Вторая жизнь Марины Цветаевой. Письма к Анне Саакянц 1961–1975 годов

Ужасно боюсь, что пережмете на Орла в отношении Оттена. Орел не любит (да и кто любит?) историй, и если его слишком (двусторонне) тыкать носом, то он может просто от всего отмахнуться. Впрочем, Вы у меня умница в любом из Ваших возрастов, с большим чувством партнера, и, уверена, палки не перегнете. Ругаю себя за то, что написала и Вам, и Аде под первым впечатлением, необдуманно, и Вас растревожила. Свинья я.

Да, хорошо бы «контакт»! Позвонить бы по телефону, да об этом же поговорить с Вами, вместо того, чтобы столько времени убивать на всю эту невнятицу (не Фауста второго!)[368] Обнимаю Вас.

Ваша А. Э.

Очень рада, что бумаги вам подбросили — а соредактора переживете!

64

24 декабря 1961 г.

Милая Анечка, нет ни мгновения, поэтому и назидательная открытка. Сын лейтенанта[369] подал в отставку под напором превосходящих сил. Надолго ли? Напишу обязательно, а пока с шумом валюсь <на> стол, так хочу спать. Спасибо всем, кто помог (см. на обороте) — Вашему родичу. Только его совет об объявлении на комиссии слишком мне напомнил его прежний род занятий. По-французски это называется «confrontation»[370]. Жду новостей, обнимаю, спасибо.

Орел прилетел или, как я, отсиживается?

65

29 декабря 1961 г.

С новым годом, Рыжий! Пошли, Господи, счастья под масть, здоровья покрепше, работы полегше, а также исполнения желаний (если они стоящие). Областная печать (для начала) громит небезызвестные странички, начиная с интересующего нас материала и кончая им же; корректно, но крепко. А что будет дальше, увидим в 1962 г.

Целую

Ваша А. Э.

66

30 декабря 1961 г.

Милая Анечка, спасибо за подробное изложение событий. Еще раз (?) преклоняюсь перед моим тактом и чутьем: ведь правда же — в таких встречах третий абсолютно лишний! Ручаюсь Вам, что: а) Орлов не привезет супругу знакомиться с Вами, b) ежели она привезет его знакомиться со мной, то в следующий раз безболезненно отпустит его ко мне одного; с) если бы, плюс к армянскому папе у Вас была бы грузинская мама, Орел вернулся бы в Ленинград только после XXIII партсъезда. Что до Н. Д. Оттена, то когда-нибудь соберусь с совершенно иссякшими силами и расскажу Вам про нашу дружескую беседу, а сейчас что-то так осточертела эта тема, что не хочется и не можется к ней возвращаться. Очень многие приложили руку, а то и кулак, к его выходу из комиссии «по собственному желанию», дай им Бог здоровья. Казакевич мне смешно написал: «Не беспокойтесь, Оттена выломаем из состава…»

Вот Вам отрывок из разгромной статьи, посвященной «Страницам» в калужской газете «Знамя» 23.XII: «…наряду с талантливыми стихотворениями МЦ, редколлегия сборника сочла нужным опубликовать стихи, <в> которых явно видно влияние декадентских настроений. Таких стихов немало. Отрывок из поэмы „Лестница“, написанный в стиле футуристической зауми, полон смятенных чувств, растерянности перед жизнью… Эту поэзию мятущихся, недосказанных мыслей понять до конца трудно, а полюбить нельзя, хотя Всеволод Иванов в вводной заметке и уверяет, что, вчитавшись, мы „полюбим и поймем ее поэзию, непонятные дотоле стихи станут совершенно понятными“. Идеалистическое восприятие жизни сказывается в стихотворениях „Деревья“, „Листья“, „Душа“, „Облака“, „Заочность“, „Сад“. Названные произведения Марины Цветаевой имеют известное историко-литературное значение, и они могли бы быть опубликованы в „Литературном Архиве“ или подобных ему изданиях. Но что они могут дать массовому читателю, которому адресован сборник?».

Действительно…

Там еще очень смешно написано про сельскохозяйственные очерки Мандельштамши, но я не переписала.

Спасибо за игорные сведения и гишпанские имена. И вообще за многое помимо.

