договор на мамину книгу и там какой-то аванс, который на первых порах поможет перебиться, «когда-нибудь» и «Искусство» должно мне что-то выдать за труды — поделимся. Одним словом — видно будет. Главное — не поддавайтесь психической атаке неприятности, и время от времени вспоминайте — ну, скажем, меня в мои худшие времена — просто для того, чтобы неприятность Ваша не «перекрашивалась» в горе. А родителям бы надо сказать. Не бойтесь, это их не убьет. Родители куда более крепкий народ, чем дети себе представляют! Во всяком случае, подготовить к тому, что может коснуться Вас сокращение. Ибо, если, не дай Бог, коснется — тут, постфактум, «ставить их в известность» будет куда труднее. Но тут Вам, конечно, самой виднее. Пожалуйста, пишите мне почаще, я очень за Вас беспокоюсь.

Вчера начерно кончила 4-е действие; надо его переписать от руки, на ходу поправляя левой ногой, и отправить машинистке. Остается еще целый акт и около двух недель времени. Кончу ли — трудно сказать, стихи ведь, и я очень устала. Так или иначе, со щитом или на, но должна быть в Москве, видимо, не позже 5-го. Дел предстоит чертова уйма, своих и маминых. Весна обещает быть ранней, а распутица и бездорожье здесь долгие и застревать в Москве в это время никак нельзя. Если договоришься с бабой «покараулить» 2 недели, а отсутствуешь полтора месяца, больше ее на это дело «не подманишь» никогда. Ну, ладно, все это — ерунда. Я давно уж написала Сосинскому с просьбой разрешить сверить мой экземпляр «Крысолова» с его — ответ пришел недели через 2 обо всем, кроме этого. В частности — что они с Ариадночкой уезжают в марте в Ялту, так что в мой приезд повидаться нам не придется. Но зато они согласны весной приехать в Тарусу на новой машине… Поразмыслив, я написала ему, повторив о «Крысолове», и, кроме того, спросила, когда он думает, наконец, додать мне посланное Константином Болеславовичем, в частности «Поэму Горы», о которой, мол, Константин Болеславович писал мне. (Так ждать неведомо чего — дождешься, что он «преподнесет» кому-нибудь, если уже не преподнес. Цветаева у него — для личной карьеры, и мне отдавать — невыгодно). Кроме того, написала Тарковскому насчет «Тезея», может быть, еще удастся выцарапать. Крепко обнимаю, пишите. Простите за невнятицу — спешу.

Ваша А. Э.

После телеграммы получила письмишко с Комаровским адресом, и, конечно, не сразу сориентировалась, что, где, откуда и почему. Мне думается, что всё с Вами решится вот-вот на этих днях, а может быть, уже решилось. Господи, пронеси тучу мороком! Чтобы можно было от всего сердца воскликнуть: «Пушкин? Очень испугали!»

Целую Вас, милый. И пусть все будет хорошо!

Ваша А. Э.

Письмо, верно, будет идти дней пять. Было что-то вроде циклончика, дороги перемело, а нашей почте только того и надо!

13

16 февраля 1962 г.

Милая Анечка, Вы спрашиваете, поправилась ли я? По-моему, заболела психицки, со всей этой пушкинианой. Воистину, «рыжий-красный человек опасный», да к тому же весьма многогранный — взялся, видите ли, самому владыке устраивать поездки по Дунаю. Когда его, в лучшем случае, надо в самый Дунай! Эх! К тому же этот флирт с Гариком, этот грубый материализм… Хватило меня на 4 действия, а пятое — никак. 3-й день не съеду с первых строк. Катастрофично. Устала, одурела неимоверно. Зато сегодня получила письмецо от Кати Еленевой с перечнем прозы, по-моему, кое-чего у нас нет. Слониму надо будет писать сейчас же после комиссии, т. к. в мае он уходит в отставку (хотела бы знать откуда!!..)[451] и перебирается в андреевские края[452]. На месте остается одна Катя — пишу ей в надежде узнать, сохранился ли архив Николая Павловича Гронского[453] и, если да, то где. Отдыхайте хорошо, Александр Сергеевич не сердится на Вас (имею в виду Пушкина, а не еврея Ефрона!)

