Похождения поручика Ржевского

И через час ажурный изящный кринолин уже висел на манекене, легко покачиваясь.

— Боже, какая красота! — восхитилась Лиза. — Как точно вы все вымеряли и сделали! Я уже вижу, как чудесно будет сидеть на нем платье! Вы кудесник, Максим!

— Тьфу, тьфу, тьфу! — произнес Макс, вычурно «плюя» через левое плечо. — Вот когда я это платье на вас увижу, тогда и будем либо радоваться, либо плакать. Вы не забыли, что сначала на каркас надо смастерить нижнюю рубашку?

— Все я помню, не волнуйтесь. Сейчас буду его обшивать…

Часа через три в квартиру вошла довольно тяжеловесная хозяйка и сразу стукнула в дверь к постояльцу:

— Могу я к вам войти, Максим Федорович?

— Милости просим, Олимпиада Модестовна, — отозвался Городецкий.

— Здравствуй, Лиза. Ой! До чего же обширно это платье! — поразилась дама. — Но и красиво, что там говорить! Напоминает наряды времен Екатерины. Но почему оно совершенно бесцветное?

— Это нижняя рубашка, Олимпиада Модестовна, — опять зарумянилась Лиза. — Драпировать тканью я буду после.

— Ладно, я тогда пойду посмотрю, что там готовит Маланья нам на обед. А Максим Федорович тебе нужен?

— Я постоянно помогаю, — поспешил всунуться Макс. — Платье действительно обширное, а Елизавете Кузьминишне то булавка нужна, то ножницы. Она все колени наверно уже изодрала…

— Ну, помогай, помощник… И гранддама пошла на свою половину.

— Вы же просто глядите на меня, Максим, — с легкой укоризной сказала Лиза.

— Не только. Еще говорю ободряющие слова. А хотите, я буду рассказывать вам сказки или басни?

— И тем сбивать меня с мысли? Впрочем, расскажите сказку, только новую.

— Про конька-горбунка слышали?

— Нет. А кто автор?

— Ершов. В прошлом году напечатан, в «Библиотеке для чтения».

— Нет. Я только Пушкина читала. «Руслана и Людмилу». Очень красивая поэма…

— Тогда я вам почитаю (вчера купил на книжном развале), а вы продолжайте творить, слушая одним ухом. Тут Городецкий вспомнил аудиозапись сказки в исполнении Табакова и стал читать, подражая его интонациям:

— За горами, за лесами, за широкими морями

Не на небе, на земле жил старик в одном селе…

Когда Олимпиада Модестовна пришла звать работников на обед, она услышала под дверью финальную часть сказки:

— Царь царицу тут берет, в церковь божию ведет и с невестой молодою он обходит вкруг налою…

Тут она не выдержала, вошла в комнату и сказала:

— Так и знала, что вы, Максим Федорович, будете речами обольщать мою портниху! Сейчас идем все обедать, а потом извольте сидеть рядом со мной и спрягать французские глаголы!

Часам к шести Лиза наконец позвала Макса и барыню в комнату и продемонстрировала на себе произведение швейного искусства.

— Боженька ты мой, — говорила Олимпиада Модестовна в восхищении. — Оно же при каждом движении колышется и так завлекательно! Скажите Максим, вы же мужчина!

— Очень сексапильно, очень, — подтвердил Макс.

— Что, что? — встала в недоумении барыня. — Как вы сказали?

— Это американское слово, означающее, что такую девушку хочется сразу схватить в объятья и тащить на сеновал.

— Вы наглец и грубиян! Единственное, что вас извиняет — выражение неподдельного восхищения в глазах! Извинитесь перед Лизой немедленно!

— Виноват, — сказал Городецкий, вытянувшись и попытавшись щелкнуть пятками домашних туфель. — Буду исправляться, Елизавета Кузьминишна. Но теперь попытайтесь сесть… Лиза села на диван, но как-то боком и скукоженно.

