Испанская империя. Мировое господство династии Габсбургов. 1500–1700 гг.

То, что Карла избрали императором, неизбежно изменило отношение его испанских подданных. Это сильно повысило его престиж, открыло новые неожиданные горизонты, которые каталонцы – как результат того, что на тот момент он находился среди них, – вероятно, осознали первыми. Сам Карл менялся и, наконец, начинал обретать собственное лицо. Вероятно, у него установились более простые отношения с его каталонскими подданными, чем с крайне подозрительными кастильцами, и Барселона эти шесть месяцев упивалась положением столицы империи. Если иноземный правитель и имел очевидные недостатки, то теперь впереди, хотя и мельком, уже просматривались возможные преимущества.

Однако именно недостатки произвели наибольшее впечатление на кастильцев, когда Карл спешно проехал через Кастилию, чтобы в январе 1520 года отплыть в Англию и Германию. Если король Кастилии должен был стать еще и императором Священной империи, то для Кастилии это, вероятно, имело серьезные последствия. Во-первых, это влекло за собой длительные периоды королевского абсентеизма, во-вторых – неизбежное повышение налогов для финансирования возросших потребностей короля. Сразу же после объявления о избрании Карла послышались голоса протеста против его предстоящего отъезда. Протесты прозвучали из Толедо, которому, по причинам не до конца понятным, предстояло стать главным источником проблем на ближайшие два года. Почему-то именно в этом городе с наибольшей силой проявились все существовавшие в Кастилии конфликты и противоречия, делая его блестящим примером постоянной взаимосвязи локальных и общенациональных событий.

Подобно Кордове, Севилье и другим большим городам Кастилии и Андалусии, Толедо раздирала вражда знатных дворянских семейств, соперничество которых уходило корнями далеко в прошлое. Естественно, что в период гражданской войны XV века соперничающие семейства принадлежали к противоборствующим лагерям. Такое же положение сохранилось во время столкновений, последовавших за смертью Изабеллы. Толедо был поделен на две основные фракции: Айала под предводительством графа Фуэнсалида-и-Рибера, возглавляемую доном Хуаном де Риберой. Рибера в 1504 году поддержали Фердинанда, в то время как Айала связали свою судьбу с эрцгерцогом Филиппом. После его приезда в Кастилию они получили должное вознаграждение в виде назначения Эрнандо де Авалоса на должность коррехидора в Херес де ла Фронтера, но после внезапной смерти Филиппа Авалос лишился этой должности. До 1516 года Рибера были на подъеме, но после смерти Фердинанда судьбы соперничающих семейств снова поменялись, и Сиснерос восстановил Авалоса в должности. Однако триумф фракции Айала оказался недолгим, поскольку она пала жертвой новой политической вражды, возникшей при режиме Сиснероса в 1516–1517 годах. Как бывшим сторонникам эрцгерцога Филиппа, Айала было логично ожидать, что после приезда в Испанию его сына Карла они останутся в фаворе, но отношения между группировкой Сиснероса и фламандскими советниками Карла были настолько плохи, что Шевре снял с должностей многих сторонников кардинала, включая злосчастного Эрнандо де Авалоса.

К 1519 году роли странным образом поменялись. Рибера, будучи давними союзниками Фердинанда против габсбургского преемника, теперь сами поддержали режим Шевре и стали преданными сторонниками династии, которой не доверяли прежде. Айала разочаровало отношение династии, изначально ими поддержанной, и они открыто встали на сторону антифламандской партии кастильских националистов, символом которой был кардинал Сиснерос.