Ваша А. Э.

14

«Поселок Отдых»

16 февраля 1962 г.

Дорогая Аля! Неудивительно, что про «Крысолова» я ничего не написал. Недавно (в ресторане) познакомился с милейшим Н. Оттеном, и мы разговорились о различных методах переписки. Я похвалил тебя и твои открытки — иных писем тяжеле. В твоей открытке о рю Руве было так много втиснуто тем и воспоминаний, что сразу, конечно, я на всё не смог ответить. (Я спросила — на каком этаже рю Руве они жили — получила фото этого дома, где мама жила.) «Крысолов» у меня переписан на машинке и сверен с печатным оригиналом очень хорошей переписчицей. Кроме этого, экземпляр в Фундаментальной библиотеке на улице Фрунзе (в спецфонде) имеется мой печатный из «Воли России» экземпляр, с которым, пожалуй, было бы лучше сверить твой экземпляр.

Экземпляр «Поэмы Горы» с посвящением Константину Болеславовичу передам Тебе при встрече, или, если ты хочешь, пошлю заказным. У меня есть рукопись в 27 стр. «Твоя смерть»[454] и 16 писем ко мне. У Ады — 7 писем и 22 (!!!) от Тебя. Два письма, самых больших и интересных, находятся в том альбоме («МЦ и Борис Пастернак», над которыми я много работал и который сейчас тоже там. Там же переписанное «одним махом» для меня «С моря»[455] — «попытка благодарности за действенность и неутомимость в дружбе»[456], там же самые интересные письма Аде и забавные Твои мне и Аде (и Вадиму Андрееву).

Вместе с «Поэмой Горы» я обнаружил фотографию Тебя с Муром, на открытке которой рукою Марины Ивановны: «Моему страшному фотографу — Мур, Понтайак 20 сентября 1928 г. 3 года, 20 дней». (И имеется еще дарственные надписи на «Ремесле», «Мо́лодце» (дома) и «Психее», «После России» и др. на улице Фрунзе).

Знаешь ли Ты Аля, что в ЦГАЛИ создан архив Марины Ивановны, и как Ты к этому относишься? У меня в Отдыхе дважды побывали Роза Федулова и Юрий Красовский[457] (?) — я не мог им отказать и передал на хранение рукописи «Попытка комнаты»[458] и «Октябрь в вагоне»[459]. Друзья ругали меня, что я сделал это без всякого вознаграждения, но я отношусь ревниво к памяти Марины Ивановны и Ремизова[460] (передал им же ряд его рукописей и Шумовский альбом[461]) и не могу этим торговать. Надо было, конечно, посоветоваться с Тобою, но то, что эти люди пришли от Анны Александровны, а значит, немного и от Тебя, сделало меня добрым. Может быть, не надо было давать «Октябрь», но, в конце концов, надо сохранить все слова Марины Ивановны, как бы теперь они политически не звучали. Я считаю ближайшей Твоей (как и всей нашей) задачей — это издать «Крысолова»! Так же надо подумать об издании прозы. Я, кажется, слишком размечтался! Но верю время придет! Обнимаю Володя[462].

—

Оторвала от Скаррона кусочек бесценного времени, чтобы переписать Вам это белыми нитками шитые неуловимости. Как Вам нравится? Особенно «сохранить все слова». Меня умилило. При помощи, скажем, Гарика… Кстати, тот же «милейший» Оттен сказал, что некий перекупщик предлагал ему за 100 новых[463] рублей «После России» с маминой надписью Ремизову. К сожалению, этих денег у меня нет, а книга — не без Володи: либо подарил кому-нибудь, а тот продает, либо сам Володя, но последнее вряд ли. Хотя кто знает? Упоминание о безвозмездности красиво звучит! Получила Ваше письмецо от 17-го, очень рада, что Вам хорошо отдыхается, и перед носом назидательный пример — во что можно превратиться, будучи Анной Александровной! Я заморена до крайности, под самый конец выдохлась, и Скаррон отгоняет меня со свистом, а не я его. Недостает мне 3-х дней этого куцего месяца! Обнимаю Вас, отдыхайте во все лопатки, набирайтесь духу на следующее пушкинское издание.