— По-другому никак? — спросил Городецкий.

— Не получается, — кивнула портниха.

— Значит, надо вырезать снизу часть колец, — сказал задумчиво попаданец и добавил: — Как же они-то там управлялись?

— Кто и где? — резковато спросила дама.

— Женщины в Америке, — ответствовал он.

Глава одиннадцатая

Урок Маланьи

В середине июня Макс проснулся в своей уютной кровати, потянулся до хруста в суставах и решил полежать еще, перебирая в голове события прошедшего месяца. В целом он был ими доволен: по всем избранным направлениям достигнуты успехи и немалые. В «Молве» он стал фактически ведущим журналистом, обеспечивая ее растущий тираж.

Инициатива профессоров МГУ по перевозке горожан в вагонах по железным колеям на конной тяге получила полное одобрение генерал-губернатора. Новые платья произвели фурор на московских бульварах и улицах и заказы на них посыпались сотнями. Макс уговорил Олимпиаду Модестовну Гречанинову (такова была ее фамилия) создать свое ателье (дворяне имели право это сделать, не вступая в гильдию и не платя значительный налог), а также нашел пару жестянщиков для изготовления каркасов — основными же швеями и совладельцами стали Лиза и Катя. Он нашел через собратьев-журналистов толкового поверенного, который взялся оформить патент на новый фасон платья (теперь уже на имя Городецкого) и пообещал, что в течение года он будет получен. Пока же Макс имел по устному соглашению с женщинами 5 % дохода с каждого проданного платья — до 5 рублей ассигнациями. В конце месяца таких платьев оказалось 40, и он ощутил себя богачом. Тут он усмехнулся и поморщился. Большая часть успехов его была виртуальной. У прекраснодушного губернатора Голицына не оказалось в бюджете лишних денег (кто бы сомневался!) и потому прокладка конки повисла в воздухе. Отчисления за платья Макс тоже пока не получал: Олимпиада Модестовна уговорила его повременить, так как она понесла значительные расходы при организации ателье. Единственное дополнительное поступление денег произошло от Надеждина, который выплатил ему премию за увеличение тиража «Молвы» (в 2 раза!) в размере месячного оклада. И тут Городецкий совсем помрачнел. В жизни Николая Ивановича (единственного дружелюбно настроенного к нему мужчины) только что произошла катастрофа: он имел неосторожность влюбиться в дворянскую дочь, Елизавету Сухово-Кобылину, и попросить ее руки. Его (поповича по рождению) унизили со всей возможной спесью и отказали от дома.

Потеряв голову, он подговорил ее бежать с ним за границу. Лиза согласилась, но опоздала к намеченному сроку. Побег не удался, а о подготовке к нему узнали. Теперь Надеждин должен был срочно эмигрировать, иначе его могли закатать в тюрьму. Газета же и журнал оставались на Белинском, с которым Городецкий находился фактически в состоянии вооруженного нейтралитета… Встав, наконец, с постели, Макс провел гигиенические процедуры и, запахнувшись в халат, пошел на кухню, где орудовала Маланья.

— Что, Олимпия учесала в свое ателье? — спросил он об очевидном.

— Туда, болезная, — проворчала домработница, сверкнув глазами на квартиранта. — Черт тя к нам принес, окаянного! Жили мы, не тужили в тепле и сладости, а теперь што? Вертитца Липа подобно егозам своим, Лизке да Катьке! Денег лишних тщитца заработать! Тока вместо прибытков пока одни убытки!

— В этой фразе ключевое слово «пока», Маланьюшка, — сказал с назидательной ноткой Макс. — Поверь, через месяц ты по-другому заговоришь. Сама будешь ходить как барыня. Глядишь и замуж вдруг выскочишь!

— Што в том замужестве хорошево-та? Суета одна да криводушие. Уж я-то знаю, нагляделась на Липу с ее Лексеем Иванычем…

— Давай подробности, — хохотнул Макс, занимаясь приготовлением кофе.

