Похождения поручика Ржевского

— Его пока не будет. По поговорке: лучше раз увидеть, чем десять раз услышать.

— Eh bien, et dezirata! (Ну и дьяволенок!) — засмеялась дама.

— Вы уже начали преподавать мне французский? — заулыбался и Макс.

— Quelque chose comme ca, — произнесла хозяйка и добавила: — Что-то вроде того.

— Вот что я забыл купить! — стукнул себя по лбу Городецкий. — Франкорусский словарь!

— Он где-то валяется у меня на антресолях, — махнула рукой Олимпиада Модестовна. — Если найду, то презентую. А теперь предлагаю составить мне кампанию у кофейника. Вы поди черный пьете, да еще с ликером?

— Что подадут, то и пью, — пожал плечом Макс. — Правда, зеленый чай не люблю.

— Разве есть зеленый чай? — удивилась хозяйка. — Он же черный, иногда красный…

— Чай изначально весь зеленый. Черным он становится после тепловой обработки почти в 100 градусов по Цельсию. Зеленый считается более полезным, и азиаты предпочитают его: татары, башкиры, калмыки… Ну и китайцы тоже. Черный зато более вкусный и бодрящий, потому что в нем есть кофеин — то же вещество, что и в кофе, хотя поменьше.

— Святая Богородица, я ничего об этом не знала! Где же вы пили зеленый чай?

— В Нижнем, у одного татарского мурзы. Я обучал его сына русской грамматике, правда, недолго…

— Почему недолго?

— Мурза выяснил, что я атеист и прогнал.

— Ты атеист? Энциклопедистов что ли начитался? Ты же по-французски не понимаешь?

— Полно уже русских переводов и Вольтера, и Руссо и Дидро… Мудрые, по-моему, были люди.

— Мудрые да дураки. Расшатали религиозные и королевские устои Франции и ввергли ее и всю Европу в 25-летнюю свару! Еле-еле усмирили этих горлопанов.

— Не вполне, — возразил Городецкий. — Пять лет назад французы снова свергли Бурбонов. А Луи Филипп Орлеанский объявил себя королем-гражданином.

— Ну и дождется, что его тоже свергнут. Народ в узде держать надо, в покорности. Для того попы и нужны, чтобы втолковывать ему: власть благородным людям дана от бога. Недаром наш Николай Павлович провозгласил девиз России: православие, самодержавие и народность. И его власть в Европе крепче всех.

— Так-то оно так, так-то оно конечно, — подпустил малость юродства Макс, — только отчего же оттуда к нам разнообразные промышленные товары везут, а мы им одно и то же: лес, лен, зерно и кожи? А дело, вероятно, в том, что тамошние горожане куда образованнее наших и потому многое придумать и произвести могут. Образованного же человека религией в подчинении удержать трудно: по себе, бесприютному горемыке, знаю…

— Вы меня в полное смущение ввергли, Максим, — нервически заговорила дама. — Я надеялась, что мы будем с вами жить в полном согласии, по законам людским и божьим, а вы, получается, либерал?

— Я пришел к выводу, Олимпиада Модестовна, — утрированно важно начал Макс, — что мою личность невозможно втиснуть в рамки одного понятия. По происхождению я дворянин и, уверяю вас, горжусь этим. По предприимчивости похож на купца: везде ищу выгоду и, представьте, нахожу — к вящей пользе моего окружения. Вы в этом еще убедитесь. По миросозерцанию я оптимист: считаю, что жизнь прекрасна и удивительна, а в ее несуразностях пусть копаются больные люди, то есть пессимисты. Лучшими созданиями на земле я считаю женщин, в них есть то, чего мне так не хватает: милота, доброта, красота, умение создать уют в самом крохотном гнездышке и еще многие, многие прелестные качества. А впрочем, на них я могу, если вы не против, сосредоточиться…

— Ну-ка, ну-ка, — с легким хохотком поощрила дама.