Однако, несмотря на свою огромную важность, фамильные распри не могут до конца объяснить принципов формирования двух противоборствующих группировок – за или против императора, – которые теперь существовали в Кастилии. Эрнандо де Авалос, являвшийся реальным лидером клана Айала, нашел влиятельного союзника в лице другого кабальеро из Толедо, Хуана де Падилья, изначально принадлежавшего к соперничающей фракции Рибера и женатого на представительнице клана Мендоса – семейства, преданного Карлу. Падилья был человеком недовольным, озлобленным и считавшим себя обойденным при распределении милостей, и если сам он едва ли относился к тем, кто готов внезапно перейти от возмущения к действию, то его жена Мария Пачеко не отличалась подобной сдержанностью. Падилья и его друзья взяли на себя роль рупора всех недовольных в Кастилии. В ноябре 1519 года они разослали во все крупные города письма, указывая, что Карл провел гораздо больше времени в Арагонской короне, чем в Кастилии, и предложили созвать собрание муниципальных представителей. Предполагалось, что они предъявят Карлу определенные требования: он не должен уезжать за границу; не должен допускать вывоза денег из страны; иностранцы не должны назначаться на государственные должности в Испании.

В атмосфере надвигающегося кризиса Шевре и Гаттинара стали активнее продвигать свой план по отъезду Карла. Этот план предполагал созыв очередной сессии кортесов Кастилии, где они должны были проголосовать за дополнительную servicio. Субсидия в размере 600 000 дукатов, которую в 1518 году утвердила сессия кортесов в Вальядолиде, должна была покрыть период в три года, но деньги на поездку требовались императору прямо сейчас, поскольку тех сумм, что выделила Арангонская корона, не хватало. Однако советникам Карла не удалось подготовить общественное мнение Кастилии или смягчить оскорбленные чувства кастильцев с помощью тактических уступок. Они надеялись ослабить оппозицию и, пренебрегая прецедентами, собрать кортесы в Сантьяго – отдаленном городе, удобном только для Карла, который намеревался отплыть из соседнего порта Ла-Корунья. Кроме того, они настаивали, что procuradores кортесов должны иметь все полномочия. Само по себе это требование было не ново, поскольку в 1499 и в 1506 годах корона уже настаивала на этом. Однако с тех пор ее авторитет был подорван борьбой за престолонаследие, и оба требования только еще сильнее обозлили города. Когда 1 апреля 1520 года в Сантьяго открылась сессия кортесов, обнаружилось, что Саламанка наотрез отказалась выполнять королевский приказ, а другие города подготовили для своих procuradores секретные инструкции. Фактически, только Бургос, Гранада и Севилья, где в городских советах доминировали сторонники Карла, предоставили своим представителям всю полноту полномочий, которой требовала корона.

В proposition real (королевском предложении. – Пер.), зачитанном на открытии сессии епископом Палении Рисом де ла Мота, подробно освещалась тема империи, о которой он уже распространялся на сессии 1518 года, будучи епископом Бадахоса. В прошлый раз он уже объяснял, как империя обратилась к Испании за своим императором. И хотя он по-прежнему настаивал на универсализме империи и абсолютной необходимости отъезда Карла из Испании, теперь он, ссылаясь на императора, особенно отчетливо подчеркнул, что Испания является основой империи и что Карл вернется самое позднее в течение трех лет. Но даже идея об Испании как основе империи не смогла успокоить кортесы. Procuradores отказались поверить, что Карл когда-нибудь вернется, и большинство из них были не готовы одобрить субсидию, пока не будут рассмотрены их претензии. 10 апреля в надежде выиграть время, которое можно будет использовать, чтобы оказать персональное давление на каждого из procuradores, Гаттинара перенес сессию из Сантьяго в Ла-Корунью. Мера возымела некоторый успех, и большинство, в конце концов, одобрило субсидию, однако шесть городов по-прежнему упрямо отказывались это сделать. Получив то, что он хотел (хотя в действительности субсидия так и не была получена), Карл назначил регентом Адриана Утрехтского и 20 мая отбыл получать свое наследство. Но позади он оставил взбунтовавшуюся нацию.