— Подробности те? На милай, учись. Бывало, токо Лексей-то за порог ступит, а к Липке гоголь катит, усами шевелит. Ухватит ее за бока да в спаленку. То-то визгу оттуда, стонов да стуков! Потом на кухне сидят красные да кофием отпаиваютца…

— Н-да, бедный Алексей Иванович…

— Беднай? Хе, хе… Не знаю што на стороне, а дома стоит Липке уйти, как он мя за тити схватит да в ту жа спаленку тащит. Так накидывалса, будто век бабьих телес не мял да манды не имал…

— Кха, кха, — закашлял Городецкий, но добавил: — Сладок запретный плод, давно сказано…

— Пожалуй што так, — согласилась Маланья. — Слабоватый был мущщина Лексей Иваныч, не то, что дворник наш Федька, а мне нравилось все жа с ним барахтатца. Млела и все… А щас гляжу на тя с Лизкой и чаю: с какова теста ты сделан-то? Девка млет прямо, на все готова, а ты не мычишь, не телишса. Ты не думай, она уж откупорена, упиратца шибко не будет. При том чиста да ласкова, какова рожна те ищо нада?

Макс вскинул на нее ошалелые глаза и спросил первое, что пришло в голову:

— Тебя же барыня оставляла нас сторожить? Вот так сторож, елки зеленые!

— Коли б ты насильничать яе стал, я ба вмяшалась! А коль все ладком у девки с парнем идет, што путатца?

— Я не могу на ней жениться, — сказал Макс. — Мне тут еще жить и врастать корнями в общество, а при жене-мещанке со мной перестанут разговаривать. К тому же большой любви у меня к Лизе нет.

— Видать шиш тя не больно донимат, — усмехнулась Маланья. — Тогда ладно, живи поманеньку. С девкой тока этой не трись больши. Пущай себе жениха толковова ищет.

И вышла с кухни. Городецкий же стал было пить кофе, но тот показался ему таким невкусным, что он выплеснул его в помойное ведро.

Обедать он пошел в тот самый «Балчуг» — в надежде, что встретит там толстячка-боровичка по фамилии Хохряков. Интуиция подсказывала ему, что бодрячок этот не прост и весьма много знает о замоскворецких воротилах, а может он и вхож к некоторым. По дороге он стал невольно вспоминать разговор с Маланьей, крутя головой.

«Шиш» на самом деле его очень донимал, и он не раз едва удерживал себя от того, чтобы не прильнуть к кокетливой «Элиз». Останавливала его простая мысль: а что я буду делать с ней потом, после вакханалии? Она ведь не путана и к тому же моя деловая партнерша.

Психанет после моего охлаждения и бросит все к чертям! Я-то переживу и в другую авантюру пущусь, а ее благополучие накроется медным тазом. А девушка она замечательная, правильная… Деньги у нее появятся, круг знакомых расширится да станет покачественнее и тогда в поле зрения обязательно появится достойный ее любви мужчина. Будут, конечно, и обычные ловцы приданого, но она же не полная дура, сумеет поди отличить волка от агнца? С другой стороны, любовь слепа: сколько в истории и искусстве примеров безрассудной женской доверчивости… По крайней мере, я тут буду уже не причем.

Глава двенадцатая

И снова Хохряков

Хохрякова он увидел сразу, как вошел в ресторан «Балчуга». Верный своей привычке тот сидел в кресле и читал перед обедом «Московские ведомости». Макс подошел и скромно сел на соседнее кресло, дожидаясь конца этой читки, но периферийное зрение замоскворецкого жителя оказалось острым.

— Это опять вы, сударь! — воскликнул толстячок. — Извините, в этот раз я газету вам не уступлю, но только потому, что уже ее дочитываю.