— Во-первых глаза. Разве у мужчин бывают такие большие глаза, как, например, у вас? Но они же не просто большие, а выразительные! Вот только что вы были готовы метать громы и молнии, сейчас уже смотрите с вниманием, а через минуту, возможно, одарите ласковостью?

Во-вторых, волосы. Это же чудо природы! Длинные, густые, шелковистые, манящие к себе мужские пальцы, чтобы погладить или напротив, зарыться в их густоту и потянуть на себя, оживляя инстинкт покорности, присущий женщине. Никогда, никогда я не видел ни одной лысой дамы, в то время как плешивых мужиков — пруд пруди! А губы?

— Хватит, Максим, — рассмеялась Олимпиада Модестовна. — То, что вы поклонник женщин, я поняла при первой встрече. И опыт мне говорит, что если вы либерал и даже атеист, то из неопасной категории. Резать аристократок в случае революции вы не будете и другим не дадите.

— Ни в коем случае! — истово подтвердил Макс.

— Тогда продолжим наше соседство и общение. Пора вам рассказать, в какой журнал или газету вы все-таки устроились?

К 10 вечера Городецкий вновь был в квартире Надеждина.

— Вот крестословица, — сказал он и выложил на стол свою таблицу (аккуратно перечерченную с утра).

— Хм, — буркнул Белинский. — Вот ради такой этажерки люди будут покупать газету?

— Не ворчи, Виса, — пожал ему плечо Николай Иванович. — Давай разгадывать слова.

— Ну, давай. Первое по горизонтали: «Парнокопытное животное». Их полно в мире, парнокопытных!

— Здесь всего 4 буквы…

— Значит, конь.

— Пальцем в небо! Конь — непарнокопытный!

— Хм… Ну, лось.

— Могло бы быть, только с четвертой буквы начинается слово по вертикали. Ты знаешь слова, начинающиеся с мягкого знака?

— А что это за слово? «Часть тела», из 5 букв. Бедро? Ребро?

— Палец?

— Позвольте дать вам подсказку, судари, — вмешался Макс. — Рациональнее всего начинать разгадывать слова, начиная с однозначного. Например, здесь есть столица Сардинии. И это…

— Милан? — предложил Надеждин.

— Турин, — буркнул Белинский. — Однозначно.

Макс покинул друзей через час, когда они одолели половину кроссворда — и то с его неназойливых подсказок.

Глава девятая

От кринолина к конке

Четвертое утро в николаевской Москве Городецкий провел сначала за столом у Олимпиады Модестовны (они завтракали и дружески пикировались — отчасти по-французски), а затем он приступил к разметке проволоки, опираясь на смутное впечатление от интернетовской картинки: то ли 10, то ли 20 обручей сделать? Или 12–15? Колебания его прекратились после измерения всей длины мотка: получилось 30 аршин, то есть около 20 м. При диаметре нижнего обруча 1,5 м длина его оказалась 4,7 м. Ну а выше 4,2 м, 3,7 м, 3,0 м, 2,4 м, то есть проволоки хватило на 6 обручей. Придется ее докупать. А может тогда сделать просто турнюр на попу и несколько обручей понизу? Ладно, буду пока рисовать эскизы и вымерять. Тем более, что спереди желательно сделать выемку без обручей — проще будет танцевать, да и ходить… Обедать он пошел в виртхаус, хоть гранддама его и улещивала.

— У меня будет не просто обед, а деловая встреча, — объяснил Макс. — Вы позволите потом заглянуть ко мне Лизе — на полчаса?

— Только без ваших мужских глупостей, — строго сказала Олимпиада, хотя в глазах ее Максу почудились бесенята.

— Мы намереваемся сшить платье нового фасона, — приглушенным голосом сказал Городецкий. — Первый удачный экземпляр презентуем вам, Олимпиада Модестовна.

— Это то, на чем вы будете зарабатывать деньги? — приглушенно спросила и она.

— Да, — шепнул Макс и вышел за дверь.

