Похождения поручика Ржевского

— Я проводил его сегодня в Баден. Он оставил меня за себя.

— Это понятно, больше некому.

— «Молву» он мог и на вас уже оставить…

— Упаси господи! К редакторской деятельности я совершенно не гожусь. Тем более, что начал вчера писать роман…

— О как! О чем же?

— О приключениях бравого гусара в войне с Наполеоном.

— Фантастических приключениях, надо полагать? В стиле барона Мюнхгаузена?

— Ну, не настолько завиральных. Чувство меры-то должно быть…

— У каждого это чувство свое. Ваше, например, куда объемнее моего. Вроде Булгаринского…

— А знаете, что я недавно узнал? — спросил Городецкий. — Что сочинитель этот вовсе не Фаддей, а Тадеуш и попал он в Россию вместе с армией Наполеона как враг, был взят в плен и тут прижился. А теперь он всем известный русский писатель, патриот русской старины.

— Да известно все это, — досадливо сказал Белинский. — Меня тоже многие считают поляком, только я натуральный русак, из-под Пензы и фамилия отца моего Белынский. Это в университете меня уже переиначили на польский лад, а мне надоело всех поправлять…

— Понятно, — сказал Макс. — Что нового выращено на ниве российской словесности?

— Ничего! — заявил Белинский. — Все заполонили сказки (опять Пушкин руку приложил), стихи бездарных поэтов вроде Ершова, да Загоскин опять разродился: на это раз заметками «Три жениха». Написал один совершенно неисторичный, но живой и увлекательный роман и стал производить ему подобные, только все хуже и хуже. Театры пьесами завалил, где один и тот же милый персонаж мечтает жениться на хорошей девушке, но ее тетушка этому препятствует, желая выдать за графа или князя. И только вмешательство брата или дяди разоблачают преступные намерения знатного жениха и тогда все соглашаются, что добрая девушка должна жить в счастии с добрым малым.

— А чем вам Ершов не угодил? Чудесный же «Конек-горбунок» у него получился!

— Сусальная история, вроде сказки о ленивом дурачке Емеле! Концовка же такова, что на месте императора я б том 3 «Библиотеки для чтения» изъял, автора же сослал назад в Тобольск…

«Вот тебе и гений нашей критики! — мелькнуло в голове у Городецкого. — Теперь я не удивляюсь, что он и о Шевченко отзывался пакостно и Гоголя затравил своей требовательностью. В общем, долой, долой этих критиканов, пусть лучше обычные читатели хвалу или хулу нам преподносят…»

Глава девятнадцатая

Бал в Гродно

Желая избавиться от неприятного осадка на душе, Городецкий сел по возвращении домой за стол и решил написать перед сном еще главку о хитроумном поручике.

Разместив в отведенной комнате свое малое имущество, Митя Ржевский пошел в библиотеку, показанную ему хозяином, и стал рыться в ее стеллажах. Книги были на трех языках: польском, латинском и французском (по нисходящей) и потому выбор оказался невелик, томов в 50. Откладывая в сторону Вольтера, Монтеня, Монтескье и эциклопедистов (их Дмитрий читал в библиотеке Эрмитажа, хоть и не полностью, конечно), он вдруг наткнулся на мемуары графа де Сегюра (1 и 2 тома) под названием «Notes sur le sejour en Russie sous le regne de Catherine 2» (Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II). Стал их пролистывать и всерьез увлекся: автор был послан ко двору императрицы в 1785 г. в качестве посланника Людовика 16-го, пробыл там до взятия Бастилии и приметил очень много особенностей русской жизни. Кроме того, он описал свои впечатления о Польше, на которых Ржевский и сосредоточился.

— Так вот вы где! — сказал хозяин по-французски, внезапно появившись перед ним. — Что изволите читать? Сегюра? Интересный выбор, необычный. Впрочем, чудо, что вы вообще читаете по-французски: наши мелкопоместные шляхтичи на нем читать, как правило, не умеют.

