Вторая жизнь Марины Цветаевой. Письма к Анне Саакянц 1961–1975 годов

Радио визави на днях сообщило о подготовке в Москве издания «Доктора Живаго»[560]. Верно, спутали с Большой серией.

41

8 сентября 1962 г.

Милая Анечка, на всякий случай о вечере[561] написала на отдельном листке, т. к. по телефону не очень поняла, как, что и почему надо писать, может быть, именно в написанном виде это для чего-то организационного нужно? Простите, что так несуразно реагировала на разговор Ваш — устала, одурела, не сразу соображаю. «Забыла» и поздравить Вас — тьфу-тьфу не сглазить — с возможной поездкой в иные края, и поблагодарить за письмишко, и порадоваться вслух тому, что, по-видимому, Вы вновь возноситесь на головокружительную высоту «старшего редакторства». Но Вы все видели и знаете, в том числе и «утлое» состояние несчастного соавтора, и не взыщете на его не столько врожденный, сколько благоприобретенный идиотизм.

Одно только ужасно огорчает; если Вас не будет в Москве, когда состоится (ежели) этот самый вечер. Так, очевидно, и произойдет. Уж кто-кто, а Вы заслужили «ад Господа Бога», как писала мне одна малограмотная товарка «религиозница», быть не только à la peine, но и et à l’honneur[562].

Живу, сама не зная, как; гоню Скаррона и сама с ним гоняюсь, как запаленная лошадь. Одно только надо — ни на что не оглядываться, не отрываться, а отрываюсь все время и поэтому слишком часто пребываю в некоем тошнотворном состоянии невесомости (-ли?). Получила письмо от Анастасии Ивановны, которая благополучно обходит стороной «памятниковые» дела, но зато предлагает (очевидно, в октябре месяце) ехать с ней в Елабугу, т. к. Литфонд зашевелился и, возможно, предпримет поиски могилы. Я отнюдь не уверена, что Ася нашла, хотя бы приблизительно (в ряду многих других могил), место, боюсь, что всё это может оказаться отвратительно-безрезультатным, знаю, что необходим врач-специалист, который единственно сможет установить и пол, и возраст, и изменение шейных позвонков — что сможем мы с ней? Надо знать и уметь, а по наитию ничего не сделаешь, тем более что и оно не поможет, когда окажешься перед чьими-то останками двадцатилетней давности. Не говорю уж, что ехать в Елабугу — именно туда, с Асей, именно с ней, учитывая всё на свете — нестерпимо.

Что еще? Еще всякая дребедень и ерунда… Я стала дерганая, рявкаю на бедную Аду почем зря, и, догоняя время, выбиваюсь из сил. Господи! Как нужны деньги — они и есть время! и как нужно время, чтобы сделать для мамы то, что мне положено. Так и подохнешь, не дотянув не только что положенного, но и какого-нибудь очередного Скаррона; а судят-то нас, людей, не по задуманному, а по содеянному. На этой оптимистической нотке и покидаю Вас. Хорошо, Анечка, что Вы — есть; что бы мы с мамой делали без Вас, милый самоотверженный Рыжик? Дай Бог Вам счастья! — Жаль, что не смогли дать Вам настоящего отдыха, побаловать как следует, наоборот, эксплуатировали и гоняли по хлебным очередям! Кстати, с тех самых пор и живем без хлебушка, нет сил и времени на эти чертовы очереди!

Два дня была дивная погода, я сидела с переводом в кустиках на участке, в трусах и очках, и грелась на солнце!!! А Скарроны подаются — скоро расставаться!

Целую. Целуем Вас обе.

Ваша А. Э.

Привет всем своим, всем нашим.

Как Маргарита Иосифовна и Эммануил Генрихович[563]. Пишите!

42

8 сентября 1962 г.[564]

Милая Аня, думаю — не просто «хорошо бы», а нужно, чтобы состоялся вечер памяти МЦ в Доме литераторов. Мамино семидесятилетие — 9 октября (26 сентября ст. ст.), но, думается, любой октябрьский день (дата) подошел бы — имею в виду более позднюю дату, т. к. для подготовки к именно девятому числу остается очень мало времени. В первую очередь, надо бы просить Илью Григорьевича[565] выступить — он маму знал, любит и понимает — знает и понимает и ее читателей; в частности, у него есть ранние воспоминания о ней, очень интересные и писанные «с натуры» — (наряду с еще несколькими портретами молодых писателей и поэтов — он мне читал, это было давно опубликовано и сейчас почти неизвестно). Потом необходимо сейчас же связаться Дмитрием Николаевичем Журавлевым[566] и просить его выступить с чтением ее произведений; он маму знал, любит, и конечно, не откажется, но ему надо немало времени, чтобы подготовить текст даже для чтения с листа; лирику можно бы на его усмотрение из вышедшей книжечки гослитовской, и очень хорошо бы отрывок из какой-нибудь прозы — может быть, Пушкинской (т. е., естественно, о Пушкине! Может быть, из «Моего Пушкина»?[567] тут надо еще подумать). Его телефон — Г1–04–16. Еще очень хотелось бы попросить об участии Генриха Густавовича Нейгауза[568] (Г. Г. знал маму) — пусть был бы его Шопен[569], в котором один из корней маминого творчества. Тогда, может быть, попросить Журавлева прочесть «Мать и Музыка»[570], дав ему право «аранжировать» текст, чтобы он был выигрышен для чтения и уместился бы во времени.