На обед была в этот раз свиная рулька, с которой он еле управился. Девушки предусмотрительно взяли одну на двоих и тихонько посмеивались, глядя как он отдувается. Хорошо, что он ограничился поллитром пива… Оглядывая зал, Макс вдруг наткнулся на ненавидящий взгляд позавчерашнего приказчика. «Лучшее — враг хорошего, дружок», — подумал он и спросил у Лизы:

— Паренек вас больше не беспокоит?

— Отвадил его герр Дитер, — улыбнулась она.

— А о каких подарочках шла речь?

— Пфф! — презрительно сморщилась Лиза. — Подсунул раз грошовый платок с распродажи, который пришлось взять во избежание ссоры…

В комнате у Макса Лиза с любопытством огляделась и заключила:

— Чистенько у вас, Максим. Диван удобный. И мебель из красного дерева… А это та самая проволока? И как я должна ее перевязывать?

— Вот мой эскиз. Он вам понятен?

— Мы должны сделать такую кольчатую клетку? Ходить в ней, наверно, можно, а как садиться?

— При усаживании кольца легко соберутся вместе и беспокойства не причинят.

— Что-то верится с трудом…

— Сделаем, накинем сверху платье, подвигаетесь в нем и поверите. Но пока надо вас обмерить.

— Это ни к чему: свои размеры я знаю досконально.

— Тогда говорите, а я их проставлю на эскизе… Хорошо. Теперь вот еще что: сооружать платье мы ведь будем здесь, больше негде? Значит, нам надо заинтересовать Олимпиаду Модестовну. Давайте пообещаем ей такое же платье?

— Это можно, — согласилась Лиза. — Но материя пусть будет ее.

— Тогда пойдемте говорить с ней, а потом вы снимете с нее размеры…

Итогом оживленных переговоров с хозяйкой стало ее согласие на воскресную деятельность Макса и Лизы в его комнате — под надзором Маланьи. После ухода Лизы Городецкий малость полежал на диване, все еще переваривая плотный обед, но вскоре встал и подсел к столу: пора было составлять первую статью о цивилизации будущего. «Начну с железных дорог и конки», — решил он и взял из пачки бумаги первый лист, а также карандаш «Кохинур» и ластик (все купил еще позавчера, когда принялся за кроссворд). Были у него и гусиные перья с чернилами, но писать ими чисто он при первой пробе не научился.

Общую часть о перспективах железнодорожных перевозок в мире и России Макс накатал за час. Но вот перешел на прокладку конок в Москве и призадумался: ее холмистый рельеф для них не очень-то подходит. Где же тогда их прокладывать? А, пожалуй, вдоль Москвы-реки получится, по бережку: ровненько и уклон совсем небольшой. Но там фактически нет оживленного движения… Хм, нет так будет: если проложить конку от устья Яузы по Москворецкой, Кремлевской и Пречистенской набережным. Там мигом и магазины возникнут и увеселительные заведения! А на краю пустующих Лужников можно многолюдную ярмарку устроить и уж тогда конка эта будет через каждые пять минут вагоны подвозить! Решено, так и опишу и красок не пожалею… Вечером он как штык был на традиционной «спевке» у Надеждина и получил неожиданный втык:

— Где вы прочли про этот «стриптиз»? — сверкнул глазами Белинский. — Ни в Лондоне, ни в Париже нет такого развратного публичного танца!

— Публичного нет, а нелегальный есть, — парировал Макс. — В борделях Парижа девицы его танцуют: под музыку и у шеста. Очень будоражит, знаете ли!

— Вы что же там бывали?

— Бывал, — бодро соврал Городецкий. — С одним татарским мурзой, из Нижнего Новгорода.

— Где же подобный бордель находится? — спросил Надеждин.

— Прямо в Пале-Рояле, при ресторане «Провансальские братья», — сказал попаданец, интересовавшийся проституцией Парижа в 19 веке, когда писал своего «Петербургского пленника».

— Все равно, придется этот вопрос из крестословицы убрать, — скривился Надеждин. — Ценсор может придраться.

— Мамма мия! — воскликнул Городецкий. — Это же мне полтаблицы переделывать!