Ваша А. Э.

15

20 февраля 1962 г.

Милая Анечка, столько надо написать Вам, а времени нет как нет. Получила юлящее, лебезящее, насквозь фальшивое и полное нежных чувств письмецо от В. Б. Сосинского. «Поэму Горы» можно получить в любой момент… Уезжают они только 19.3 утром, так что еще успею (если хотите, то вместе успеем) повидаться с ними. На днях получила ленинградский договор — Вы, очевидно, тоже. Работа агромадная; о вознаграждении не будем говорить, оно целиком и полностью «моральное». Еще новость — забрезжили какие-то планы квартирные[464]; но обо всем подробно — при встрече. Я надеюсь быть в Москве 4–5-го (самое позднее). Буду звонить Вам; совместно будем ловить Орла и заниматься кучей всяких дел; а мне бы хотелось — и очень нужно! — только отдохнуть — от них, во имя их же! Тут погода чудесная — надеюсь, у Вас тоже, дай Бог, чтоб хорошо отдыхалось. Целую.

Ваша А. Э.

16

24 февраля 1962 г.

Милая Анечка, может быть, эта открытка не застанет Вас в Комарове. В таком случае примите наш с Шушкой «отвальный» привет. Мы-то с ней никогда на финских саночках не катались. Мы из тех, кто «умеем их возить», хотя нам и не нравится… Впрочем, мадам это, конечно, не касается. Она лежит на печке, свесив хвост и вытаращив лимонные глаза. Очень красиво у нее это получается. Тронута, что Вы интересуетесь котятками; их еще нет, но: сколько прикажете? завернуть? Скаррон, собака, к концу что-то стал неостроумен донельзя и спотыкается на грамматике. Целую.

Ваша А. Э.

17

25 февраля 1962 г.

Милая Анечка, итак, пытаюсь приветствовать Вас в Ленинграде. Пытаюсь, потому что сил нет даже на приветствия. Замоталась окончательно и страшно огорчена ухудшением Иркиных дел, что идет несколько вразрез со Скарроновским стилем. Остались мне считаные страницы — но их куда больше считанных дней. Я ужасно устала. А тут еще Оттен затевает возню с прозой, зная, что лирика уплыла из рук. Он познакомился с Сосинским[465] и сейчас истерически пополняет свои «запасы» — неспроста. Уж когда такой Черт с таким младенцем… В общем, развил бешеную энергию. Он так просто не смирится с «комиссионным» делом[466], ему надо взять реванш. Целую Вас, не заматывайтесь последние дни. А Ваша тезка не только поэт, что Вы отрицаете, но и эпоха.

Ваша А. Э.

Бедная Юля![467]

18

24 марта 1962 г.

Милая toute à roi Annette[468], Ваше письмо долго шло, увы, почта работает отвратительно. Начальник заболел, ну и почтовое отделение лихорадит. Поэтому не получив от Вас вовремя Ваших внезапных откровений насчет Орла, я как раз написала ему всё наоборот — мол, начала делать выписки для комментариев — а может быть, Вас что-нибудь интересует? и т. д. Надо нам держать единую линию по отношению к Орлу, а то он примет нас за пару кретинических младенцев. Вас-то во всяком случае за младенца, а уж кретинов буду играть я. Думается мне, что не стоит нам играть на том, что он-де мало знает; даже и мало зная, он написал достаточно ловкое предисловие, а зная больше, может написать лучше. Анечка, никто нам с Вами не отдаст на откуп весь том с головы до ног — «не та эпоха», как говорил один сосед на собственной серебряной свадьбе, и был прав. Не забывайте, что успех — успехом, но Цветаева всё еще величина сомнительная для очень многих сильных мира всего. А посему предисловие должно быть не столько шедевром искренности и эрудиции, сколько чудом эквилибристики. Пусть же этим и занимаются эквилибристы. Конечно же, Орел и делец, и деляга, и все такое прочее. Но мы-то с Вам и тем более с Цветаевой — нет, поэтому нам и важно иметь своего дельца; но лучше из этой породы, каковым Орла и считаю. Ведь не Н. Д. Оттена! А имя им — Оттенам — легион, в той или иной ипостаси. Так что мне кажется, что Орла надо убедить писать предисловие и облегчить ему в разумных рамках, т. е. в рамках и объеме данной книги — овладение, так сказать, материалом. Ваше же от Вас, Анечка, не уйдет. У Вас перед Орлами и прочими пресмыкающимися, помимо прочих преимуществ, есть и преимущество молодости. Поэтому прежде времени не лезьте под удары. Какое бы предисловие Вы не написали, а будете биты всеми теми, кто на Орла не отважится (серафимами), а значит — и книжка будет бита. Подумайте хорошенько.