Думаю, — в случае если все это состоится, Илья Григорьевич не откажется поговорить по телефону с Журавлевым и Нейгаузом, и я напишу им, как только узнаю, что всё это реально; Вас же особо прошу, в свою очередь, созвониться с Журавлевым предварительно (он милейший человек, ученик Елизаветы Яковлевны Эфрон и большой друг нашей семьи) и дать ему прозу (книжечка у него есть).

Вот пока и всё, что наспех пришло в голову. Дайте знать тотчас же, как и что.

Ваша А. Э.

<Приписка в верху второй страницы> Обязательно постарайтесь (ведь он будет в продаже!) купить для нас «Новый мир».

43

11 сентября 1962 г.

Милая Анечка, Ваша аннотация(?), т. е. ваш вопль от составителей мне понравился, а Аду Александровну просто сразил простотой и гениальностью, так что какие уж там добавления или отбавления! Чуковскую я совсем не знаю, как и то, насколько она знала маму[571], так что тут своего мнения не имею. Эйснер мне (сугубо между нами) абсолютно несимпатичен, но ведь это обстоятельство к маме не имеет отношения, или постольку-поскольку… Во всяком случае, язык у него подвешен хорошо и выступать он умеет (умел). А если Веру Звягинцеву попросить? Она в молодости была дружна с мамой, и теперь ее любит, встречалась с ней и в промежуток между 1939–41 г. Попробуйте ей позвонить, если остальные согласны, пришлите мне ее адрес, я тоже напишу. Журавлеву я не написала, т. к., как ни смешно, адреса у меня нет, но попросила тетю Лилю[572], которая ему преподает это самое чтение, с ним связаться и помочь подготовить немного лирики и прозы. Пожалуйста, дайте ему «Мать и Музыку» и, может быть, те отрывки из «Моего Пушкина», которые мы готовили для «Дня поэта». «Пушкин и Пугачев»[573], по-моему, слишком сложно для исполнения. Пишите гибнущей в объятиях Скаррона! Целую Вас и иже с Вами!

А. Э.

А. А. целует.

44

14 сентября 1962 г.[574]

Милая Анечка, спасибо за письмо — посылаю в благодарность смутный портрет — то ли Андронникова[575], то ли еще чей, сами разберетесь. Новостей тут никаких; время между 6 утра и 12 ночи посвящено, за исключением небольших перерывов на принятие пищи и набегов на саклю, исключительно Скаррону; заканчиваю III действие, остается еще 2 и две недели времени и больная опустошенная башка. В хорошую погоду (3 дня), когда могла работать на воздухе, всё шло совсем хорошо, а в комнате труднее, утомительнее, и, как ни странно, сосредотачиваться труднее. Но — авось, небось да как-нибудь. Обиднее всего, что в результате всех этих стараний и перенапряжений вылупится на свет препохабнейшая халтура — это когда я могу работать хорошо, и должна. Стыдобушка, честное слово. Вдобавок, еще и «Прибой»[576] так и не появляется в продаже, так что приходится еще и всякое дерьмо, еще дерьмейшее, нежели «Прибой», потреблять, и кашлять — на что тоже уходит драгоценное время. С тех пор, что Вы уехали, приток свежего хлеба был только однажды!!! когда я персонально снизошла за ним в город и простояла часа полтора в очереди; впрочем, было интересно. Из «очередных» разговоров узнала много интересного о разных обитателях своего двоюродного города — Тарусы. О том, кто служил у архиерея в прислугах, а кто преподавал глухонемым…

Третьего дня неожиданно пришел брат покойного мужа[577], приехавший в Тарусу на два дня. О многом поговорили, многое вспомнили. Очень грустно было. А вчера приехала Евгения Михайловна Цветаева[578], жена Андрея Цветаева — остановилась у Валерии, тоже дня на два… Вот более или менее и всё.

