Похождения поручика Ржевского

— Обязательно захочет, — опечалилась Лиза. — Бедный Алексей Павлович! Он и так тратит на нас большие суммы! Нет, я не буду ввергать его в этот кошмар. Обойдусь без платья.

— К бальному сезону его непременно надо будет сшить, — сказал Городецкий. — Иначе вы будете выглядеть не модно. Я уговорю Олимпиаду Модестовну сделать вам обеим половинную скидку. В итоге получится как бы одно платье.

— Вы явились ко мне как ангел-хранитель? — восхитилась Лиза. — Но ангелы не горят плотскими желаньями.

— А вы запомнили те мои шутливые слова про объятья?

— Я не слепая, сударь. Ваши взгляды и прикосновенья красноречивее ваших слов. И я, к вашему сведенью, не каменная. У меня даже был жених в Рязани, и мы с ним целовались…

— Ого! Я бы не решился на подобное признание…

— Я вижу вас насквозь. Вы счастливы, что я это сказала. Мой жених, как вы поняли, исчез вместе с нашей прежней жизнью…

— Ну и бог с ним, — решительно объявил Макс, в самом деле счастливо сверкая глазами. — Над этой скамьей с наступлением сумерек божественно запахла сирень. Посидим рядом?

— Посидим, — царственно кивнула Лиза и тотчас засмеялась. А на скамье их бедра и плечи прижались друг к другу, пальцы сплелись, а головы то и дело стали соприкасаться: висками, лбами, щеками…

Наконец состоялся один поцелуй, второй, третий, а далее их губы, ставшие средоточием умопомрачительной страсти, почти не разъединялись.

Глава шестнадцатая

Дамы и гусары

Наутро во время традиционного смакования кофе Олимпиада Модестовна удивленно спросила Макса:

— Где это вы шастали вчера сударь до полночи? И отчего губы ваши подраспухли? Неужто завели себе, наконец, девицу?

— Царь-девицу, сударыня, — кивнул Городецкий. — Но умоляю, Элиз об этом ни слова — иначе она откажется шить платье для моей сирены.

— Sirene? Вы заговорили по-французски? А знаете, что в переводе это русалка? К тому же определенный тип девушек: боятся одиночества, мечтают при луне, настроение их меняется вместе с погодой и они самые загадочные существа.

— Это про нее, — удовлетворенно сказал Макс.

— Она гризетка? Или вам удалось заарканить noble fille?

— Вполне благородная. Без имен, разумеется.

— Дай бог, как говорится, нашему теляти…

— Не такой, мне кажется, я и теленок!

— Пока именно такой. В обращении с девушками… В деловом смысле вы хваткий мужчина. Так значит, ей захотелось наше платьице? В обход очереди?

— Хуже, Олимпиада Модестовна. Ей нужно два (для маман еще) и за половинную цену. Но сроки терпят. К бальному сезону поспеете?

— Для тебя, благодетель, конечно, поспеем и скидку сделаем — как ни больно мне это говорить.

— Тогда я могу их сегодня привезти на примерку?

— Вези. Только их инкогнито тотчас рухнет.

— Лишь для вас, мадам. И вы обязуетесь быть «могилой».

— Ты не представляешь как это тяжело, Максим! Моя грудь будет постоянно болеть, сдерживая напор этой тайны!

— Ну хотя бы на полгода! А там что-то прояснится…

Второй атаке Макс подвергся в доме Мещерских.

— Вы что себе позволяете, сударь? — грозно заговорила Елена Ивановна, войдя в гостиную, где мялся Городецкий. — Сначала эта дурацкая записка о похищении, а потом моя доченька появляется к ночи с улыбкой до ушей!

— В записке я же поставил слово «похитил» в кавычки, мадам! — стал отбиваться Макс. — А потом Елизавета Петровна увидела эти новомодные платья и потеряла голову. А когда я имел глупость пообещать ей такое же платье добыть, бросилась мне на шею!

— Что-о? Мне она рассказывала совсем другое!

— Само собой! Кто же из девушек признается матери в своей легкомысленности? В любом случае важен результат: я сегодня добился от владелицы ателье согласия на пошив двух платьев в обход очереди и за половинную цену.