— Мы пошли вам навстречу, — улыбнулся Надеждин. — У нас в штате нашелся тот самый педант, которому в сласть подобное занятие. Думаю, он справится. Вы же первое время будете ему помогать.

— Это ж другое дело! — расцвел Макс. — Я сосредоточусь на своих рассказах о будущих чудесах и возможных московских прожектах. Вот, кстати, принес первый рассказ, о железных дорогах.

— Дайте сюда, почитаем. А почему написано карандашом? К тому же безграмотно, без ятей и еров?

— Уверяю вас, в будущем от этих архаизмов люди откажутся. Вам же все понятно в моем тексте?

— Понятно, но непривычно. Так почему карандашом?

— Мой почерк гусиным пером ужаснее карандашного, — совсем повесил голову Городецкий. — Потому я и привык писать карандашом.

— Все у вас не слава богу, — пробурчал Белинский.

— На самом деле ничего ужасного, — сказал вдруг Надеждин. — Зато идеи ваши очень интересны. Надо же, создать связку «конка-ярмарка»! Одно будет тянуть за собой другое, а в итоге все будут в выигрыше: купцы, промышленники и обыватели. Хоть к генерал-губернатору с такой идеей идти!

— Вот и сходите, — сказал Макс. — Соберите группу профессоров МГУ соответствующих факультетов, изложите проект более основательно, с цифрами расходов и возможных доходов, и добейтесь личной встречи у Голицына.

— А что? — задумался Надеждин. — Дмитрий Владимирович основной целью жизни своей принял обустройство Москвы после пожара и сделал уже очень много. Данный прожект может принести в казну много денег, да и удобств у горожан прибавится. Тем более что конки можно проложить и по главным улицам, пристегивая, где надо дополнительных лошадей. Я завтра же поговорю с профессорами физико-математического факультета Перевощиковым, Ловецким и Павловым: они у нас известные универсалы и неоднократно консультировали чиновников генерал-губернатора по использованию земель столицы. Что-то они мне скажут?

— Только мое имя лучше не упоминать, — спохватился Макс. — Сошлитесь на опыт Англии.

Глава десятая

Первый блин: красивый, но несъедобный

К воскресенью Городецкий приготовился: купил в достатке проволоки, а также портновский женский торс из папье-маше. Олимпиада Модестовна как правоверная христианка и общительная женщина отправилась в это утро на обедню, а Маланью оставила на хозяйстве, да для пригляда за «голубями». Лиза большой религиозностью не отличалась и, заглянув все же в церковь для приличия, явилась к 8 утра с корзиной, в которой была ткань для платья, а также ленты, тесемочки, завязочки и принадлежности для шитья.

— Начнем день с кофе, — безапелляционно заявил Максим. — Ты не против, Маланья?

— Знамо с кофею, батюшка, — ухмыльнулась баба, с которой у Городецкого уже сложились свойские отношения. — Сам варить будешь-то?

— Сам, сам.

Он достал стеклянную банку со спиртом, поболтал ее, покрутил фитиль, поджег его огнивом, поставил на банку железную решеточку и сверху джезву из бронзы с водой. Тотчас бросил зерна кофе в ручную мельницу, смолол их и засыпал в готовую закипеть воду. Довел до кипения пару раз и вуаля — кофе (ароматнейший, с большой пенкой!) готов. Усадив Лизу в излюбленное кресло Олимпиады Модестовны, налил ей в чашечку тончайшего фарфора чудную жидкость и спросил:

— Ликер, ма шери?

— Нет, нет, — затрясла головой девушка. — Просто с сахаром.

— Я хотел вдогон сливки с круассаном предложить… — замурлыкал бес.

— Н-ну, тогда да, — зарумянилась Лиза.

Оказавшись в его комнате, она всплеснула руками:

— Вы манекен даже купили? Очень хорошо: с ним у нас дело живо пойдет!

И оно пошло: Макс выгибал заранее рассчитанные и нарезанные проволочные полуовалы, а Лиза вязала на них широкие ленты по эскизу.