Что сейчас важно, пока мы с Вами работаем врозь: набросайте примерный план книги, готовьте по возможности (соответственно этому черновому плану), так сказать, техническую часть примечаний (когда было опубликовано, где и т. д.), чтобы к этому нам уже присоединить архивное, когда поработаем вместе в апреле. Рассказать сейчас про причины моих перемещений некогда, в другой раз. Кстати, заходил сегодня «Ваш» Ю. Казаков, лысый, заикается и ничем, никакой злостью не напоминает мне Бунина. Тронул тем, что всё про свою маму говорил — этакий дылда, прелесть. Купил байдарочку, летом поедет по рекам… а маму оставит на берегу. Пишите! Целую.

Ваша А. Э.

Мандельштамша поедет в Ленинград, а оттуда на операцию к Минцу — абсцесс груди на почве старческого tbc[469]. Хорошо не рак! Ромео мне, действительно, обещал «Прозу», которая (обманула татарва!) продается в книжных магазинах наравне с «Избранным»… но причем тут Юлия?!

19

<Без даты>

Анечка! Включите в свой перечень стихов «Стихи к сыну», пропущенные нами. Между «Бузиной» и «О неподатливый…»[470] — 88 строк. Кроме того, не помню, вписали ли мы, обалделые и сонные, в черновике протокола, что частную переписку по архиву веду я, а поступления должны идти в адрес комиссии по литературному наследию, т. е. в адрес СП. Важно, чтобы это, по сути дела мелочь, была зафиксирована в постановлении комиссии. Кажись, всё — «на сегодняшний день». Целую Вас, будьте здоровы. Спасибо за все.

Ваша…

О лимонах поговорили, а медики так и остались при мне!!!

Скажите Инке, чтоб ехала с Курского, там больше ранних поездов и рано посадка не слишком трудная.

20

28 марта 1962 г.

Милая Анечка (на окне цветут у меня анютины глазки, так потому). А что, если бы Вы (в качестве ученого секретаря) написали Паустовскому в ялтинский Дом творчества и спросили бы, когда он будет в Москве? Комиссию надо ведь будет в основном подгонять под Константина Георгиевича, а тут Казаков сказал, что, по его сведениям, Константин Георгиевич в апреле, приблизительно в середине, будет в Москве несколько дней, а потом (после юбилея? до? вместо?) отбудет в Тарусу. Поскольку есть шансы, что на юбилее[471] будут и Эренбург, и Орел, то есть обратно же шансы сколотить комиссию в предъюбилейные дни — как Вы думаете? Остаюсь я со своей Окой, но тут уж придется вплавь или по льдинам, как в «Хижине дяди Тома»[472]. Погода, как назло, зимняя, обычно в это время уже лед идет, высвобождая алчущим передвиженья почти весь апрель, а тут что-то не получается. По прогнозам, это должно состояться где-то в седьмых числах. В общем, может быть, мы с Адой Александровной еще успеем обменяться местами посуху, а нет — так тем же хуже для нас.

Почему бы мне самой не написать Константину Георгиевичу? А потому, что мы знакомы, а знакомым он часто себе позволяет не отвечать вовсе. А Вам обязательно (?) ответит; а во-вторых, планируя свое московское время, будет знать заранее, что еще и комиссия предстоит. (Причем тут, кстати, во-вторых (?!).