— Я не ради газеты сюда пришел, — возразил Городецкий, — а желая увидеть вас и поговорить.

— Это чудо из чудес! — опять воскликнул бодрячок. — Высокообразованный дворянин ищет встречи с заурядным мещанином! Наверно, завтра пойдет ливень, и Москва-река выйдет из берегов.

— Ваша экспрессия — вот подлинное чудо, — улыбнулся Максим. — Ни один из моих новоявленных московских знакомых ей не обладает.

— Но зачем я вам понадобился? — удивился Хохряков.

— Вы живете в средоточии столичного богатства, — начал попаданец. — Причем не мертвого капитала, воплощенного в хоромы, драгоценности и предметы искусства, а живого, подвижного. А в силу своей исключительной живости вы наверняка знакомы со многими владельцами этого богатства, то есть с замоскворецкими купцами.

— Я знаю всех этих нуворишей, — с апломбом подтвердил Хохряков, — да вот беда: мало кто из них знает меня!

— Это не так важно, — заявил Городецкий. — Позвольте мне угостить вас обедом, за которым вы расскажете мне о тех персонах, про которых захотите рассказать.

— Витиевато вы подкатываете, — рассмеялся абориген, — но мне по нраву. Тем более что я люблю поговорить. Напомните мне ваше имя.

— Максим Городецкий. Пробую стать литератором.

Кое-кто может удивиться: почему было не назваться журналистом?

«Молву» достаточно широко стали читать в Москве, а журналист Городецкий стал же почти звездой! Но в тогдашних московских изданиях было не принято подписываться своей фамилией, все шифровались под псевдонимами. У Макса было аж три псевдонима: в разделе «Картины будущего» он подписывался как «Телегид», в «Психотипах» как «Психотерапевт», а в «Гороскопах» как «Прорицатель» — простенько и сердито.

— О-о! Это великолепно! — возрадовался мещанин. — Благодаря вам мои характеристики московских купцов наконец будут услышаны широкой публикой.

— Только прошу, не слишком одиозные. У литераторов есть ценсоры, которые могут навсегда отбить охоту к сочинительству.

— Одиозные — это плохие видимо? Но можно чутка фамилии ведь изменить: вместо Хлудова написать Блудов, а вместо Рахманина — Ахманов…

— Кстати о фамилиях: напомните мне ваше имя и отчество…

— Илья Ефимович.

— Я поступлю с фамилиями купцов по вашему способу, Илья Ефимович.

— Тогда пойдемте за стол, пока еще есть места. Обещаю трюфели не заказывать.

— Здесь разве есть трюфели?

— Шутка это, шутка. Здесь даже устриц не бывает. Но гурьевскую кашу варят, от которой я не откажусь.

— Тогда и я ее закажу: надо же наконец узнать, что это за каша…

— Ее варят из манки — это такая редкая тонкая крупа из особых сортов пшеницы, — пояснил Хохряков. — На молоке с пенками.

Макс едва удержался, чтобы не расхохотаться: вот тебе и гурьевская каша, любимая еда императоров! Потом спохватился: вдруг есть такой рецепт, при котором обычная манка становится деликатесом?

Наконец заказанную кашу принесли (украшенную ломтиками апельсинов, изюмом и грецкими орехами) и Хохряков, благоговея, поднес ко рту первую ложку. Макс тоже попробовал: одну, вторую, обжегся и стал мельчить порции. Внутри каши оказались вкуснющие пенки, которые и составляли ее секрет. Наконец каша закончилась, Макс мысленно пожал плечами, а ублаготворенный Илья Ефимович начал витийствовать…