Восстание комунерос, начавшееся в последнюю неделю мая 1520 года и продолжавшееся до поражения комунерос в битве при Вильяларе 23 апреля 1521 года, было запутанной историей, в которой недоставало сплоченности и сознания позитивной цели, но в которой в то же время отразилось, хотя и нечетко, глубокое недовольство и жгучее чувство национального возмущения. Это было, в первую очередь, движение против, а не за. И если комунерос вдохновляли какие-то конструктивные цели, то они состояли в сохранении прежней Кастилии, не затронутой опасными ветрами, с такой силой начинавшими дуть из-за границы. Несмотря на решимость историков XIX века представить это восстание как либеральное и демократическое, оно в основе своей было глубоко традиционалистским, как и требования, выдвигавшиеся самими комунерос. Восстание вспыхнуло, благодаря атаке на независимость кортесов, и желание восставших сохранить эту независимость придало ему, как минимум, отчасти характер конституционального движения. Но в их конституционных требованиях не было почти ничего радикального, кроме требования, что города должны иметь возможность собирать кортесы по своей инициативе каждые три года. Не было никаких попыток обеспечить кортесам законодательную власть, как и попыток усилить их за счет привлечения представителей новых городов. Главной заботой кортесов являлось сохранение традиционных прав, поэтому они сосредоточились на требовании, что procuradores должны оплачиваться городами, а не короной, и что им не могут приказывать являться с неограниченными полномочиями.

Таким образом, никто не пытался сделать кортесы Кастилии партнерами короны в работе по управлению страной, не говоря уже о продвижении идеи о кортесах, как возможном альтернативном правительстве. Какими бы радикальными ни были действия восставших по формированию революционной хунты, их намерения оставались консервативными. По сути дела, это движение носило оборонительный характер и было гневной реакцией на длительный период, в течение которого королевская власть, будь то Католические короли или кардинал Сиснерос, уничтожали многие традиционные вольности и прерогативы кастильских городов. Примечательно, что одно из требований, выдвинутых императору революционной хунтой в Тордесильясе 20 октября 1520 года, состояло в том, чтобы в будущем коррехидора, за исключением особых случаев, назначал сам город. Каким бы внезапным и полным ни был коллапс королевской власти в 1520 году, ясно, что с недавнего времени тяжелая рука правительства сильно придавила города.

Умеренный, по сути своей, характер конституционных требований восставших не давал оснований предполагать за этим восстанием ни каких-то глубоких чувств, ни насильственной формы, которую оно приняло. При всей важности недовольства муниципалитетов в глазах кастильского населения его существенно перевешивали другие проблемы, носившие более общий характер. Все знали, что король просил денег, и даже дважды на протяжении трех лет. Все знали, что иноземцы дочиста обирали страну, отправляя за рубеж корабли, груженные ценностями. Поведение фламандской свиты короля производило неизгладимое впечатление на всех, кто это видел, а на практике это были города Северной и Центральной Кастилии. Их чувства со всей решимостью высказал некий доминиканец, проводивший службу летом 1520 года в Вальядолиде: «В этом королевстве вы, ваше величество, истинный суверен и владетель. Но вы за деньги купили себе империю, которая не перейдет вашим наследникам. Вы довели это королевство до бедности, в которой оно пребывает, а ваши приспешники обогатились сверх всякой меры». Реальным толчком к восстанию стала жгучая ненависть к иноземцам и иноземному правлению, отбиравшему у страны ее богатства. Это национальное возмущение отразилось на требованиях революционной хунты, чтобы король жил в Кастилии, чтобы он не привозил никаких фламандцев, французов и других иностранцев, отдавая им посты в своем окружении, и чтобы все соответствовало обычаям «Католических суверенов, его дедушки и бабушки дона Фернандо и доньи Исабель».

Восставшим, видимо, не приходило в голову, что есть некоторое несоответствие между их страстным желанием вернуть дни Фердинанда и Изабеллы и стремлением ослабить жесткую хватку короны. Католические короли уже канули в историю как символы золотого века, который Кастилия всегда будет стремиться вернуть. Восставшие помнили набожность и мудрость Изабеллы, но не ее ревнивую заботу о расширении ее королевской власти. Они помнили «гарантию свободы», которую она им предоставила, но забыли об авторитарной подоплеке этой свободы. Сравнивая настоящее с идеализированным прошлым, когда Кастилия, управляемая истинно кастильскими суверенами, вершила великие дела, они подняли знамя восстания в прекрасной, но безнадежной попытке доказать самим себе, что, хотя все изменилось, жизнь может остаться прежней.