По-моему, Вы неправы, считая, что в тот мой приезд мы уже должны были начать комментарии. Мне кажется, что сперва надо собрать материал; а даже по «Тезею» он не весь, поскольку у нас еще нет общего плана трилогии, который обязательно надо дать в мамином изложении (он где-то в тетрадях попадался мне) или же в собственно сокращенном. По «Крысолову» пока что нашла общий план — краткое изложение легенды, несколько слов о Крысолове, Дочке бургомистра. Но крысоловья, по-моему, одна только черновая тетрадь сохранилась, так что тут, верно, комментарии будут без вариантов и разночтений? Разве что-нибудь сохранилось в черновиках писем к Борису Леонидовичу — и то вряд ли, т. к. черновики писем находятся в черновых же тетрадях. Вообще расширенные комментарии предвидятся для: «Тезея», «Стихов к Чехии», пушкинским, к «Сироте» (разночтения и 1 неопубликованный стих), «Пешему ходу»; может быть, к «Челюскинцам» несколько слов из черновиков письма к Эйснеру, к «Бузине» (варианты, немыслимая концовка) и т. д., т. е. относительно позднее. С ранним дело обстоит (по материалам) куда хуже и в ряде стихов придется указывать лишь публикации, да разъяснять библейские имена… Есть записи, мысли о Блоке[473], может быть, что-то можно будет использовать. В общем, прежде всего, большая работа над и с архивом.

Надо будет обязательно повидаться с Розой в следующий мой приезд. Всё «руки» до нее не доходят, а пора бы. Сил никаких нет. И тут уж шестой день дурака валяю, ни к чему не прикасаюсь, а стирка накопилась, а хата закоптилась, и на письма отвечаю, и т. д. и т. п. С большим трудом целый день! соображала и сообразила письмо Слониму — чтоб ни одного лишнего слова, а все́ — нужные (делу), и чтоб обратный адрес ССП был оправдан, и чтоб адресат не счел меня кретинкой…

Целую Вас. Как Ваши дела?

Как Пушкин? (Очень испугали!)

Ваша А. Э.

21

3 апреля 1962 г.

Милая Анетка, о приезде Константина Георгиевича в Москву в апреле сказал мне Казаков — но, судя по творчеству его, ему ничего не стоит перепутать не только месяцы, но и, так сказать, эры. Тем более надо было бы узнать у Константина Георгиевича, когда он собирается быть в Москве. Тот раз Орел отложил комиссию из-за того, что Паустовского нет, на этот раз хочет создать оную без него. Логика?

Розу я как раз хотела видеть не официально, поблагодарить за ее «энтуазизм» (как говорит знакомая латышка) и вообще доставить ей великое счастье познакомиться со мной. А официально войти в контакт с ЦГАЛИ нужно будет после комиссии, на которой выяснятся дальнейшие пути собирания наследия. Мне так кажется. Мира — это та самая задница, которая хотела ехать в Тарусу за листьями, или одна из них (задниц; их было — еще Миральда[474]). А Красовский, верно, не к ЦГАЛИ имеет близкое отношение, а к Розе — тогда на кой он нам шут?

О книге не волнуйтесь, справимся. Надо сперва план, а уж оттуда и остальное прояснится. Но перечитывать Плутарха[475] я Вам не дам — лягу поперек. Максимум первоисточников (за исключением маминых) это Брокгауз и Ефрон[476], а то я вижу Вы устремляетесь в дебри, из которых не вылезти и к концу семилетки. На черта нам эмигрантские газеты в год чешских событий?[477] Пушкин еще туда-сюда (учитывая Вашу и общегослитовскую травму, нанесенную данным автором), но уж стихи к Чехии ни в чем с эмиграцией не полемизируют, так и оставим эмиграцию в покое! Мама пользовалась материалами из французских газет, радиопередачами; даже вырезки французских газет сохранились — и несколько писем Тесковой к маме о чешских делах; в частности, мама спрашивала у нее материалы по «Родине радия»[478]. Вот это — нужные, интересные данные; а Вы — в «Последние новости»[479] хотите нырять — зачем?