Не сердитесь за краткость и невнятицу, я устала и обалдела! А. А. приехала вчера (было минус тридцать пять мороза!) в холодном поезде; час ждала автобуса на улице, т. к. никто не знал, когда откроется касса; ехала в холодном автобусе час двадцать. Я ее встречала на остановке, тоже окоченела совершенно: отвыкли мы слегка от сибирского климата. Сегодня уже — 15, можно жить…

Приехало на праздники много народа, каждый заворачивает на огонек, пока предварительно, а потом обещает «в гости». Не работаю уже два дня, а это для меня зарез… Целую рыжего, еще раз — с Новым годом!

Ваша А. Э.

А. А. целует.

1962

1

3 января 1962 г.[371]

Милая Анечка, Шушка тронута Мишкиным[372] вниманием и посланием и непременно ответит, когда проснется. Она еще не то, что он думает — лень, но погода, собственно, подходящая (0°) для того, чтобы заняться деловыми собеседованиями (см. письмо Орлова, при сем прилагаемое)[373].

Новый год встречали под оттеновской сенью, в общем, довольно мило — была пестроватая компания, помесь французского с нижегородским[374], для шику пустили магнитофонную запись некоей кантаты Баха («которой ни у кого нет»), и все минут сорок сидели с одухотворенными лицами и не смели жевать, а кто уже разжевал, тот не смел проглотить и так и сидел с флюсом и очи горе («кроме меня — кроме меня» — я-то, дорвавшись до бесплатного, не стесняла своего здорового аппетита даже Бахом на слова Лютера[375]). Среди прочих была и Наташа Столярова[376], отчаянная, приехавшая в 35-ти градусный мороз в «туалете» и в последнем, битком набитом автобусе. Простудилась ужасно и встречала Новый год с температурой 38,7. Жалко ее было. Восседала за столом и Мандельштамша в неимоверной клетчатой юбке с двумя аграмадными, с патефонную пластинку, пуговицами на заду, по одной на каждое полушарие, в грязном свитере и розовых тапочках. Наташа мне рассказала (верно, от Мандельштамши узнала), что Оттен, после объяснения со мной, вернулся «черный, как земля, и три дня не мог разговаривать о поэзии. И слышать о Цветаевой»[377]. — Погода сумасшедшая, за 2 дня опустилась до сорока и поднялась до нуля. Замерзли водопроводные колонки, а потом оттаяли, и везде наводнения. Даже на нашей Первой Дачной, а про Оттенов и говорить нечего, им всегда больше других надо, то там во дворе целое море. Впрочем, им оно по колено.

Очень прошу еще узнать произношение и ударение don Gaspard de Padiffe, неожиданно возникшего в пьесе. Пожалуйста!

Обнимаем Вас обе, адресат шлет свой черно-бурый привет. Она стала очень пушистая и милая.

Ваша А. Э.

2

8 января 1962 г.

Милая Анечка, получила Ваши оба письма и Розины фотокопии, за которые ей благодарна. Впрочем, дело тут не в благодарности, все слова не те по сравнению с теми, что в письмах. Надо написать Розе «поблагодарить», а рука не поднимается. К тому же еще потому, что все эти дни хвораю, видно, грипп, и всё тянется, т. к. я в Москву ездила больная, и там была, и оттуда приехала, и по сей вечер — всё еще больная, температурная, с тяжелой головой и трудным дыханием, впрочем, t° пришло в эту самую тяжелую голову смерить только сегодня. — В Москве звонила вечером Вам домой, дважды, но так никто из лентяев не подошел; выяснила, что решительно не способна ни на какие действия, и надеялась, что, может быть, вы зайдете ко мне — потрепаться. Но Вас, возможно, вечером и дома не было. В «Искусство» я просто завезла одного из двух Скарронов, который, не в пример Лопе, по-моему, неплохо получился. В богоспасаемой редакции не было никого, кроме некоей скорбной дамы в трауре, которая сидела одна и… прихлебывала из четвертинки, простудившись на… похоронах, как она сообщила мне. Все прочие готовились к редакционной елке, — жизнь соткана из противоречий. Так что Скаррона подкинула, как младенца, в редакторский стол, и ушла в полном неведении чего бы то ни было материального. Про Лопе ничего не знаю, кроме того, что в «законные» сроки никто мне не швырнул его в рожу с негодованием за непригодность; перевод очень неважный; а вот Скаррон — другой коленкор, хоть, конечно, тоже с огрехами, но есть очень удачные места, и времечка бы побольше, сделала бы с блеском. Из «второго» сделала 18 стр. из 112 возможных, и эти дни работаю из рук вон из-за нездоровья, праздников и пр. Но все же двигаюсь. Ада уедет — опять запрягусь всерьез и без отклонений. — Воронков[378] сказал мне по поводу Вас: «Пусть она считает себя уже членом комиссии». Так что считайте! Бог даст, будет мой Рыжий со временем настоящим специалистом по Цветаевой; а их ведь еще нет, и не скоро будут. Так или иначе, большая удача, что и на второй книге, даст Бог обратно же, будет Ваша же фамилия. Милый Рыжий, я рада, что мы встретились, и что Вы — тот самый человек, которому я могу доверить маму, и что Вы настолько моложе меня, и еще долго сможете многое делать для нее и во имя ее чистыми и любящими руками.