Поскольку восставшие с самого начала отстаивали цели, близкие значительной части населения, они обеспечили себе широкую поддержку, и поначалу казалось, что Кастилия забыла о жестком социальном расслоении внутри страны. Несмотря на то что в армии комунерос сражались и сельские труженики, в основе это было городское восстание, затронувшее поначалу города Северной Кастилии, которые первыми столкнулись с фламандскими приспешниками Карла. Но в самих городах движение поначалу, видимо, было всеобщим. Священники и монахи принимали в восстании самое активное участие, возможно, отчасти потому, что не доверяли новым идеям, идущим в Испанию из Фландрии и с севера. Многие представители городской знати и мелкого дворянства, как, например, Мальдонадос из Саламанки, тоже выказывали сочувствие восставшим. Гранды в основном вели себя крайне осторожно. Во многом симпатизируя стремлениям восставших, они, как герцог Инфантадо, предпочли занять выжидательную позицию, чтобы посмотреть, какой оборот примет драка, прежде чем принять чью-то сторону.

В городах движение началось с того, что население поднялось против королевских чиновников. Коррехидоры вынуждены были бежать, спасая свою жизнь. Затем горожане стали обращаться к представителям местных уважаемых семей с просьбой возглавить их. Так было в Толедо, где королевскую администрацию заменили общественной, которую возглавили Педро Ласо де ла Вега и Хуан де Падилья. Летом 1520 года примеру Толедо последовали другие города, учредив у себя общественное правление. Чрезвычайно важно было скоординировать действия этих общин, но традиционное соперничество между кастильскими городами сильно усложняло задачу, и, когда в июле лидеры Толедо собрали в Авиле конгресс представителей комунерос, туда приехали только представители Сеговии, Саламанки и Торо. Но в тот момент, когда энтузиазм восставших, видимо, начал таять, Падилья и его друзья отдали приказ напасть на Сеговию, и Адриан Утрехтский вместе с его регентским советом оказался у них в руках. Не в силах выбить восставших из города, королевские войска, желая раздобыть пушки для осады, двинулись в сторону Медина-дель-Кампо, где хранился большой арсенал оружия. Однако там их встретило ожесточенное сопротивление горожан. Во время уличных боев несколько домов загорелось, и пожар охватил значительную часть города, которая выгорела дотла.

Пожар в Медина-дель-Кампо, случившийся 21 августа 1520 года, изменил ситуацию в Кастилии. Разрушение крупнейшего финансового и коммерческого центра страны всколыхнуло волну негодования, впервые затронувшую города юга, что привело в ряды комунерос Хаэн и подтолкнуло другие города севера направить своих представителей в Хунту, сидевшую в Авиле. Однако это новое единение комунерос было всего лишь следствием очередного всплеска возмущения. Фундаментальная проблема выработки общей программы оставалась нерешенной, и именно в попытке решить эту проблему лидеры Хунты обратились к еще одному источнику власти, потенциально более высокому, чем Адриан Утрехтский, – к королеве Хуане Безумной. Если бы они смогли добиться от нее письменного признания законности своего дела, их победа была бы полной. В сентябре Падилье удалось добиться от королевы определенного сочувствия к целям Хунты, но она упрямо отказывалась подписывать какие-либо документы. Несмотря на то что вскоре после этого Адриана и его совет изгнали из Вальядолида, и Хунта готовилась взять на себя управление Кастилией, Падилья больше ничего не добился.

А в Нидерландах советники императора, которых уже отвлекали проблемы с Лютером, после долгих споров решили, что следует пойти на определенные уступки. Они согласились прекратить дальнейшее назначение иностранцев на государственные посты в Кастилии. Кроме того, они решили связать двух наиболее влиятельных грандов – адмирала и коннетабля Кастилии – с правительством регента Адриана Утрехтского. Попытка вернуть крупную знать на стезю активной лояльности Карлу оказалась очень своевременной. После встреч с Хуаной осенью 1520 года в движении комунерос стали возникать проблемы. Фламандцы теперь были далеко, Адриан оказался в худшем случае бледной копией Шевре, а время и расстояния начинали притуплять возмущение, служившее импульсом к восстанию. В городах оно быстро деградировало, скатываясь к гражданскому противостоянию между традиционными врагами, а в самой Хунте комунерос, где относительно дальнейших шагов мнения разделились, власть перешла в руки экстремистов. Теперь начали раздаваться голоса против власти богатых и знатных. Движение, которое начиналось как национальное восстание против иноземного режима, стало приобретать определенные черты социальной революции.