Подборку в «Новом Мире»[579] жалко, когда уже свыклась с мыслью о ней. Впрочем, не столько подборку жалко, сколько печалит всё та же легкость, с которой по неведомым, а посему невесомым причинам, по-прежнему можно «разделаться» с любой подборкой и любым «мероприятием». Кстати, о мероприятии. Пока еще о юбилейном вечере ничего не известно, но, конечно же, и мне не хотелось бы из него делать «молодежное» мероприятие; всё тот же лозунг — поменьше шуму и побольше настоящего. Но, наверно, старею, и к молодежи, как к явлению, отношусь с кругозором жандармского полковника царского времени. Не хотелось бы и большого количества случайных людей. Но обо всем этом, видимо, рано говорить, поскольку еще неизвестно, сотоится ли вообще какой-нибудь вечер.

Относительно поисков могилы я не совсем с Вами согласна. Если есть достоверный шанс найти, то искать нужно, и нужно перевезти прах и похоронить на Ваганьковском, в цветаевской ограде[580]. Тут нельзя брать на себя смелости навязывать свою точку зрения; это не сомнительный камень в Тарусе.

Но я совершенно не убеждена, что Асины сведения достоверны, вот в чем беда, ибо затевать вскрытие могил, само по себе уже достаточно кощунственное, впустую — недопустимо. Кроме того, пробовать «опознавать» останки 20-летней давности без врача-специалиста (судебного профиля) — немыслимо, ибо надо уметь опознать, а мы с Асей мужского скелета от женского не отличим. Все это большое и сложное дело можно затевать только на основании всесторонней достоверности — от местонахождения могилы до процедуры опознавания; всякая семейная кустарщина неприемлема. Ах, Господи, будь у мамы добрая дюжина достойных ее детей, и тем бы не справиться со всеми сложностями ее посмертного бытия! Всё очень трудно. Да иначе и быть не может. Целуем Вас, будьте здоровы. Viva Polonia![581]

Ваши А. и А.

45

17 сентября 1962 г.[582]

Милый Рыжик, пишу два слова наспех, чтобы отправить с Евгенией Михайловной Цветаевой, которая провела здесь три денька (у Валерии Ивановны). Заранее спасибо за пакетик, который (трясущимися руками!) буду разворачивать завтра в шесть ноль-ноль, в час моего пробуждения и в будни, и в праздники — пока длится скарронова эпопея. Пока что манясчий, дразнясчий пакет лежит на тарелке со львом. Тарелка — очередное цветаевское чудо; я не сразу «узнала» ее, т. к. цвет другой — лиловатый, а мамина была коричневато-золотистая. Потом в моем сознании стал проступать белоглазый лев. Представьте себе, что это — тот самый рисунок, тот самый лев, почти всю мамину жизнь несший груз ее чернильницы. Никогда и нигде мы с мамой не встречали подобного фаянса (рисунок «Мадрас»)[583], и надо же, чтобы к моему пятидесятилетию этот же лев пришел ко мне, проделав невероятный путь войны и мира. Спасибо бесконечное и Вам, и Вере Семеновне[584] (которая нам очень понравилась!) за этот, мало сказать — подарок, а настоящий дар!

Вера Семеновна сказала, что Вы подумываете отказаться от поездки из-за предполагаемого юбилея. Не делайте глупостей, ибо единственно — тот юбилей мы можем отметить пока лишь в сердце своем, а не в писательском клубе, а кроме того, — всё вилами на воде писано — имею в виду клуб. Будете в Праге — смотрите во все глаза Готику, Градчаны, Влтаву[585], мост со святыми у Пороховой башни (кажется!) — там, под мостом, у самой воды, стоит мамин рыцарь[586], лицом похожий на нее. Мы жили в районе Смихова[587]. И подумайте о маме (о нас всех — папе моем, Муре и обо мне тоже) в Праге, в дни маминого юбилея. Та́к отметить этот юбилей будет дано лишь Вам, и это Вы заслужили.

Дмитрий Николаевич[588] врожденный болван, и тут ничего не попишешь, хоть и попробую ему написать насчет «Генералов». Но это — его вкус, в остальном не очень-то (ему) доступно, и как бы чего не вышло… он ведь очень бдительный, и на своем собственном юбилее «поблагодарил за внимание» всех, кто помог ему выйти в люди, — всех, кроме Елизаветы Яковлевны, потому что к ней «начальство» плохо относится, из-за фрондерства. (Все это какие-то старые дела Вахтанговского театра, откуда тетка ушла бог знает когда, с кем-то не поладив.)[589]

Придется нам всем еще раз пострадать за «вчера — офицера́». (Кабы только за это, и только раз!)

Кончаю, трудно перечесть[590], т. к. Евгения Михайловна отбывает. Обнимаем, целуем, спасибо, дружок!

Ваша А. Э.