— Откуда у вас такой фавор? Все мои приятельницы вынуждены смиренно ждать приема у этой мадам Гречаниновой, а вы вот так по-молодецки ее обаяли?

— Ну, мне кажется, в возрасте 60 лет только императрица Екатерина была любвеобильна…

— Это вам кажется, молодой человек, — слегка улыбнулась метресса.

— В общем, сударыня, я приехал за вами с просьбой Олимпиады Модестовны пожаловать к ней на снятие ваших размеров. Желательно до обеда.

— Но до обеда осталось всего два часа!

— Я приехал на «голубчике», за полчаса он нас довезет.

— Это было ни к чему: Алексей Павлович недавно завел свой экипаж. Только вы не предусмотрели время на наше одевание! Ладно, как-нибудь управимся. Но учтите: разговор о ваших возмутительных отношениях с Лизой не закончен!

Отобедав в домашней обстановке и даже без Олимпиады Модестовны (эта резко активизировавшаяся барыня стала в последнее время ходить обедать в тот самый виртхаус, вместе с Лизой и Катей, и там даже завязала знакомство с герром Дитером, который взялся обслуживать их столик самолично!), Городецкий обозрел мысленно свои дела и счел, что они катятся по налаженным колеям и его непосредственного участия в данное время не требуют. Так может приступить к тому занятию, ради которого и закрутилась вся эта карусель: писанию приключенческих романов? Предвкушающе улыбаясь, он сел за стол, достал пачечку зеленоватых листов писчей бумаги низшего сорта (а какую еще использовать для черновиков?), макнул гусиное перо в чернильницу (научился все же им писать) и вывел рабочее заглавие «Похождения поручика Ржевского».

После чего засмеялся: кого бояться? Здесь про такого не слыхивали, а написать что-то задорное и на грани приличий хочется. В какой же полк его поместить: Мариупольский (мундир на Юрии Яковлеве в «Гусарской балладе» именно этого полка), Павлоградский (он же о нем поминает) или Лейб-гвардии гусарский? Ни фига, только в Ахтырский, где служил знаменитый Денис Давыдов! А с какого времени начать его похождения? Может с 1806 г, когда ахтырские гусары помогали пруссакам после разгрома под Йеной? Не потяну, пожалуй: данных о тех днях мало, а придумывать все подряд — моветон. Ладно, не буду выпендриваться и начну с нападения Наполеона на Россию. А вернее, за пару месяцев до него… «Эта история, любезный читатель, началась в том самом грозном 1812 году, в событиях которого, ты, быть может, принимал участие.

Если же ты молод, как я, то много слышал о них от своих старших родственников. Так вот в том самом году (а на деле еще и раньше, года с 1810) в высоких сферах государства Российского все чаще стали заговаривать о неотвратимости войны с новоявленным правителем Европы, Наполеоном Бонапартом. В разговоры эти важные сановники старались вовлечь и нашего императора, Александра Павловича. Он, не желая разрушать с таким трудом подписанный Тильзитский мир, долго им противостоял. Но как известно вода камень точит: дрогнул наш царь и повелел поставить на западной границе империи заслон из трех армий. Командующим северной (1-ой) армией численностью более 100 тысяч человек, прикрывающей направление на Санкт-Петербург, был поставлен очень разумный генерал Барклай де Толли. Смоленское направление должна была перекрыть 2-я армия под командованием прославленного генерала Багратиона — вот только ее численность была в 2 раза меньше. Путь на Киев блокировала армия генерала Тормасова, недавнего героя Кавказской войны — в ней тоже было чуть более 40 тысяч воинов.

И вот они расположились вдоль границы, базируясь возле тех или иных населенных пунктов (имея штабы в Вильно, Волковыске и Луцке соответственно) и стали ожидать нападения европейской волчьей стаи.