Это не могло не сказаться на поведении знати, чье молчаливое согласие, если не активная поддержка, могло продолжаться только в случае, если бы восстание добилось продолжительного успеха. Опасности, грозившие аристократии в любой широкомасштабной революции, уже на тот момент живо проиллюстрировали события в Валенсии. В этой части Испании, странным образом оторванной от событий в Кастилии, разворачивалась своя революционная драма. В Валенсии недовольство начало разгораться уже летом 1519 года, пока Карл был в Барселоне. На этот раз оно не имело ничего общего с поведением фламандцев, о которых валенсийцы ничего не знали. В действительности если и была какая-то причина для политического недовольства, то она лежала в отсутствии, а не присутствии короля и его двора. Однако главный мотив беспорядков был не политическим, а социальным. Одновременно с этим был дан приказ раздать оружие гильдиям на случай возможных рейдов турецких галер на валенсийский берег. В этот момент летом 1519 года в городе Валенсия вспыхнула эпидемия чумы, которую один из проповедников в кафедральном соборе назвал карой Господней за царившую в городе безнравственность. Если это было так, то казалось особенно несправедливым, что самые аморальные из всех – знать и богачи – могли избежать наказания, сбежав из города. Пока эмоции разгорались, все, кто сидел в администрации, сбежали, и вооруженные ремесленники из гильдий, собравшись в Germania (братство), захватили власть в городе, а затем начали распространять ее на сельскую местность. Это было городское движение – движение буржуазии среднего достатка: ткачей, прядильщиков, ремесленников, и в первые месяцы его возглавлял живший в Валенсии каталонский ткач Хуан Ллоренс, который надеялся сделать Валенсию республикой наподобие Венеции. Однако экстремисты и их лидер Висенс Перес перехватили контроль над движением из рук Ллоренса (который вскоре после этого умер) и повернули его против знати и ее мавританских вассалов, которых они начали насильственно крестить.

Таким образом, когда восстание комунерос в Кастилии только разгоралось, мятежное валенсийское братство (Germania) уже представляло собой радикальное социальное движение. Несмотря на то что после смерти Ллоренса его цели стали на удивление неопределенными, оно, безусловно, представляло серьезную угрозу для аристократической власти и всего иерархического порядка. Трудно определить, какое влияние это оказало на аристократию других частей Испании, но примечательно, что арагонская знать, оказавшаяся в неприятной близости к событиям в Валенсии, не выказывала симпатий делу комунерос. Кроме того, есть признаки того, что события в Валенсии имели более широкое влияние. Например, в Мурсии дон Педро Фахардо, первый маркиз де Велес, чей бывший воспитатель, великий гуманист Пьетро Мартире, прислал ему язвительную характеристику поведения фламандцев, сначала поддержал комунерос. Но когда восстание в Мурсии попало под влияние экстремистов из валенсийского братства, лос Велес благоразумно изменил свое мнение и поднял свои собственные силы против валенсийских бунтовщиков.

По мере того как поведение кастильской знати, на которое повлияли либо события в Валенсии, либо растущий радикализм движения у нее дома, постепенно изменялось от симпатии к строгому нейтралитету или открытой враждебности, заявления и действия коммунерос, в свою очередь, становились все более антиаристократическими. Зимой 1520 года и ранней весной 1521 года, после того как экстремистская фракция под предводительством Гонсало де Леона, обойдя Ласо де ла Вега и его умеренных, захватила лидерство в Хунте, восстание комунерос начало превращаться в борьбу против знати. Города, находившиеся в сеньориальной юрисдикции, как Нахера и Дуэньяс, отказывались подчиняться своим сеньорам. Своей наивысшей точки антиаристократические настроения достигли 10 апреля 1521 года, когда Хунта сделала заявление, что дальнейшая борьба будет сопровождаться «огнем, мечом и кровью», направленными против «грандов, кабальеро и других врагов королевства». Таким образом, восстание комунерос превратилось в социальную революцию.