Анечка, если успеете: надо бы выслать пригласительные билеты на действо[591] в Пушкинском музее Евгении Михайловне Цветаевой (на 3 ч.) Москва, ул. Чехова, д. 21, кв. 5, Анастасии Ивановне Цветаевой (на 2 ч.) Москва, ул. Горького, д. 26/1, кв. 9, Валерии Ивановне Цветаевой Таруса Калужской, 1-я Дачная, д. 13, Юрию Константиновичу Ефремову. Москва В333, Первая Черемушкинская, д. 4/34Б, кв. 36.

46

22 сентября 1962 г.

Милый Рыжий, Вас надо немедленно связать и заточить в сумасшедший дом; теперь Вам разрешат ехать «загранку» не раньше, чем через 10 лет, что совпадает с маминым 80-летием, из-за чего Вы обратно же не поедете. И так далее

А я-то уж и не писала Вам, думая, что не застану на территории Советского Союза. Ан застала. Итак, милый мой, Ваши дары волхвов обрадовали и удивили. Поразили, ибо книжечки эти не находимы. И испугали, т. к. на них, на обеих, явственно, как татуировка, проступали библиотечные штампы. Воистину, пути Господни неисповедимы, так же, как и Ваши. Спасибо, дружок; ни одной из этих книг у меня нет. Обнимаю и целую.

Сегодня разменяла последнее действие Скаррона, концу в первых числах октября, будем живы. Вчера не работалось (выбилась из графика, провожая Аду и покупая в «комиссионном» магазине дешевые яйца, мало похожие на куриные. Скорее всего — продукция пикассовских голубей)[592]. Прислать печатать нечего, т. к. весь этот галоп не отредактирован, т. е. «г.» еще не превращено в конфетки. Еще одна скорбная мысль: как только возьмусь за мамину книгу, обязательно навалится трехтысячестрочный Лопе: ведь его еще не редактировали, а редактор Любимов, очень строг и взыскателен, и единым манием <махом или мановением??> разоблачает «конфетку», возвращая ей первоначальную сущность… Чую, что там будет агромаднейшая работа — Господи, как жить на этом свете, чтобы протоптанней и легше?[593] Сегодня звонил Оттен, сообщил а) что подборку в «Новом Мире»[594] выкинул Главлит из-за «Пушкин в роли русопята»; б) что Вика Швейцер обращалась к нему за помощью в организации юбилейного вечера в ЦДЛ, каковой организацией она занимается; в) что в Польше уже вышла книга переводов Цветаевой, куда входит гослитовский томик и «Тарусские страницы»; г) что там же готовится к печати том прозы, в полтора раза больше американского[595]; д) что он отлично знает «Леночку Юнгер»[596] (по поводу того, что пьеса «Милый обманщик»[597] должна 6-го идти в Художественном театре в переводе Голышевой[598] — со Степановой[599] в женской роли) — что Леночка не актриса и никогда ею не была, что это — т. е. «Леночкино» актерство — самодеятельность низкого уровня, что Леночка мила в быту и только, и что всю войну она отсиживалась … в Голливуде!!! (Себе бы так!)

Был у меня Макар[600] с супругой, от которой рассмотрела только острые ботинки; он советует оставить всё содержимое (хотя бы для того, чтобы было что выкидывать кому-то!) и предлагает, что рукопись сдаст сам (он член художественного совета (?) в Советском писателе). Впрочем, все это он должен был Вам разобъяснить в четверг? ЦДЛ способен не выделить помещения, если Воронков приложит руку; тут очень некстати эта история с подборкой в «Новом Мире» — и в любом варианте, в т. ч. и в оттеновском. Тетка все продолжает одаривать меня письмами про камень, наконец споткнулась где-то в Павлодаре и пришибла харю об асфальт; Валерия же поет «Скоро ты будешь, ангел мой…»[601], сама сегодня слышала. Спасибо за все, милый, простите за этот «через пень колоду».

Ваша А. Э.

О чем писать Звягинцевой, если еще ничего насчет ЦДЛ неясно?

47

24 сентября 1962 г.

Милая Анечка, про Эммануила Григорьевича[602] прочла 23 вечером в «Известиях» — послала телеграмму Галине Осиповне[603], Маргарите[604] и Вам для Юли, адреса которой не знаю. Конечно, из трех известных мне женщин больше всего думала — и думаю — о Юле, у которой была отнята даже возможность, что была у меня — зайти проведать, увидеть совсем живого человека, косящегося лукавым глазом, смеющегося, настоящего, без скидок на болезнь, на то, что уже стояло в изголовье. Я рада — если вообще вокруг этого может быть «радость» — что передали ему Юлин привет, получила от него — ей, пожала за нее его крепкую руку, поцеловала его — придя — за себя, уходя за нее. Но она-то этого была лишена. Никакое горе не перемалывается (то, что перемалывается — не горе!) и из му́ки муки́ не получается, но со временем всё уходит на самое дно души, там живет, а жизнь идет поверх… Так будет и у Юли.