— Почему вы решили, что я мелкопоместный? — осклабился Ржевский.

— По всему, — просто ответил Грудзинский. — По малому имуществу, качеству мундира, а также по выражению лица: у знатных шляхтичей оно совсем другое.

— Мда, — усмехнулся поручик. — Как же я появлюсь на бал, где будут ваши знатные красавицы?

— Знатные почти все поуезжали в Варшаву или Вильно, — усмехнулся в ответ пан. — Оставшиеся просто на бал не явятся из-за гонора, так что не переживайте понапрасну.

— Они осмелятся вызвать неудовольствие губернатора?

— Василий Сергеевич — милейший человек. К тому же в Гродно много красавиц среднего разбора. С другой стороны, вы ведь не жену явились себе здесь приискивать? Знатную да богатую?

— Нет, нет, — засмеялся Ржевский. — Указом Павла Петровича офицерам запрещено до 30 лет жениться — чтобы не оставлять вдов без пенсиона.

— Ну и ладно. Лучше ответьте: вы полонез, мазурку и кадриль уверенно танцуете?

— Уже да, в том числе вальс.

— Тогда бояться нечего: наши дамы и паненки более всего ценят у кавалеров ловкость в танцах. Иначе зачем бы им было так любить балы?

— Но я для чего пришел? — продолжил хозяин. — В столовой прислуга уже накрыла стол. Приглашаю вас со мной отобедать.

— Тогда позвольте отдать вам деньги, выданные мне на кормление, — встрепенулся Дмитрий.

— Не позволю, пан, — с утрированной суровостью возразил Грудзинский. — То не позволяет наш кодекс чести!

— А мне честь не позволяет оказаться в долгу, — встречно возразил Ржевский.

— Судьба непременно сравняет наши долги, — слегка улыбнулся потертый жизнью мужчина. — Не в этом году, так через десять лет.

Бал был объявлен на третий день по прибытии полка. С утра все офицеры начистили до блеска парадные ботики (короткие сапожки), отпарили доломаны и чакчиры, начистили пуговицы и галуны (не сами конечно, а руками денщиков), одели свежие рубашки и преисполнились радужными надеждами, после чего чинно отправились в обширный дворец Радзивиллов, стоящий на центральной площади Старого города — одноэтажный, но высокий, с двумя подъездами в колоннах и протяженной мансардой. Внутри дворца, за входом, гостей встречали пан Радзивилл (склонный к полноте мужчина лет под сорок) и его жена (статная дама второй свежести, то есть за 30 лет), а также губернатор Ланской (еще статный, но седой человек лет 55) с супругой (лет 45), полковник Новосельцев (бравый, высокий, большеглазый и кудрявый несмотря на свои 35 лет) и атаман Платов (какой-то невзрачный, 60-летний, с жиденьким волосиками на почти плешивой голове). Когда Ржевский вошел во дворец, он был полон гостей, толпившихся (как это было видно из вестибюля) уже в бальной зале. Чеканя шаг, поручик подошел к чете Радзивиллов, представился и приложился к надушенной ручке дамы. Тотчас он полуобернулся к губернатору, отдал честь и поцеловал руку уже подусталой Варвары Матвеевны. Скосив глаз на полковника, получил от него яростный взгляд и даже краешек сжатого кулака из-за спины, после чего, оставив кивер на попечение ливрейного слуги, направился в зал. Там он мигом сориентировался и подошел к своей братии, прибывшей на бал в полном составе, то есть всемером.

— Где тебя носило, Ржевский? — спросил командир его эскадрона ротмистр Епанчин. — Мы тут уже полчаса толкаемся, а ты тянешься? Вот-вот начнут полонез играть…

— Так все ждали меня? — вполголоса, но форсированно спросил Ржевский и чуть еще прибавил звука: — Я пришел господа, можно начинать!