И как таковая, потерпело поражение. Оно лишилось поддержки аристократов, необходимой для достижения какого-либо длительного успеха, и оттолкнуло от себя более умеренных восставших, которые перестали поддерживать Хунту. Зимой Адриану Утрехтскому и его советникам удалось вернуть Бургос в лагерь роялистов, и по мере того как распространялся страх перед социальными потрясениями, города Кастилии и Андалусии один за другим начали следовать примеру Бургоса. Однако комунерос в некоторой степени компенсировали эти потери за счет примкнувшего к ним обиженного аристократа дона Педро Хирона и решительной поддержки епископа Саморы Антонио де Акунья, который пришел им на помощь со своей личной армией из двух с лишним тысяч бойцов. Акунья был последним в Кастилии прелатом-воином и самым удивительным из них. Член семейства Акунья, одного из наиболее знатных домов Центральной Кастилии, он пользовался благосклонностью Фердананда и Изабеллы, которые сделали его своим дипломатическим представителем в Риме. После смерти Изабеллы он оставил Фердинанда и перешел к Филиппу, но оставался в Риме до 1507 года, когда убедил папу Юлия II назначить его епископом Саморы, пообещав, что будет делать все возможное для продвижения интересов папства в Кастилии. Когда Совет Кастилии стал возражать против его назначения, Акунья захватил свою епархию силой и успешно удерживал ее против попыток алькальда Саморы Родриго Ронкильо изгнать его. Несмотря на то что ему удалось вернуть себе расположение Фердинанда и получить королевское одобрение своего назначения, у него никогда не было полной уверенности в своей власти над епархией. Самора была полем бесконечной борьбы группировок, которая перетекла в борьбу комунерос, когда Акунья, изгнанный из Саморы своими врагами, встал во главе саморских восставших, а его неумолимый враг алькальд Ронкильо стал одним из ведущих военачальников роялистов. В начале 1521 года Акунья провел свои войска по северу Кастилии, присоединился к военному совету комунерос в Вальядолиде и организовал несколько энергичных рейдов по сельской местности. Затем ему пришло в голову идти на Толедо, где он склонил жителей объявить его архиепископом вместо недавно скончавшегося Гийома де Круа.

Однако новые успехи комунерос под руководством свирепого епископа Саморы оказались не более чем временным явлением. Армия комунерос, состоявшая из местной милиции, сельских работников и горстки мелких дворян, не могла противостоять королевским войскам, двигавшимся на юг под предводительством коннетабля Кастилии. 21 апреля 1521 года две армии встретились в полях Вильялар в окрестностях Торо. Пехота комунерос оказала довольно слабое сопротивление, основная часть армии в замешательстве рассеялась, а Падилья и лидер комунерос из Сеговии попали в плен и уже на следующий день были казнены.

Теперь восстание комунерос практически подошло к концу. Толедо – первый из восставших городов Кастилии – сдался последним, благодаря героизму и решимости вдовы Падильи Марии Пачеко. Епископ Саморы тайно бежал, чтобы примкнуть к французским войскам, которые в тот момент вторглись в Наварру, но по дороге был схвачен и заточен в крепость в Саламанке. Там через пять лет его жизнь пришла к концу, такому же бурному, как и его жизнь. При попытке бежать он убил своего тюремщика, и Карл V отправил расследовать этот случай его старого врага алькальда Ронкильо. Ронкильо, проигнорировав его духовный сан, который в данном случае на удивление не соответствовал характеру его обладателя, приговорил Акунью к пыткам и гарроте. Тело епископа выставили на одной из башен Саламанки как грозное предупреждение, не имевшее особого смысла, поскольку открытое неповиновение королю и его министрам уже осталось в прошлом. После поражения в Вильяларе восставшие разбежались, а знать и дворяне, замешанные в беспорядках, воспользовались вторжением французов в Наварру как удобной возможностью продемонстрировать свою преданность короне. Восстание в Валенсии тоже потерпело поражение. Перес был разбит в октябре в окрестностях города Валенсия, а затем схвачен и в марте 1522 года казнен. Когда 16 июля 1522 года Карл сошел на берег в Сантандере, он вернулся в Испанию, где снова установился мир. К октябрю он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы объявить комунерос всеобщее помилование, хотя около трех сотен бунтовщиков особым приказом были исключены из числа помилованных. Власть короны возобладала, и король вернулся в подавленную запуганную Кастилию полновластным хозяином. Но на этот раз он был осторожен и прибыл в сопровождении 4000 немецких солдат.