—

Сегодня получила письмо из Медона, от Муриной крестной[379], которую просила связаться с героем обеих поэм и узнать насчет поэмы с посвящением[380] (это была поэма Горы или Конца?), обнаруженной Вами у милых Сосинских. Она пишет: «Говорила по телефону с Константином Болеславовичем[381]. Он очень волновался, т. к. рукопись, о которой ты пишешь, была вложена в конверт со всякими другими вещами. Как это печально, что Сосинский вытянул из конверта… Константин Болеславович придет ко мне, чтобы поговорить и узнать всё о тебе…» — Как Вы думаете, Аня, как умнее теперь поступить? Ведь это фактически — кража со взломом, обыкновенная уголовная, если даже оставить в стороне моральную сторону, ибо рукопись денег стоит, так же как неизданная фотография, которую он вытащил, переснял и пустил в оборот. Пораскиньте мозгами. Надо обязательно дать ему по рукам, но прежде взять на учет и переснять его архив… так же как и те «конверты» (из того же конверта), которыми он хвастался перед Вами. Дурень думает, что и Вы, и Роза были у него без моего ведома… Пока что напишу Константину Болеславовичу (через крестную, т. к. моего письма по его адресу он, по-моему, не получил) и постараюсь выяснить точнее, что было в конверте. Он, конечно, ничего не считал (писем) — наивный человек! Так или иначе, Сосинского важно не напугать прежде времени, ему недолго и уничтожить, он ведь дурак[382].

Получила из Мексики и адрес Слонима[383] — напишу ему. «Избранное», кстати, продается и в Париже, и в Нью-Йорке. — Слышала от тетки[384], а та от Журавлева (чтеца)[385], а тот от семейства, что якобы сыны[386] Бориса Леонидовича получили разрешение на академическое издание сочинений Бориса Леонидовича. Если так, то хорошо вообще, а в частности, может быть, облегчит участь и Ольги Всеволодовны с Иркой[387], все же дело у них не столько «денежное», сколько иное.

Возвращаюсь к Сосинским: передавая мне тот конверт, Володя сказал мне прочувственно, что Константин Болеславович старый человек, стоял перед дилеммой: любыми путями передать сохраненное им дочери, или если не удастся, сжечь, чтобы не попало в чужие руки. Чтобы я непременно написала Константину Болеславовичу, что «всё получила», а то он очень волновался…

—

Чем было вызвано решение Николая Давидовича выйти из комиссии?[388] О первоначальном составе я узнала от Жени Ласкиной[389], которой тотчас же написала о своем отношении ко всему этому. Женя посоветовалась с юристом Келлерманом (я ее, конечно, не уполномачивала!), а Келлерман, встретив в Союзе радостного Оттена, сказал ему, что всё хорошо, но «дочь против Вашего участия в комиссии». Николай Давидович тут же оценил возможные последствия моего «супротивленного» отношения и подал в отставку сам; что тут же было подкреплено Ильиным, Казакевичем, Орлом, Твардовским и еще кем-то. Во всяком случае, Воронков сказал мне очень вскользь, что «еще был ошибочно включен такой-то, но его кандидатура отпала».