Не волнуйтесь из-за Орлова. Если ему надо «выяснить отношения», то пусть выясняет их с Эренбургом и Алигер, а Вы лишь «исполняете волю пославших Вас», и Вам очень удобно в какие-либо конфликтные моменты прятаться в свою секретарскую скорлупу. Так и делайте, будущей самостоятельности ради, упаси Боже демонстрировать свое (наше с Вами) «я», ему время еще не подошло, а подойдет, если всё будет благополучно с книгой. Будьте «мудры, как голубь и кротки, как змий»[605], чуть что отсылайте Орла к Эренбургу, а в душе — еб. матери, и всё будет ладно. И насчет «Пушкина» не беспокойтесь, Орел читал решение комиссии по этому поводу, книжонка для него не сюрприз, и во всей переписке с Вами и со мной он никогда о ней не упоминал; теперь приехал в Москву и хорохорится — пусть! Пока он шефствует над книгой в Большой серии, он нам нужен, а дальше будет видно — посмотрим на поведение.

Насчет юбилея в ЦДЛ — конечно, он не сошел бы «гладко», так что, с одной стороны, избегание «шума» вполне понятно, а с другой — «перебдительность» очень противна; в одном, я считаю, Орлов прав — что книга важнее всего и ради этого, видимо, приходится поступаться многими рукотворностями. А жаль.

О сборнике драматургии подумаем, когда Вы вернетесь. Помимо «прав» комиссии, у меня есть лично свои, дочерние, права, которыми я в любой момент могу воспользоваться; комиссия нужна как помощь, а не как помеха, и если кто-либо будет тянуть не туда, то я возьму себе право действовать самостоятельно, и самостоятельно распоряжаться архивом. Пусть Орлов попляшет! Его, во всяком случае, комиссия не уполномочила вести беседы с Воронковым по поводу юбилея, и эти его сепаратные действия мы ему попомним. Но обо всем этом поговорим после Вашей поездки, а пока — тишь да гладь да Божья благодать.

Относительно неопубликованных материалов, к которым он так стремится — мне он о них ничего не пишет, ибо боится, и вполне резонно: я ведь могу «передумать» публиковать их в сборнике, и вообще «всё» могу. Чтоб он не наседал на Вас, переадресуйте его ко мне со всеми этими претензиями, и я с ним очень изящно справлюсь. Эти материалы требуют подработки, должны быть воссозданы по черновикам, так что посылать ему вообще пока нечего, когда бы мы и хотели. Во всяком случае, его знакомство с ними книги не задержит!

—

Погода всякая, бывают и «прояснения», тогда «дую» за хлебом — очереди на улице. Отчаявшись, и я стала покупать «для поросят» — т. е. беру булку белого себе и 3 — соседям, уж раз стою 2 часа! А они-то уж кормят «поросенка», будьте уверены! Спасибо большое за папиросы — конечно, почта меня за ними сгоняла, хоть Вы и оплатили доставку… Председательша говорит, что надпись на камне сбили — до секретаря бросила дозваниваться, он живет на уборке, а не дома…

—

Да, Макаров, когда был у меня, хотел давать в издательство книгу со стихами и с «мелочами» — после встречи с Орлом решил, что лучше только большую прозу… скоро только «корочка» останется!

—

За 3 дня еле сдвинула с места 5-ое действие Скаррона; теперь тьфу-тьфу, пошло… но еще целое действие, редактура, перепечатка… в Москве «дотягивать» 2 другие пьесы… еще Лопа где-то маячит… а домашних дел сколько… тьфу! Обнимаю Вас!

Ваша А. Э.

48

29 сентября 1962 г.

Милая Анечка, спасибо за письмо, за необычайно стройную и юную «старую копию», и, конечно же, не только за это. Я в полном обалдении, выхожу на улицу — ветром сдувает, ей-Богу! Очень рада, что Вам понравилось чтение в Пушкинском музее; не Союз, так Пушкин позаботился о Цветаевой — неплохо! Я ни разу в жизни не слышала, чтобы читали хорошо (для меня хорошо — по-маминому!), но я очень уж пристрастна к любой «не той ноте» и поэтому — плохой судья! Надо бы билетиками снабдить наших девочек, Иру включая, и кроме того, прислать обязательно Елизавете Яковлевне Эфрон по московскому адресу (на 2-х) — Москва Г-69, Мерзляковский 16, кв. 27; мне бы надо с десяток билетов для маминых старых друзей, по адресу Ады Александровны. Перевод должна кончить 1-го, 2–3 — редактировать саму себя, 4–5–6 печатать — неужели не увижу Вас до отъезда? Ну ничего, встретимся обе, Бог даст, со свежими силами. Я после Скаррона с неделю передохну (после дотягивания тех двух пьес), а потом возьмусь за прерванное… Счастливого Вам пути, чтоб все было хорошо, интересного, радостно… Обнимаю Рыжего, будьте здоровы!