Имперская судьба

Поражение комунерос и валенсийского братства сыграло решающую роль в определении будущего Испании. Оно означало, что Габсбурги прочно утвердились и в Арагонской короне (где каталонцы и арагонцы в любом случае не смогли прийти на помощь валенсийцам), и в Кастилии, где прежде они встречали сопротивление или как минимум были неохотно приняты аристократией и городами. Победа роялистов завершила в истории Кастилии главу, начавшуюся со смерти Изабеллы в 1504 году. В течение прошедших семнадцати лет подвергались опасности все главные достижения Католических королей: объединение корон, ограничение влияния аристократии, утверждение королевской власти во всей стране. Победа сторонников Карла в Вильяларе окончательно закрепила эти достижения. С тех пор в Кастилии больше не было восстаний против власти короны.

Помимо очевидных плюсов, которые дало Кастилии восстановление твердой власти, следует отметить и другие последствия поражения комунерос, более сложные для оценки. Восстание 1520–1521 годов, хотя и было номинально восстанием против непопулярного иноземного правления, во многом носило черты гражданской войны и, как все гражданские войны, оставило после себя глубокие шрамы. Фамильные распри и вендетты, временно утихшие после восстановления королевской власти, вовсе не исчезли из политической жизни Кастилии. Традиционная вражда продолжала передаваться из поколения в поколение и, хотя семьи комунерос и антикомунерос больше не могли вступать в открытые столкновения, свою тайную жажду мести они несли ко двору новой династии, где продолжали борьбу за власть в коридорах и залах заседаний.

Трудно определить, насколько глубоким было идеологическое содержание этой борьбы, но есть признаки, что такие семьи комунерос, как Сапата, продолжали считать себя хранителями той пламенной националистической традиции, которая потерпела поражение в Вильяларе. Для Карла эта победа стала чем-то большим, чем триумф короны над ее традиционными врагами, или победа сил порядка над силами анархии. Она представляла собой кратковременный триумф Европы над Кастилией.

Комунерос сражались за спасение Кастилии от режима, характер и политика которого угрожали чувству ее национальной идентичности, с таким трудом обретенному всего одно поколение назад. Их поражение означало прочное установление иноземной династии с иноземной программой, угрожавшей растворить Кастилию в куда более обширном океане мировой империи. Имперская традиция была чужда средневековой Испании, и имперский настрой Карла V не встретил сочувственного ответа в широких слоях кастильского населения. Фердинанд, отстаивая интересы Арагонской короны, уже втянул Кастилию в крупные европейские предприятия, теперь с Карлом V в Кастилию хлынула новая волна европейских идей, предубеждений и ценностей, многие из которых ей трудно было принять. Признаки изменений виднелись повсюду. Уже в 1516 году бургундский орден Золотого руна расширили, чтобы предоставить десять мест испанцам, и в 1519 году Карл провел в Барселоне первую испанскую инвеституру. В 1548 году традиционный церемониал кастильских королей, к великой печали герцога Альбы, заменили церемониалом бургундского дома, а королевский двор преобразили по образцу бургундского. Эти изменения символизировали более тесную связь Кастилии с внешним миром, которую и подразумевало воцарение Карла Гентского на испанском троне.