Кстати, во время нашего объяснения, о котором при встрече Николай Давидович сказал мне, что уже целый год хлопотал о наследстве Цветаевой вместе с Иваковым (?)[390] перед Ильиным (?), который им сказал, что до Цветаевой Московскому отделению СП дела нет, т. к. она не была членом С. П.

Очень прошу о Сосинском пока никому ничего не говорите, чтоб он не прослышал прежде времени. Это ведь скоро делается — прослышивается! Его надо будет взять в оборот умно, внезапно и безошибочно.

Кстати, Оттен поступил бы с содержимым конверта так же, как Володя, если не хуже…

Обнимаю Вас. Пишите! Будьте здоровы! Когда и куда и насколько собираетесь ехать?

Ваша А. Э.

3

15 января 1962 г

Милый Рыжий, спасибо за всё, чего и не перечислить, а сверх неперечислимого сегодня прибыл и томик Рабле[391] — чудо! Рада за Любимова и за читателей. «Старый» Новый год начинается хорошо… Дай Бог!

Относительно Вашего друга Сосинского: тут всё сложнее, чем Вам кажется: Константин Болеславович, конечно же, толком не помнит, ни сколько было писем, ни, возможно, всех вложений, помимо писем. Но я с ним уже связалась (именно через крестную, почему — так и быть разобъясню при встрече) и жду вестей каких бы то ни было. Действовать с Сосинским трудно вот почему: дело ведь не в одной поэме, а в целом ряде неэтичных, мягко выражаясь, поступках. В том, что он переснял всё, что находилось в конверте — что фотографию, предназначавшуюся лично мне, раздаривает по своему усмотрению, снабжая цитатами из этих же писем (помните историю со снимком, с Ахматовой и …Гариком?[392]). За это и за многое другое хочется серьезно дать ему по рукам — а вместо этого «помогаю ему делать карьеру» (см. Розино письмо)[393], ибо для него и ЦГАЛИ — карьера, во всяком случае, шаг на пути к ней, и он, дурак, враль и невежда — жулик к тому же — заведующий машбюро при ООН к тому же — сделает себе конька из чужого Пегаса. Жаль Пегаса, честное слово. Я, к тому же, не уверена, что, поехав в «Отдых» с благими намерениями, не учиню там большой историко-революционный скандал.

Убей меня Бог — не вижу, в чем Инка[394] виновата, ежели к Вам какие-то старики пристают. Ведь не к ней же? И вообще к деловым собеседованиям все возрасты покорны, что Вы уже успели заметить; и телефон домашний надо старику дать — не свой, конечно, а скажем, Виташевской[395], или еще чей-нибудь позабористей…

Не слишком транжирьте свой отпуск зимой — оставьте хоть какой-нибудь запас и на лето, тем более, что, возможно, поедете еще к панне-тетке; так вот, еще сверх тетки надо бы оставить свободное время, на Тарусу в частности. Земляника-то не за горами.

Решили этот год жить не по чапековскому «садоводу»[396] — что-то будет?

Чудные переводы прислали Вы. Часть у меня есть в черновиках. И есть гослитовская книжечка «Английские баллады», изданная во время войны (с мамиными балладами о Робин Гуде[397]), и большой том Важа Пшавела[398] с ее переводами. Не просмотрены, значит, еще «30 дней» и журналы после 1941 г. — по-моему, переводы печатались и после смерти. Что-то есть, говорили мне, у Вильмонта[399].

Асины воспоминания о Горьком[400], по-моему, не только забавны и занятны, но и талантливы, однако во многом почему-то ужасно устарели, язык ли, манера ли, черт знает. Главное, что всё горьковское там абсолютно достоверно, т. к. она ходила за ним и стенографировала. Если бы сейчас это подредактировать, да добавить кое-что из памяти, да из писем (увы, только ее к нему сохранились, а его были забраны в 1937 и сгинули — то можно бы напечатать, и читались бы с большим интересом).

Читали ли Вы в Новом Мире (12–61) письмо Фадеева[401] к прокурору по поводу Ахматовой и Гумилева? Все бы ничего, — дата всё портит.