Ибо не осталось у нашего императора к этому времени реальных союзников (не считая тех что на бумаге — Британии да Швеции), а в противниках кроме Франции оказались и Пруссия, и Австрия (недавние союзнички) и сонм германских княжеств, а также обласканные Наполеоном поляки. Разведка наша в лице графа Чернышева донесла, что под ружьем у аспида собралось больше миллиона человек (!), в то время как в России едва набралось 300 тысяч, да и то около 100 из них располагались на Дунае да на Кавказе, где только что закончилась война с османами. Но и у аспида этого тоже нашлась другая головная боль: католическая Испания никак не хотела признавать республиканские порядки, распространяемые французами, и для держания ее партизан в узде пришлось Бонапарту оставить там 300-тысячную армию. Неман же перешло 450 тысяч иноземцев — прочие остались для охраны коммуникаций да в гарнизонах. Но вернемся на полмесяца назад от нашествия, в конец мая того же года, да посмотрим из нашей дали на будни одного гусарского полка 2-й армии, получившего задорное название О…ский. Командовал этим полком очень важный ныне сановник и новоявленный князь, имя которого нельзя употреблять всуе и потому я назову его…Новосельцев, Александр Васильевич. Полк этот был направлен в Гродно, возле которого были дислоцированы казачьи полки атамана Платова из состава 1-ой армии: предполагалось, что таким образом будет осуществлена связь Багратиона с Барклаем де Толли. То-то обрадовались гусары такой новости! До этого они стояли в Беловежской пуще, возле деревни в 50 домов, где молодух можно по пальцам пересчитать, а тут в их распоряжение попадет целый губернский город с 20 тысячами жителей!

Какие-то чумазые казаки им, конечно, не соперники, будет где разбежаться глазам, воспламениться сердцам и, быть может, порезвиться дланям. Так что полк мигом взлетел на конь и порысил через пущу к Неману, где при впадении речки Гожанки стоит древний то ли русский, то ли литовский, а ныне все-таки польский город…» На этой фразе Городецкий придержал свое перо, перестал улыбаться и взялся за толкование китайского гороскопа, давно им обещанного читателям «Молвы».

Глава семнадцатая

Ржевский появляется на сцене

Весь следующий день у Максима оказался фактически свободным, и он с удовольствием продолжил свой новый роман.

По случаю уже летней теплоты полк разбил палаточный лагерь на западной окраине Гродно, за речкой Гожанкой, на лужайках среди тенистых рощ. Впрочем, после визита полковника Новосельцева к губернатору Ланскому офицеров полка определили на постой в приличные дома Гродно. Собираясь на постой, молодые оберофицеры 1-го эскадрона 2-го батальона оживленно переговаривались. Вдруг два корнета спросили у ладного, с уверенной повадкой поручи-ка:

— Ржевский! Вам, разумеется, повезло больше всех? Небось, к самому губернатору попали, у которого две дочки невестятся?

— Это не везение, это мука, — сказал с улыбкой поручик. — Похоже на вазочку с вареньем, которая заперта в буфете, за стеклянной дверцей: очень захочется лизнуть да стекло не пустит.

— Не надо вешать нам лапшу на уши, — возмутился Алексей Бекетов. — Уж вы-то найдете способ как полакомиться, не разбив стекла! Примеры были!

— Все мы помним ту евреечку из Луцка, дочь раввина! — захихикал Сашка Арцимович. — Уж такая была недотрога сдобненькая, ни на кого глаз не поднимала, а на вас подняла! А потом подняла и окошечко в светлицу! Ночью, конечно!

— Я разве вам об этом говорил? — нахмурил брови Ржевский.

— Так мы проследили за вами, а потом подсмотрели…

— Ай молодцы! — с непонятной усмешкой сказал волокита. — Впрочем, может эта наука впрок вам пойдет…

— Но что вы ей такого сказали, что она поплыла в руки?

— Спросил, как ей удается так легко идти, что на снегу не остаются следы?

— А она?

— Она обернулась, потом посмотрела на меня и обвинила в обмане.

— А вы?

— А я сказал: зато я увидел наконец ваши бездонные синие глаза и очаровался на всю оставшуюся жизнь! А еще я увидел прядь волос, подобных благородному черному шелку, краешек бархатистой щеки, при сравнении с которой увянет самая прекрасная роза, а теперь еще вижу жемчужные зубы за упоительными губками, раздвигающимися в улыбке…

— И все?

— Нет, конечно. Но потом при встречах (а я подстерегал ее по дороге в различных укромных местах) она не спешила убежать, а напротив замедляла шаги, желая услышать все комплименты, которые я придумывал. А однажды остановилась, слушая… А в другой раз, в безлюдном переулке, мы стали целоваться…

— Да-а, — вздохнул Бекетов. — Таким даром слова никто из нас не обладает.