Ваша А. Э.

49

Писано 1 октября 1962 года в день великомученицы присно-блаженной Ариадны![606]

Милая Анечка. Только что получила Ваше, возможно последнее перед отъездом, письмо со вложением Орловского; но последнее почему-то не дошло; орел пташка капризная, как видно. Вместе с Вашим письмом пришла отрадная открытка от тети Аси из Павлодара[607], где она должна была, к великому облегчению всей столицы, сидеть до конца ноября; но тетя передумала — она едет на сестрин юбилей, прибудет 4-го и разнесет весь пушкинский музей к чертовой матери, выколачивая билеты для всех своих знакомых. А то еще может принять посильное участие в художественной части; а то и еще что-нибудь. Старух надо убивать; скоро и моя очередь подойдет. — Касательно Макарова ничего удивительного нет — на то он к нам и приставлен; впрочем, может быть, если бы его не заставили писать «сопроводиловку», то стихи он и оставил бы; но брать на себя ответственность за «русопята»… С Викой я свяжусь относительно вечера; Оттен мне вчера сообщил, что видал объявление в «Русском голосе»[608] (?) о выходе в свет Цветаевского трехтомника в издании Иллинойского университета, под редакцией Маркова[609]. Вот на этого Маркова бы да нашего Макарова, порядочек был бы!

Адреса своего нового не знаю, единственный достоверный «на сегодняшний день» — и еще, верно, надолго — мой тарусский, ибо всю зиму здесь кто-то будет, или я, или А. А.

Вы знаете, единственный человек, который Вам может сказать, кому подчинен Морковин в отношении Тесковских писем, это Роза, т. к. она через каких-то архивных деятелей, ездивших в Прагу, добилась от него разрешения на фотокопии, и даже, кажется, не столько от него, сколько от какой-то чешской инстанции.

Морковин Вадим Владимирович[610], Прага 3 Žižkov Rechořva 45; лет ему 55–57; сын эмигрантов, чешский гражданин, инженер (кажется, по сортирам, а может быть, ошибаюсь), член всяких-разных обществ типа распространения различных знаний; человек двойственный, робкий и наглый, «не от мира сего» и карьерист, по-моему, довольно ограниченный. С мамой был поверхностно знаком — через Лебедевых[611], наших общих знакомых. Стихи ее любит. Пресловутой «биографией» начал заниматься давно, т. е. собирать печатные материалы и компилировать. К СССР он тяготеет, но репатриироваться не собирается; мечтает сделать карьеру здесь, оставаясь в Праге. В Праге живет постоянно, до войны бывал наездами во Франции. Если Вы с ним встретитесь, то, по-моему, надо держаться дружелюбно, обещать посильную помощь, но объяснить 1) что к работе над Цветаевским архивом, как таковым, безотносительно к намечаемой книге, мы приступим после сдачи книги в печать, пока же «помогать» ему не можем; 2) достаточно объективно объяснить положение Цветаевских дел, т. е. что одна книжечка погоды еще не сделала, и т. д. 3) постарайтесь сосватать его с Орловым, как с единственным человеком, который может что-то сделать для его работы, если это вообще будет возможно. Очень важно бы работу ему поручить — поэтому и не проявляйте особой в ней заинтересованности, а только дайте совет, полезный для него. Но, в 1-ю очередь, обдумайте все сами, даю Вам полную сarte-blache. Письма Тесковой: Анна Антоновна Тескова, чешка, общественная деятельница и «культурница» — с русской ориентацией (говорю о давних годах) была маминой приятельницей, они переписывалась особенно часто, когда мы жили в Чехии, потом реже, но вплоть до маминого отъезда в СССР, судя по письмам Анны Антоновны, сохранившимся у меня. Умирая, завещала мамины письма Чехословакии; в какой ипостаси сейчас эта Чехословакия, не знаю — вернее всего, какой-нибудь литературный архив. Морковин с Тесковой был знаком, работу над письмами она ему доверяла еще при жизни. Учреждение, в котором хранились письма, осталось без помещения, которое было передано… под ресторан, и теперь письма — на хранении у Морковина, в его сейфе. Количество писем мне неизвестно, вероятно, существует опись, а пристало ли что-нибудь к его рукам — не знаю, возможно, что и нет. Эти письма — по-моему, единственный подлинник из собранного Морковиным. Разрешение на фотокопии есть — и от учреждения (по-видимому, архива), и от самого Морковина, как лорда-хранителя… Остановка, как говорит Морковин, за деньгами — за 2000 чешских крон (около 200 наших, по-видимому), так что, судя по сумме, речь идет о большом количестве рукописных страничек (писем). Вера Семеновна[612] говорила (которая с львиной тарелкой), что сейчас, по ее мнению, фотокопии сделать легко, так как Советский Союз передал Чехии большое количество интересных архивных материалов, и «в счет взаиморасчетов» они, конечно, могут сделать безвозмездно интересующие нас фотокопии. Очевидно, Ленинская библиотека могла бы помочь, так я поняла с ее слов. Но Вам это, наверно, всё известно. Жаль, что мы спохватились в последнюю минуту…