Дай Бог к марту одолеть Скаррона (сейчас 30-я страница!) и заняться мамиными делами, которых очень много. Да и отдохнуть — хотя бы над другой работой. Устала и еще не прочухалась от гриппа или, если Вам угодно, «катара» — очень шумит в ушах и в сердце, и… на ножках не тверда.

Не надо котеночка? К марту (8) можете получить. Целую Вас, пишите!

Ваш Вл. Орлов

Орел упорствует «Не помню, писал ли Вам, что в Москве имел деловое собеседование с А. А. Саакянц». Старый фат, да? И старый факт.

4

23 января 1962 г.

Как там Рыжий? Живой? Не хворает? Почему не пишет? Задается? (см. на обороте!)[402] Не будьте хамом и не сплетничайте, Анна Александровна, но я все еще не расквиталась с гриппом (он вроде Скаррона — переходит в хроническое состояние. То он «вступает» в руку, то в шею, то в глотку, то въедается в печенки, а сейчас сидит в левом ухе. Все это переносится довольно легко, но надоело. Не выхожу, чтоб «не добавить»… Работается неплохо, настроение слава Богу. Получила весточку от Андреевых[403], они в этом году приедут, так что всё точно узнаем о Базельском архиве[404]. Очень гоню работу, чтобы приехать в марте. Когда берете отпуск?

Целую, будьте здоровы!

А. Э.

5

24 января 1962 г.

Милая Анечка, сегодня получила Ваше письмо, но это еще не ответ. Вы, верно, уже получили копию «комиссионного протокола»[405]. Председатель у нас Орел (тоже не сахар) — а, главное, он в Ленинграде, как будет оттедова председательствовать? Но, может быть, это как раз и к лучшему. Добавились Вы с Эренбургом. Так что Вы теперь у меня полноправный член коалиции и министр с портфелем. Всеми этими делами придется заняться в марте, т. к. я до этого в Москве не буду. С Орлом Вы увидитесь на днях. Скажете ему, что я больна, осложнения после гриппа (что правда), а не то, мол, прибыла бы (вряд ли). Аде, пожалуйста, ничего не говорите о моем драгоценном, а то придет и всё равно не добавится ни здоровья, ни Скаррона, ни, само собой, времени. А оно сейчас всего дороже. В данный момент изволю страдать левым ухом и, пока не справлюсь со всеми хворобами, и носа на улицу не покажу. Новый мир еще не видела. Завтра напишу письмишко, а пока целую Рыжего.

Ваша А. С.

Ахматовский стишок какой-то подозрительный. Там что-то с корягой[406] неладно. Перечтите!

Розу обуздывать некогда.

6

27 января 1962 г.

Дорогая Анечка, «не могу молчать»[407], и писать не могу, так устала и обалдела. Отсюда очередная открытка… Я получила Ваш пакет. Какая это прелесть — особенно письма к Розанову[408], и сколько там неизвестного мне, особенно про деда[409]. Спасибо, дружок. На все Ваши вопросы отвечу Вам — кроме Эллиса[410], о котором как-то ничего не знаю, кроме «Чародея». А Лидия Александровна[411], о которой говорится «во сне», была мамина приятельница, сын[412] которой… ухаживал за Адой! Не забыть бы рассказать Вам про отцовы экзамены[413], о которых мама так беспокоилась.

Анечка, как Вы там орлитесь? Придется мне к председателю ехать в Ленинград! Когда Ваш отпуск?

Обнимаю.

7

29 января 1962 г.

Милая Анечка, получила уже второе письмо от Вас (с переводами), а еще и на первое не собралась ответить. Чувствую себя лучше и начала понемногу выходить, но все еще слабовастенька, и кашель не совсем прошел, и ухо еще не вполне мое. Однако всё несравненно лучше, чем было, за исключением того, что работается насильно и неохотно.