— Глупости, — не согласился поручик. — Я тоже пару лет назад был вам подобен: смущался при дамах, терял дар речи, трусил в общем. Но, понимая, что туплю, преодолел себя, стал придумывать заранее комплименты, говорить их в нужный момент и однажды девушка подставила мне губы для поцелуя. Теперь не придумываю ничего, все говорю экспромтом. Без слов же эти капризницы будут к вам слепы.

— Но вы так и не сказали нам, куда вас определили, — спросил Арцимович.

— К пожилому вдовцу по фамилии Грудзинский, выдавшему всех дочерей замуж, — заулыбался Ржевский. — Видимо, по личному распоряжению Александра Васильевича. Но я не в обиде: мне подсказали, что в его доме хорошая библиотека, а я все же читаю по-французски. К тому же нас вскорости ожидает бал, который обещал дать в честь прибытия полка губернатор — там-то мы и посмотрим на местных дам поближе…

Тут уместно будет дать портрет моего героя. Дмитрию Ржевскому должно было вскоре исполниться 23 года. Роста он был чуть выше среднего, два аршина и семь вершков (173 см), строен, в плечах не сказать чтоб широк, но при снятии рубашки обнаруживались хорошо развитые рельефы всех его «членов». Лицо его нельзя было отнести к античным, но все же нос лишь чуть курнос и лишен горбинки, глаза ясные, с затаенной насмешинкой, брови ровные прямые, уши не лопушились, щеки не лоснились, усы вились как должно у гусара, а подбородок он тщательно брил. Еще хороши были губы: не тонкие и не толстые, а соразмерные, склонные к легкой улыбке и поцелуям. Волосы Дмитрия были пока тоже на зависть многим: густые, волнистые, почти черные, но он стриг их коротко, на старопольский манер, на что ему пеняли иногда его временные пассии.

— Зато под кивером голове хорошо дышится, — отвечал он.

— Как было б хорошо, если б ты, мон шер, вообще не надевал этот кивер и не покидал меня никогда! — пылко заклинали его.

Еще пару слов надо сказать о его происхождении. Он был из старого дворянского рода, но плодовитого и оттого существенно обедневшего: только накопит иной Ржевский подобие богатства к концу жизни, ан его уже надо делить на 3–5 сыновей, да и доченек кровных снабдить приданым. В последнее же время пошла мода давать сыновьям (и дочерям!) достойное образование, без которого теперь никуда хода нет: ни в офицеры, ни в чиновники, ни замуж. Иван Афанасьевич, отец Дмитрия, во всем себя ограничивал, а все-таки дал ему (вместе с братьями и сестрами) домашнее образование, в основу которого было положено знание французского языка.

Дмитрий, впрочем, был у него в любимцах, так как и сам тянулся к учебе, да и от природы был разумен и ловок. Оттого он без проволочек был зачислен в Дворянский полк (в Петербурге), где производилось ускоренное обучение будущих офицеров. Он и в этом «полку» стремился быть лучшим, что и стало у него постепенно получаться. На выпускном экзамене он сумел получить «отлично» в ориентировании, фехтовании саблей, стрельбе из пистолета и штуцера, а также в джигитовке. Его ближайшие товарищи, впрочем, не удивились: он не раз восхищал их необычными приемами тренировок. В частности, для развития твердости рук Митя подолгу держал то в одной, то в другой вытянутой руке чугунный утюг; зато при стрельбе пистолет его был ровен. В фехтовальном зале он подвешивал войлочный мячик и пытался попасть в него рапирой. Еще подговаривал товарища и норовил проткнуть падающую перчатку. Еще рисовал саблей воображаемые буквы, перебирал клинок от конца к эфесу, развивая силу пальцев. А за пределами зала просто приседал (в том числе на одной ноге), поднимался с хитрушками по лестницам, развивая икры и ступни, а то бегал с ускорениями или качал кистью на колене гантель. В спарринге предпочитал иметь поляков или литвинов, которые обладали специфическими и эффективными приемами польской шляхты. Пробовал он махать и двумя саблями и постепенно с ними освоился. В джигитовке же с удовольствием спрыгивал с лошади на ходу и тотчас заапрыгивал обратно задом наперед, выхватывал пистолеты и, ловя момент, стрелял из них. Еще нашил каких-то лямочек на подпругу и умудрялся быстро свешиваться, полностью прячась за круп лошади, и даже выскакивать в седло с обратной стороны. Имея аттестат с отличными оценками, Ржевский мог выбрать любой гусарский полк (кроме лейб-гвардейского), но один из преподавателей, которого он особо уважал, посоветовал О…ский, которым уже командовал полковник Новосельцев. В нем Ржевский прослужил два года корнетом, а потом прошла ротация и его повысили до поручика и командира взвода. Вот только в «деле» ему еще бывать не приходилось…