В ответ он услышал смешки из другой группы офицеров, а также из кучки русских, видимо, девушек. Ротмистр вновь открыл рот, чтобы обрушиться на авантюриста, но тут в зал вошли распорядители бала, образовали три пары (Новосельцев с Анной, старшей дочерью Ланского, а Платов, видать, танцором не был) и под торжественные звуки полонеза двинулись с легкой присядью вдоль длинного-длинного зала.

За ними тотчас стали выстраиваться все новые и новые пары, к которым смогли присоединиться и гусары 1 эскадрона, наскоро пригласив стоящих у стен польско-литовских паненок и дам. Был среди них и Ржевский. Танцевал он со своей дамой механически, скользя взглядом по другим парам и отмечая выдающихся красотой паненок, Таких было, разумеется, немного, но одна (статная, полногрудая, надменная blond лет около 18–19) ему очень приглянулась. «Ее и буду арканить», — сказал он себе и стал поджидать «цепочки» — прохода дам вдоль строя мужчин с обменом рукопожатиями (в перчатках, конечно). Вот вожделенная блондина приближается, вот касается его руки и…

— Мильпардон! — негромко воскликнул он и засеменил за паненкой, зацепившись рукавом доломана за ее рукав посредством незаметного крючка, им самим нашитого. — Мой доломан опять сошел с ума!

— Что? — также негромко воскликнула она по-французски, дернула рукой, но только еще крепче нанизалась на крючок. — При чем тут доломан? Отцепитесь от меня!

— Прошу, не подавайте виду, — шепнул негодник. — Для окружающих будем делать вид что ничего особенного не происходит. Я постараюсь нас расцепить, иначе сумасшествие моего доломана, влюбившегося в ваше платье, может перекинуться на нас. А нам нельзя влюбляться!

— Почему это? — машинально спросила блондина и тут вгляделась в статного гусара.

— Поздно, — трагическим тоном сказал Ржевский. — Ваш взгляд меня уже пронзил, сердце мое забилось лихорадочно, руки запылали, а дыханье перехватило. Можете потрогать меня в любом месте, и вы убедитесь, как сильно треплет меня страстное чувство к вам!

— Вы смеетесь надо мной, поручик! — воскликнула девушка.

— Я бы не осмелился, — со всей возможной серьезностью заверил Митя. — Обозревая этот зал, я неизбежно наткнулся взглядом на вас и в самом деле затрепетал. А тут случай свел нас вместе и мой трепет достиг апогея. Я, Дмитрий Ржевский, умоляю, ма шери, скажите мне свое имя, чтобы я отныне повторял его изо дня в день, из ночи в ночь!

— Что? Вы Ржевский?! — почти вскричала паненка и вдруг заулыбалась. — Значит, вы хотите знать мое имя? Я — Каролина Ржевуская! Быть может, ваша сестра в каком-нибудь колене!

Дмитрий ошалело на нее посмотрел и тоже заулыбался, все больше и больше. Расстались Ржевский и Ржевуская по-дружески, но без обещаний. В ходе последующих танцев (кадрили, вальса, мазурки и снова кадрили) Дмитрий танцевал с разнообразными женщинами и все с большим воодушевлением. Ибо следил за Каролиной и заметил, что она посматривает в его сторону. Но вот был объявлен последний танец перед ужином (вальс), и Ржевский стремительно оказался возле прекрасной полячки.

— Я могу пригласить вас на вальс? — спросил он с наигранным спокойствием.

Каролина смерила его тем самым надменным взглядом и вдруг сказала:

— Только в том случае, если от своего права на вальс откажется пан Михал. И обернувшись к уже подошедшему молодому польскому «шпаку», посмотрела ему выразительно в глаза.

— Ну, раз этот бал устроен для приветствия гусарского полка, — неохотно промямлил пан, — то мне придется так и поступить.