Анечка, не забудьте, что Морковин весьма трепетно относится к именам, чинам и прочему, так что в разговоре почаще сыпьте именами и не забывайте о своем могучем секретарстве, т. е. что Вы — лицо официальное и отчасти всемогущее. Но — Вы сориентируетесь хорошо, у Вас есть чутье на людей. Чтобы он не подумал, что у него «всухую» выдергивают письма, отнеситесь с участием к его монтажу и обещайте содействие в смысле каких-то недостающих данных… (если они в архиве обнаружатся) — (а они могут и не обнаружиться!), т. е. будьте дружелюбны. Одним словом — «люди, я люблю вас — будьте бдительны!»[613]

Боюсь, что всё — весьма бестолково; если бы Вы знали, как я устала от ежедневной хреновой работы с 6 утра до 12 ночи. От Скаррона осталось мало (в моем переводе) — от меня — еще меньше; недопереведено 6 строк — сил нет. Иду встречать Аду Александровну на автобус…

Совет и просьба: всё выкиньте из головы — все и всяческие дела и переживания, превратитесь в глаза. Старайтесь отдохнуть, ешьте и спите. Впереди еще много дел, на которые надо сил набраться!

Я счастлива, что Вы едете. Не обращайте внимания на неполадки, которые будут. Старайтесь не простудиться — осень! Обязательно <возьмите> с собой вязаные кофточки, обувь на смену, теплые носочки, плащ и непромокаемую косынку; парочку блузок (если будет тепло). Простите за старушечьи советы! Помните, что покупать вряд ли что придется, так что везите и мыло, и ватки, и одеколон, и несколько порошков лекарств от всех болезней, в общем пусть мама соберет Вас потолковее, но — вещей поменьше, естественно. Еще помните — пусть чемодан будет без чехла, это не принято на гнилом Западе, на не гнилом — тоже.

Когда будет очень хорошо — вспомните меня; а в остальное время, когда будет просто хорошо — никого и ничего не вспоминайте, отключитесь! Это очень важно… У Вас ведь только один деловой «визит» — Морковин, но и он Вас развлечет.

Не знаю, правы ли Вы, не написав тетке, но Вам виднее. Тетки не ахти какое благословение Божие, говорю на собственном опыте.

Журавлеву писать не хочется; ей-богу, пусть лучше хорошая «самодеятельность», чем «профессионализм» на скорую руку — с офицерами… И вообще пригласить его должен бы Музей, а не я. А то пригласишь, а они будут против!

Обнимаю Вас, мой милый. Счастливого пути, счастливого возвращения, и вообще — счастья! А оно-то не за горами…

Нежно любящая Вас

А. Э.

(а с ней это редко случается!)

50

1 ноября 1962 г.

Милая Анечка, ничего сурового не было в моем конверте — как раз наоборот! Чутким своим сердцем я поняла, что без морковинского произведения Вы и дня не проживете, и поэтому срочно отдала Вам его — произведение то есть. А теперь всерьез: деловой итог Вашей с ним встречи: несколько весьма трудоемких поручений Вам, и всё те же сопливые «разрешения» переснять письма — с его стороны. Разговор о разрешении переснять длится уже около шести лет; за это время он трижды отдыхал в СССР (и речь именно об отдыхе, уверяю Вас, а не о командировках) — это к вопросу о деньгах, которых у него, конечно, не много, но есть в достаточном количестве для того, скажем, чтобы наводнять меня переснятыми собственными портретами! Если бы он переснимал для нас хотя бы по два письма в год (а это — цена приблизительно 6 порций мороженого!), то, уверяю Вас, я убедилась бы в какой-то толике его доброй воли и проявила бы свою — в той же пропорции. Но когда человек явно воду мутит, то «ловиться» в этой темной воде я не собираюсь и Вам не советую. Шесть лет он обещает «перевести с чешского» свой неведомый труд — и ни с места; а какого, пардон, хрена там «переводить»? Оказывать человеку помощь в работе, которую никто из нас в глаза не видел и которую он показывать не хочет — довольно рискованная затея; надо же знать, в чем, зачем и кому помогать. А вот кто он, я не знаю и после 6 лет эпистолярных его соплей бисерным почерком, не знает этого никто из тех, кто с ним встречался за эти годы по моей просьбе. Так что делать что-либо для него повременим. Не следует забывать многого: того, что везде, где надо, и главное, где не надо, он выдает себя за моего друга детства или… действует по моему якобы поручению; и того, что он пытался перехватить у подвыпившего Сосинского знаменитые письма к герою поэм; и того, что, прожив всю жизнь в Чехии, он не собрал и не записал ничего подлинного, ценного — копался только в сделанном чужими руками; да и многого другого непонятного.