Глава восемнадцатая

Звериная суть критиков

Поставив точку под первой главой романа, Городецкий с удовольствием потянулся и пошел на кухню к Маланье.

— Што? Заиграла кишка-та? — спросила, усмехаясь, кормилица. — Ну, садись, попробуй мово варева. С горохом седня суп-та.

— Совсем без мяса? — наигранно ужаснулся Макс.

— Как без мяса? Без няго, чай, не можно! Мужик должон мясо есть, а то отколь силушка будит? Хотя те куда силуто? Весь день ничо не делаш, токо пишаш. О чем хать?

— Роман про гусар: как они от войны к дамам мечутся и обратно.

— А-а… У военных всех так, не токо у гусар. Пьют, правда, ишшо да в карты шьютса.

— А ты с военными не шилась, Малаша?

Баба посмотрела на Макса с насмешинкой и сказала:

— Много будиш знать, скоро состаришса. — И продолжила: — Липа баяла, будто ты нашел каку-то барышню?

— Кто кого нашел еще вопрос, — усмехнулся Городецкий. — К тому же мать, как у барынь водится, может взбрыкнуть и деву эту увезти туда, не знаю куда.

— Все равно это лучша, чем сиднем сидеть. Кровь по жилушкам гонять нада!

— Да понял я, Малаша, понял. Пожалуй, ты меня и подтолкнула к этой авантюре. Ну, славно ты меня накормила, аж в сон потянуло.

— Была б женка под боком, щас ба и разговелса! — хохотнула баба. — А так што делать, иди спи.

Спать, правда, Макс не стал, а сел опять к столу, но не за роман, а за описание будущих подводных кораблей.

«Люди до сих пор полагают, что плавать по воде и в воде могут только деревянные корабли, плавучие, так сказать, изначально — потому что пористое дерево легче воды. Они при этом напрочь забывают о самом знаменитом законе Архимеда: „тело, погруженное в воду, выталкивается из нее с силой, равной весу вытесненной воды“. Если же этот закон учесть, то окажется, что тонкостенные корабли из железа будут отлично плавать по воде, а особенно внутри воды…»

Дописав статью к вечеру, он немного поколебался: не пойти ли все же к дому Мещерских, поговорить с Лизой через окно… А может она вообще исхитрится выйти на улицу и тогда мы с ней славно пообжимаемся и нацелуемся? Но тут перед ним всплыл грозный лик Елены Ивановны, и он сдулся. «Ладно, пойду в редакцию: статью отдам и о дальнейших публикациях покалякаем». В редакции был один Белинский. Он молча взял текст, протянутый Городецким, пробежал его глазами, кинул взгляд на автора, пожал плечом и сказал:

— Я начинаю уже привыкать к вашим фантазиям. Но все-таки передвижение в глубинах океана гигантских стальных бочек, нафаршированных торпедами, минами и ракетами, не говоря уже о пушках на их палубе вас самого-то не смущает?

— Это теоретически возможно, а значит практически осуществимо, — ответил Макс с упряминкой. — Кстати, электродвигатель уже изобретен немецко-русским ученым Якоби, который, по моим сведениям, строит его в Петербурге наяву.

— Откуда у вас такая осведомленность?

— У меня есть знакомцы в Петербургском университете, — соврал Макс. — Они и пишут о новинках по моей просьбе.

— Ну ладно. Читатели вам не очень-то верят, судя по письмам в редакцию, но газета все равно идет нарасхват. Придется опять вам премию выплатить.

— Я не против. Расходы мои увеличились.

— По вашим нарядам видно, — покосился Виссарион. — Явно не по средствам живете.

— А где Николай Иванович?