Каролина повернулась к поручику, победительно улыбнулась и протянула ему свои руки. Дмитрий ощутил такой подъем чувств, что понесся с желанной Кралей сквозь ряды танцующих с удвоенной быстротой, умудряясь искусно лавировать и властно вращать деву то влево, то вправо, то волчком, а также падать на колено и пускать ее вкруг себя, похлопывая в ладоши. Их танец так всех заворожил, что большинство пар остановилось для того, чтобы увидеть в деталях эту блестящую импровизацию. В его конце им захлопали как пан Радзивилл с женой, так и губернатор Ланской, (бывший уже без жены), а следом и прочие гости.

— A teraz prosze kavalerow i ich panie do mojego stolu — odgryzc, co Bog poslal — звучно произнес пан Разивилл, что было понято русскими без перевода.

За столом Каролина отбросила приличия и оказалась рядом со Ржевским. Кому-то из-за этого пришлось пересесть, но ее это ничуть не обеспокоило. Между ними завязался оживленный разговор: фактически ни о чем, но для них он был полон затаенного смысла. Она будто бы его спрашивала: — «Откуда ты свалился на мою голову?», а он ей отвечал: «Меня вела сюда путеводная звезда — та, что сияет сейчас в твоих глазах!». Она поднимала голову, окидывала его тем самым сияющим взглядом и спрашивала: «И что, коханый, мы теперь будем делать?». «То, чего захочешь ты, моя милая! Но поцеловаться нам нужно обязательно — иначе мое сердце лопнет!».

После ужина гостям настала пора расходиться и тут вдруг пошел дождь — летний, сильный! Ржевский, намеревавшийся напроситься на прогулку с Каролиной, в отчаяньи на нее посмотрел.

— У меня недалеко стоит карета, — шепнула она: — Бежим! Они выскочили под дождь и через минуту оказались внутри уютной, сухой и абсолютно темной клетушки.

— Поезжай! — крикнула паненка кучеру, после чего припала к груди своего избранника, предоставив его горячим губам и настойчивым рукам взращивать пыл ее стремящегося к наслаждению существа.

Глава двадцатая

Два успеха

Пришел новый день и новая пища для ума. От Краузе принесли записку: «Максим Федорович, мощную батарею Вольта я собрал и свечу в гипсовом держателе сделал. Горит свеча сильно, но не более часа. Подскажите, что можно еще сделать?»

Городецкий, севший было за свой роман, в два счета собрался и пошел в университет. В лаборатории Краузе он увидел стоящую на столе ярко светящуюся стеклянную колбу конусовидной формы и рядом плоский ящик, густо уставленный попарными дисками, от клемм которого к лампе шло два медный провода.

— Замечательно горит: ровно, сильно, без треска, — бодро сказал Макс. — А где отгоревший экземпляр?

— Я выбросил его в урну, — повинился Отто.

— Давайте на него посмотрим. Э, да тут половина одного угольного электрода еще целая, а второй практически сгорел. К какой клемме он был подключен?

— К аноду.

— Значит, нужно сделать что?

— Увеличить его сечение?

— Думаю, что да. Где у вас электроды?

— Они все единообразные…

— Но куски-то графита есть? Давайте сделаем пару новых, потолще.

— У меня есть уже помощник, из студентов…

— Ну, пусть он делает. А теперь скажите: в лаборатории есть установка Бойля-Гука для откачивания воздуха?

— Есть. С ее помощью показывают студентам знаменитый магдебургский опыт по разъединению ничем не скрепленных медных полушарий…

— Отлично. Мы соединим электроды свечи мизерной оловянной проволочкой (для расплава в момент подключения), вставим свечу в колбу, подведем к ней трубку насоса, герметизируем все соединения смолой и откачаем воздух. Потом подключим к батарее и посмотрим, сколь долго будет теперь свеча гореть…

Эффект оказался поразительным: лампа светила около 6 часов!

Напоследок полыхнула и погасла.