Только что получила телеграмму от Орла; как ни нужно было бы приехать, но боюсь четырех- а то и пятичасовой поездки, — вполне способна свалиться опять (тем более что автобусы абсолютно сбились с графика и ждать их можно часами!) и тогда всё полетит к черту — со Скарроном во главе и с предполагаемой поездкой в Москву, когда нам с Вами (помимо того, что предстоит лично мне) нужно будет немало поработать. А с другой стороны, жаль упускать Орла — когда еще приедет! Может быть, имеет смысл собраться без меня комиссии, ибо я всегда буду иметь возможность со всеми повидаться сепаратно, да и во второй раз можно будет собрать кое-кого. Если Вы с Орлом решите так, то, на первом собрании надо будет сказать о том, что:

1) Основной цветаевский архив хранится у меня; в состав его входит большинство лирики, часть поэм (в основном черновые тетради), черновики некоторых писем (в частности — к Пастернаку). Письма — Пастернака к Цветаевой, Рильке[414] к Цветаевой. Опись мы составим в марте, Бог даст.

2) В Чехословакии хранятся письма Цветаевой к Анне Антоновне Тесковой, большое, интересное собрание за несколько лет. Пока что есть надежда на фото/копии через ЦГАЛИ. Вы это всё знаете («Морковинский архив»).

3) Там же (в Чехии) есть письма Цветаевой и у Франтишека Кубки[415] — фотокопии у меня (Малоинтересные — «деловые»).

4) Сосинское собрание (?!) (краденое).

5) Большое собрание перепечаток в США, у Е. И. Еленевой (Еленева — дочь врача, лечившего Л. Толстого. В прошлом году она с братом[416] передала в СССР интересные толстовские материалы), которая согласна передать в СССР всё, или интересующую часть. Как будто есть и немного подлинников.

6) Базельский «нецензурный» архив — самое сложное. Разведка поручена Андрееву[417], результаты узнаем в этом году.

7) ЦГАЛИ (что там есть — Вы знаете лучше всех!).

8) Возможно, что-то есть у Слонима[418] в США. Пока что удалось получить его адрес. С благословения комиссии могу в любой момент связаться с ним по этому вопросу. Думаю, что мне он ответит, и, возможно, даже что-то сделает — скажем, пришлет фотокопии имеющегося. Во всяком случае, через него и Еленеву можно будет узнать, что у кого и где хранится.

9) Есть еще где-то, в каких-то фондах, вывезенных сразу после войны в СССР пражский архив (собранный В. Ф. Булгаковым[419]), в котором есть что-то цветаевское, ее переданное туда в 1937-м году. Как будто этот архив должны были в прошлом году передать ЦГАЛИ, но Роза обмолвилась об этом, и больше не писала.

10) Перед эвакуацией мама передала на хранение часть архива, библиотеку — не считая «личных» вещей — некому Садовскому[420], писателю, больному человеку, о котором достоверно известно (мне), что он жил на Новодевичьем кладбище в склепе; этот-то склеп и «соблазнил» маму — она считала, что и при бомбежках все там уцелеет. Библиотеку Садовской начал распродавать тут же. Но может быть, что-нибудь где-нибудь сохранилось? Он умер — когда, не знаю, но, может быть, были наследники? А если был одинок, то как члена СП, хоронил его Союз, и он должен был позаботиться об оставшемся; тут потребуется помощь СП — надо будет выяснить дату смерти Садовского, остались ли наследники, кто разбирал садовские и не-садовские бумаги и вещи, которыми был, как говорят, забит этот склеп?

11) И последнее (если ничего не забыла) — то, что сохранилось в «невыясненных» руках, т. е. какие-то рукописи и письма могли сохраниться из тех, что оставались здесь до маминого отъезда из Советского Союза; и второе — после ее приезда, т. е. с 1939 по 1941.

Поэтому очень важно добиться опубликования в печати, скажем в Литгазете, объявления о создании комиссии. Именно это поможет выявить разрозненное здесь, а, может быть, и заграницей. Мне кажется, это — первейшая задача комиссии

Задача же основная — выявить, взять на учет и собрать в СССР всё, что удастся. «Мой» архив я завещаю ЦГАЛИ, и постепенно, после обработки, буду им сдавать… (не всё, конечно!)

Так вот, если Вы с Орлом найдете возможным собраться, не ожидая меня, но с моим благословением, то собирайтесь, чтобы комиссия начала действовать хоть бы в четверть силы. Тут важно принять общее пока (и расплывчатое) решение — собрать разрозненное в СССР, и не расплывчатое — об опубликовании объявления о самой комиссии и ее составе. Без этого нам мало что удастся собрать из неизвестных нам источников.