Откуда у Цветаевой изменения мифа? Да от нее же самой! По-моему (насколько помню), — сюжетная линия очень близка к мифу, а трактовка характеров и событий — собственная.

Обо всем этом и прочем поговорим и договоримся подробно лично. Буду в Москве в 15-х числах — до 27-го; потом в мае приеду на несколько дней. Хорошо бы Вам взять кусочек отпуска — дней 10–15 — на июнь, приехать в Тарусу, тут мы бы всерьез поработали над комментариями, за это время подготовив исподволь что сможем, каждая по своей линии, да и отдохнули бы Вы неплохо. В июле хочу съездить с Адой Александровной в Прибалтику к знакомым — немного набраться силенок, и отвлечься от быта тарусского, и башку проветрить. Дальше: если смогли бы в августе приехать сюда, обратно же совместив работу над книгой с отдыхом, то мы еще многое продвинули бы. Какие у Вас возможности (в связи с основной работой?) — в смысле времени — в июне — августе? — О квартирных (Московских) делах не писала, т. к. там еще ничего достоверного, кроме приема в кооператив. Уже какой-то «ускоренный» вариант лопнул. Доживем — увидим. Целую Вас Ваша киска (так подписываюсь в письмах к Орлову!)

Разве 4 печатных листа дано на комментарии? Мне помнится, что два (по договору!) Договор что-то не шлют.

22

<Апрель 1962?>

Анечка, выберите из прилагаемого переписанного то, что может пригодиться для комментариев. Есть и неопубликованные (насколько мне известно) — стихи. Жаль, что не были осуществлены «Радий»[480] (у меня еще есть письма Тесковой к маме по этому поводу)[481] и «Последний гимн» («Германец входит в Градчаны» — стоит дать отрывки в комментариях)[482].

—

Если будет время, перепечатайте в 3-х экземплярах черновики письма к Меркуровой[483], 1 Вам, 1 мне, 1 передайте Розе, вместе с меркуровским письмом к маме, пусть присоединит к тем, «к» меркуровским письмам, что у нее есть (она фотокопии прислала, помните?). А то об этой даме можно чересчур хорошо подумать по тем письмам к ней, что она сохранила.

Если сможете, сделайте также выписки рукописного из сосинской «Фортуны»; может быть, сличим с Вами «мой» рукописный экземпляр с напечатанным, когда приеду.

—

Веприцкие[484] письма перепечатайте обязательно и «секретно», т. к. она разрешение на это не давала, а я не спрашивала, чтоб не получить отказа. Письма эти пусть будут в архиве пока хоть в виде копий. Очень хорошие письма. Ну вот и все «на сегодня». Устала, как водовозная собака. Подробности — письмом из Тарусы. Целую милого верного Рыжего.

А. Э.

Кстати Ваша тезка выписывает в Болшево Мандельштамшу! (чтоб не скучать с Вашей Неточкой, Ниточкой, как ее там, мироносицу?)

—

Как Вам письмо самой Меркуровой к маме? Почерк? А главное — стиль и содержание?

23

9 апреля 1962 г.

Милая Анюта, письмо Ваше с приложениями получила. Вы — гений (в отношении раскопок) — чудесная и совершено забытая проза. Стихи и четверостишия у меня есть. В стихах к Гончаровой[485] во втором варианте (том, что M-me Сосинская как раз и повторяла) вместо «как шаль» — «как губы». А стихи к Пушкину, начиная «Пунш и полночь…» (Пушкин и Гончарова)[486] у Вас есть? Они были опубликованы и давно. Но вот где?! Боюсь, что действительно невозможно будет обнаружить кое-какие первые публикации ранней лирики… Хорошо бы пушкинскую тему объединить (с ранних стихов начиная). Жаль, что стих из «Юношеских стихов», где есть чудесные строфы — так растянут[487]. «История одного посвящения»[488] — если память нам месте — это, по-моему, очередное объяснение с Г. Адамовичем[489] по поводу «За игру за твою великую, за утехи твои за великие»[490], каковые строки тот принял за грубую стилизацию a la russe, а на самом деле взяты они были из былины о Садко. Уж тут мама и поизголялась над критиком… Но, раз Адамович, то, значит, не в «Последних новостях»[491] опубликовано? А где?