— Так это вполне приемлемо, — заулыбался Макс, успевший за время эксперимента и порисовать разные конструкции ламп и подумать над общественными местами их установки, а так-же пообедать и даже поспать после обеда по новообретенной привычке. — Ее хватит как раз на вечер. Причем для освещения всей гостиной достаточно будет одной свечи. Экономия налицо! И комфорт получится замечательный, особенно если колбу вставить в плафон побольше и окрашенный в любой цвет: желтый, зеленый, голубой, серо-буро-малиновый…

— Какой? — растерянно спросил Отто.

— Не заостряйся, я пошутил, — хохотнул Макс. — Теперь пора подумать над конструкцией кабеля для подводки к местам установки этих свеч: напряжение и ток в них будут о-е-ей!

— Шиллинг использовал толстые медные провода, обматывал их шелком и ватой, а потом запрессовывал в свинцовую оболочку от воды — мины ведь были подводные — доложил Краузе.

— Ну, в доме Куманиных мы проложим кабели в стальных трубах, а изоляцию самих проводов сделаем из асбестового «теста», оплетенного такой же пряжей — этого, полагаю, будет достаточно. Асбест в лаборатории минералогии должен ведь быть?

— Наверно, должен, — замялся юноша. — Только сколько его там?

— Проконтактируй с минералогами и, в случае чего, пусть они срочно закажут партию асбеста с Урала — Куманин все издержки оплатит. Ладно, мне пора ехать в другое место…

Под другим местом он разумел дом Мещерских: Лиза, наверняка, закипает, не наблюдая мил друга под окнами, да и самого туда уже потянуло. По дороге он сделал две остановки: в Торговых рядах, где купил складную металлическую лестницу, гитару и пончо, а также у модной парикмахерской. На Пречистенке, уже в густых сумерках, он надел лохматый парик и обширную бороду, напялил пончо, подошел к заветному окну с гитарой, заиграл на латиноамериканский манер и через некоторое время взвыл:

— Как прекрасны твои очи Под собольими бровями Под высокими бровями Как прекрасны оба глаза! Ты сюда же хочешь глянуть, Только ты ведь своенравна Только ты так своенравна Что и виду не подашь?

И взвыл:

Малаге-е-е-нья капризуля! Обожаю твои губы, дай же мне свои ты губы Маленькая капризуля! И еще скажу тебе я Все, что я сейчас имею Даже что иметь я буду Все у ног твоих забуду-у!

Только тут окно Лизы открылось нараспашку, и она высунулась наружу (в пеньюаре), восклицая:

— Так вот кто устроил этот балаган! Я не верю своим глазам, Максим! То опять пропал из виду, а тут нате вам, явился и еще в таком маскараде!

— Вам не понравилась эта мексиканская песня? — спросил Макс, снимая бороду. — Я столько сидел над ее переводом! А музыку с каким трудом осваивал — не передать!

— Песня, надо сказать, замечательная и вы исполнили ее с душой, — смягчилась Лиза. — Но при этом переполошили весь дом. Я слышу, что мать ко мне уже мчится. Надевайте бороду обратно!

Едва Макс успел выполнить ее приказание, как из окна выглянула Елена Ивановна, тоже в пеньюаре.

— Вы кто такой, сударь? — строго спросила она. — Чего ради вы воете под нашими окнами?

— П-простите, м-мадам, — изобразил Макс поддатого. — Душа поет! Как вы можете спать в такую ночь?

— Идите прочь, пьяница! Пойте где-нибудь в другом месте! Иначе попадете в околоток!

— С-слушаюсь и п-повинуюсь, сударыня, — поклонился Макс, повернулся, не забыв мотнуться в сторону, и пошел в сторону Хамовников, перебирая на гитаре и напевая «Во саду ли в огороде». Минут через десять он крадучись возвратился, посмотрел на уже темное окно Лизы, поднял лежавшую все это время вдоль дома лестницу, разложил до необходимой длины и, забросив гитару за спину, стал взбираться к окну. Побарабанив пальцами по стеклу, стал ждать, а увидев подошедшую девушку, помаячил «Открывай».

— Вы сошли с ума? — спросила Лиза, приоткрыв окно.