Чего он только не порассказал о замоскворецких купцах! Максим, однако, слушал его избирательно: деловую информацию впитывал, а бытовую пропускал мимо ушей — набрался в свое время в пьесах Островского. Впрочем, одна история его покоробила: в ней речь шла о купце, жена которого нарожала за 20 лет 15 детей, а на шестнадцатых родах скончалась. Выжило 9 детей, в том числе пятеро сыновей, которые стали по очереди жениться. Купец больше в брак не вступал (дал зарок жене перед смертью), но после свадьбы старшего сына начал посылать его в длительные поездки. Сам же вызвал к себе его жену и склонил к прелюбодеянию. Об этом то ли никто не узнал, то ли сочли за благо промолчать, но все осталось шито-крыто. Невестка же как положено через год родила: то ли от мужа, то ли от свекра. Тут женился второй сын и история повторилась. То же было и с третьей невесткой и с четвертой. Но после пятой свадьбы купца нашли в петле, и домашние решили, что в нем проснулась совесть. Только лично Хохряков думает иначе…

На прямой вопрос, чье купеческое семейство в Москве является самым авторитетным, Илья Ефимович сказал:

— Куманины, конечно. У них и отец был городским головой и сын его, Константин Алексеич, а теперь на ту же должность прочат Валентина Алексеича. Есть еще Александр Алексеевич, служивший в Московском архиве МИДа, а теперь ведущий большую торговлю чаем. Все они и богаты и знатны уже (двое получили дворянство) и связи имеют преобширные как среди купечества, так и среди дворян.

— Кто из них более отзывчив к людям?

— Александр Алексеич, пожалуй. Он взял на кошт и воспитание своих племянников и племянниц после смерти свояка, Михаила Достоевского, бывшего врачом…

— А где его дом, не знаете?

— Был на Ордынке, но уже несколько лет он переехал с семейством на Маросейку, в Старосадский переулок…

— Что ж, было приятно с вами поговорить, Илья Ефимович. Надеюсь, мы еще встретимся, — учтиво сказал Городецкий и пошел восвояси.

Глава тринадцатая

Купец новой формации

Желая предстать богачу как минимум опрятным, Макс посидел у чистильщика обуви и махнул лихачу — черт с ними, с копейками, имидж дороже. Через полчаса лихач остановился перед обширным (14 окон по фасаду) трехэтажным домом где-то между Зарядьем и Чистыми прудами.

Городецкий сошел на опрятную булыжную мостовую (видать дворника здесь строго обязывают держать марку) и двинулся к подъезду, достав из жилетки новенькую визитку, где элегантным почерком было написано: Максим Федорович Городецкий, потомственный дворянин, журналист газеты «Молва». Не успел он подойти к двери, как она открылась и на крыльцо вышел вышколенный привратник: без ливреи, но безукоризненно одетый. Молча поклонившись, он взял визитку, мельком на нее глянул и открыл дверь пошире, пропуская посетителя в небольшой вестибюль.

— Присядьте, Максим Федорович, — сказал он неожиданно для Городецкого и пошел внутрь здания. Макс обернулся, увидел резное кресло и угнездился в нем, приготовившись к ожиданию. Неожиданно внутренняя дверь отворилась и в вестибюль вошел другой привратник, который сел молча в кресло по другую сторону двери, глянул в какое-то оптическое приспособление на улицу и замер. «Умно, — подумал Макс. — Первый расскажет хозяину как выглядит посетитель, а второй покараулит дверь». Привратник пришел за Максом минут через десять и повел его сначала по коридору вдоль окон, затем вверх по лестнице на второй этаж и вновь по коридору, но уже внутреннему. Дойдя до овальной ниши, он приостановился, открыл в ней высокую дверь, сказал внутрь «Максим Городецкий» и удалился. Войдя, Макс оказался в средних размеров гостиной, где в массивном кожаном кресле сидел мужчина лет сорока пяти в строгом темно-сером сюртуке. Был он худощав и лицо имел чуть изможденное, но полное спокойствия.

— Прошу садиться, Максим Федорович, — сказал он, указывая кистью руки на кресло, стоящее напротив себя. — Что привело ко мне журналиста популярной в Москве газеты?