Какого х… Вы там мудрите с Орлом? Чего ради, когда надо было писать Паустовскому в Ялту Вас потянуло писать Орлу в Ленинград? Ведь картинка ясна, а не туманна: Орел хочет(?) созвать в апреле комиссию; Вам же надо было выяснить, будет ли в это время Константин Георгиевич в Москве? Только и всего. Уж если на такие «шаги» Вам надо испрашивать благословения…

Почему Вы думаете, что в Польшу Вас не пустят? Тоже мне Вашингтон или Западный Берлин! Пустят, как миленькую. Но я лично пущу лишь в том случае, если книга будет на мази. Иначе не рассчитывайте. Схожу куда следует и накапаю. Пока что постарайтесь высвободить сколько удастся июня месяца, и я Вам тут устрою Варшаву (в свободное от работы время). — Таруса становится хороша — как жаль уезжать, когда такой разлив и березы на том берегу (туда, через луга, где мы землянику собирали) — стоят в воде, а в садике уже проклевываются тюльпаны и нарциссы, и скворцы поют, а сороки верещат… Но чертова навигация никак не откроется. Жду не дождусь пароходов, потому что автобусное сообщение катастрофически прервано разлившейся Протвой[492], и переправляться на лодке через заливные луга не вдохновляет.

Ну, ладно, до скорой, надеюсь, встречи.

Будьте здоровы и внимательны к А. К. (Толстому)[493].

Ваша А. Э.

24

4 мая 1962 г.

Милая Анечка, за первоапрельски-первомайский привет и пакет — спасибо! К тому же получила открытку, где Орел сообщает о том, что едет в командировку в Якутию, и поездка на самолете над эти прелестным краем очень ему понравилась, а также что хочет приехать с супругой числа 8-го в Тарусу. Я несколько ошеломилась такой разносторонней прытью нашего председателя, пока не обратила внимания на обратный адрес — оказался не Орел, а некий другой чудак — географ, Ефремов[494], почерк тоже очень похож.

Протокол, надеюсь, Вы перечитали, прежде чем послать кому бы то ни было. Оборот, приписываемый Эренбургу, с «целью облегчения выявления» не звучит даже по-протокольному. Макаров, «внесший предложение предложить», а также «отметить никем не отмеченное», явно не в ладах с родным языком (может быть, так критикам и полагается?) § 3 решения-постановления также звучит оригинально: «Ходатайствовать… об установлении памятной доски… на доме №… а также в связи с 70-летием со дня рождения»… Понятно, что Орел, прочтя, подался в Якутию…

Как провели праздники? Чем приветствовал Новгород? С кем ездили? Какая погода была? Остались ли довольны? У нас всё прошло славно, главное — у всех было хорошее настроение, а не «переменное», как погода. Инка явилась в последней стадии истощения, 4 суток старались ребенка откормить и отоспать и накачать свежим воздухом. А. А. еще накачивала наставлениями на морально-этические темы. Погода не подвела, всё оказалось так, как должно было быть — а это так редко случается! Зато сегодня холодно и ураганный ветер. Шушка, как легковесное существо, предпочитает отсиживаться дома…

Анечка, какие прогнозы на жизнь? Заранее радуюсь Вам и ландышам, а остальное приложится!

Простите за скоропись. Буду в Москве — встретимся непременно, а пока пишите. Пожалуйста, передайте Востокову[495] — востоково. Будьте здоровы. Целуем Вас!

Ваша А. Э.

25

7 мая 1962 г.

Милая Анечка, письмишко получила, рада Вашему Новгороду — и даже позавидовала бы по-хорошему, если бы не «люди» — не выношу (правда, в основном, теперь, в молодости было безразлично) «компании»; со всякой красотой, делом ли рук человеческих, природы ли, люблю быть наедине, или вдвоем, ну втроем — не больше. — Нынче у нас весна небывалая, очень медленно всё разворачивается, почти как на Севере, и в этом прелесть несказанная. Пасмурновато, серовато, сыровато, и все весенние превращения свершаются неторопливо, важно, торжественно.