Хочется, чтобы Орел остался председателем — из всего ассортимента он лучший; в крайнем случае, с ним и Ленинграде легче связаться, чем с Константином Георгиевичем в Тарусе или Ильей Григорьевичем в Москве. Константин Георгиевич — пустое место, Илья Григорьевич — «одиозная» фигура — а Орел достаточно нейтрален и действенен, и… не одиозен никому.

Что мне важно во всем этом: что удалось Вас включить. Это хорошо. Ваше имя уже в гослитовской книжечке, даст Бог, будет и в ленинградской[421], — есть и в комиссии. Мне хочется (не то слово, ну ладно!) — Вам передать Цветаеву. Чтобы постепенно, со временем Вы стали первым — и на долгое время вперед единственным «специалистом» и знатоком. Чтобы к тому времени, что Цветаева действительно воскреснет для читателей — а Вы до него доживете, Вы о ней могли сказать с полнейшей достоверностью. Поэтому только Вам я дам доступ к тому, чем располагаю, и открою Вам то, что надо, чтобы знать шире, больше, глубже… Я — человек куда более «разборчивый», чем собственная мать (на людей), да, верно, и «разбираюсь» лучше. И думаю, что в Вас, своей наследнице, не ошиблась.

Получила письмо от «крестной»[422]. Письма самого Константина Болеславовича почему-то не доходят. «Поэма Горы», конечно, была в том конверте, и Константин Болеславович в бешенстве… Тем не менее, просила его пока не реагировать, думаю, что добуду без его бедного стариковского бешенства. А потом удушим Володю, как гада. Всей комиссией. Орла заставим. Герой пронзает гада[423].

Посылаю Орлу письмишко — передайте. Может быть, для «прилику» вложите в конверт и напечатайте его «фамилие». Я не знаю его адреса. Рискну послать телеграмму на «Москву» вообще, а письмо передайте. Нет, на Ваше имя телеграмму.

А мороз крепчает, уже за 20°. Как видите, и это письмо — не письмо, но будет и «то самое».

Обнимаю Вас

Ваша А. Э.

8

5 февраля 1962 г.

Милая Анечка, только что получила Ваше письмо и сейчас же «откликаюсь», коротко, как «ку-ку», ибо Скаррон теснит меня, а не я его. Ну и что ж, отложим комиссию до марта, ежели начальство решило. Только опять всех собрать не удастся. Такой издательский размах, мне кажется, не очень своевременен — но мне «кажется», а Орел — человек многоопытный и, возможно, знает, что делает, или собирается делать.

Если Орел будет в марте в Москве, то я в Ленинград не поеду, ибо это единственная существенная (сейчас) причина такой поездки. О родичах[424] и друзьях, которые у меня там есть, и даже о том, что я никогда в Ленинграде не бывала, сейчас распространять не буду. У меня очень мало на всё времени, куча дел в Москве, и мне с ними важно хоть как-то управиться. Так что Орел московский меня в марте вполне бы устроил. А повидаться надо, ибо «переписка из двух углов»[425] несколько затягивается.

Объявления о комиссии дают далеко не всегда, и добиться того, чтобы было напечатано про эту не менее трудно, чем (почти!) издать целую книгу. Кто знает, например, о мандельштамовской комиссии под председательством… Суркова?[426] (которого мне, кстати пытался всучить Воронков на те же роли, но я отвергла железно!). И о многих подобных?

А без опубликования комиссия почти не существует, т. е. почти и не нужна. Опубликование непременно вызовет приток материалов или хотя бы сведений о них, вообще отклик у людей, которых мы не знаем. Вообще, состав, за исключением разве Орла, мало авторитетный. И Константин Георгиевич, и Илья Григорьевич, хоть и знамениты, но не котируются именно там, где решаются судьбы книжные — а иной раз не только книжные. Что касается, в частности, Ильи Григорьевича, то во всех вопросах искусства, за которые он ратует, стараются сделать наоборот, наперекор его советам или желаниям. Это не распространяется на его депутатскую деятельность, конечно… Ну, пока достаточно про это.