Бумажку, которую Вы мне прислали, переписывать и подписывать я повременю: сперва постараюсь разыскать письмо Морковина, в котором он писал, какому учреждению принадлежат письма к Тесковой и почему они оказались — временно — в его руках. Нельзя допускать, чтобы они, из-за какого-то междуведомственного головотяпства, оказались бы его собственностью. Вас же попрошу в свободное(?) время созвониться с Розой Федуловой, пусть она точно скажет, кто из работников Госархива разговаривал по ее поручению с Морковиным и о чем договорились; мне помнится, что речь шла о каком-то полковнике Свободе, работнике чешских Госархивов, который вроде бы обещал содействие в переснимке писем и к которому, может быть, нам и следует обратиться? Попробуйте узнать у нее поточнее, я уже плохо помню, что там было; у меня впечатление, что наши архивные юноши передали Чехии[614] находившиеся у нас после войны чешские материалы и документы безвозмездно, и таким образом, пересъемку писем можно бы было сделать как, так сказать, взаимную любезность.

Два дня посвящу (опять же в ущерб книге, Господи Боже ты мой!) глубокой разведке в тоннах скопившихся писем, соберу всё морковинское и попытаюсь распутать его «мозгокрутство». Это — милое лагерное словечко; знала я одного парня, которого звали «Толик-„Мозгокрут“» — но о нем я поведаю Вам году в 1963–64, раньше некогда! Звать Вас на «ты» мне тоже «некогда», это, верно, уже слишком поздно, я уже привыкла так, как теперь. А переучиваться — то же, что бросить курить: требует напряжения воли и умственных способностей. Кроме того, буду забывать называть Вас «на вы» в присутствии «третьих лиц», скажем, того же Вовы, который быстро сочтет Вас моей креатурой — это ни к чему. Я и так Вас люблю сверх всяких местоимений! Целую.

Ваша А. Э.

Прошу Анастасию Ивановну сделать нам «канву жизни» МЦ за годы до моего рождения. Память у нее феноменальная.

Не знаю, согласится ли.

51

2 ноября 1962 г.

Милая Анетка, письмо Ваше получила вчера, отвечаю открыткой, которую соседка наша опустит в Серпухове — быстрее дойдет. А письмо, сплошь посвященное тесковским письмам и их хранителю, отправила на днях. Да, конечно, в Мемуары[615] Казановы[616] придется окунуться; о том, что это «займет не более 4-х часов» нелепо и помышлять. Там чуть ли ни 12–18 томов, из коих только история с кровью из носа[617] должна находиться в 1-ом — а где искать все остальное? Вся пьеса (обе)[618] написаны по мемуарам, ничто не придумано, все действующие лица действительно действовали, большинство из эпизодов — вплоть до эпизода с «ночной вазой»[619] — из мемуаров. О князе де Линь[620] надо посмотреть в Брокгаузе и Ефроне, а также и общие сведения и о Казанове; это и Вы сможете сделать в своей (гослитовской) библиотеке и я — у нас на Мерзляковском[621] есть словарь. Конец (Казановы) — т. е. замок Дукс, должность библиотекаря, Богемия, и даже, кажется, дочка лесничего, тоже достоверны[622]. Кое-какие мамины материалы из тетрадей (о работе над пьесой) уже подобраны. Целую. А. А. тоже.

Ваша А. Э.

52

5 ноября 1962 г.

Милая Анечка, тут одна старушка прислала мне кое-какие библиографические данные, которые, может быть, Вам пригодятся, вернее всего, они у Вас есть. Данные, естественно (к сожалению), без указания страниц — но, если этих сведений у Вас нет, то страницы легко будет обнаружить — все эти сборники есть в Ленинской библиотеке.

«Свиток» 1922 г. Москва. Издание литературного кружка

«Никитские субботники». Вып. I[623]

1. Быть мальчиком твоим

2. Есть некий час

3. Солнце вечера добрее

4. Пало прениже волн

5. Был час чудотворен

6. Всё великолепье труб

7. По холмам круглым

«Пересвет» 1921 г. Москва. Издание Н. В. Васильева[624]

1. Ты проходишь на запад солнца