Несмотря на сильные антиимперские настроения Кастилии, в кастильском обществе имелись определенные круги, готовые с радостью принять иноземные идеи. В период царствования Фердинанда и Изабеллы двор и университеты были открыты для иноземных веяний, и испанский гуманизм развивался под влиянием идей как из Италии, так и из Фландрии. Точно так же и религия в Испании вдохновлялась духовными веяниями из Нидерландов. В течение 1520-х годов испанская публика, которая в предыдущие десятилетия с таким энтузиазмом воспринимала труды нидерландских мистиков, теперь с не меньшим энтузиазмом обратилась к трудам величайшего из всех представителей нидерландского пиетизма Дезидерия Эразма.

Проникновение учения Эразма в Испанию является одним из самых примечательных событий в истории Испании XVI века. Ни в одной другой стране Европы сочинения Эразма не пользовались такой популярностью и не получили такого широкого распространения. В 1526 году «Энхиридион» появился в испанском переводе, и переводчик с гордостью написал автору: «Теперь у всех при дворе императора, в городах, церквях, монастырях и даже в придорожных тавернах есть „Энхиридион“ Эразма. До этого только немногие ученые могли читать его на латыни и не всегда его понимали. Теперь в Испании его читают люди любого звания, и, благодаря этой книге, те, кто раньше никогда не слышал об Эразме, теперь знают его». Огромную популярность Эразма в Испании, достигшую пика между 1527 и 1530 годами, вероятно, можно приписать значительному количеству конверсо в испанском обществе. Естественно, что этих «новых христиан», недавно перешедших из иудаизма, привлекала религия, не уделявшая большого внимания формальной обрядовой стороне и делавшая акцент на моральную и мистическую сторону христианства. Но, помимо привлекательности для конверсо, доктрина Эразма обладала потенциальной привлекательностью, которой обладал для испанцев север. Север, который теперь дал Испании ее короля.

Поскольку в 1520-х годах императорский двор тоже разделял взгляды Эразма, находя в его универсализме ценное подкрепление имперской идеи, естественно, что между некоторыми ведущими испанскими интеллектуалами и режимом Карла возникла определенная духовная связь. Такие приверженцы Эразмова гуманизма, как Луис Вивес и Хуан де Вальдес, поддерживали тесные контакты с соратниками императора или занимали посты в императорской канцелярии. Эти люди видели в правлении Карла возможность установления всеобщего мира, который Эразм считал необходимым условием для долгожданного духовного обновления христианского мира.

Однако было бы абсурдом полагать, что идеи Эразма примирили широкие массы кастильцев с имперским режимом и имперской миссией. И дело не только в том, что само учение Эразма вскоре зачахло в более суровом религиозном климате, установившемся после 1530 года, но даже в дни его наибольшего влияния имперские идеи привлекали лишь избранное меньшинство. Например, чрезвычайно влиятельный секретарь императора Франсиско де лос Кобос не знал латыни, никогда не проявлял интереса к интеллектуальным течениям своего времени и всегда демонстрировал отсутствие энтузиазма в отношении всей концепции империи.

В целом Кастилия пришла к примирению с режимом Карла V по другим, менее интеллектуальным причинам. Император нанимал к себе на службу все больше испанцев и с годами начал испытывать глубокую симпатию к земле и людям Кастилии. Эта симпатия была настолько сильной, что, в конце концов, именно Кастилия стала его последним пристанищем. В то же время кастильцы начали находить в доктрине империи черты, которые пришлись им по душе. Завоевание Кортесом Мексики, завершившееся за несколько месяцев до поражения восстания комунерос, открывало неограниченные возможности, которые быстро оценил сам Кортес. В своем втором письме к императору от 30 октября 1520 года он писал, что вновь открытая территория настолько велика и значима, что с учетом этого нового владения Карл мог бы присвоить себе новый императорский титул, такой же законный, как его нынешний титул императора Германии. Несмотря на то что ни Карл, ни его преемники не стали по совету Кортеса называться императорами Индий, факт остается фактом: в Западном полушарии появилась новая империя, и существование этой империи позволяло кастильскому национализму расширить свои границы и стремиться к мировой гегемонии, к чему вполне естественно располагало владение огромными заморскими территориями. Как следствие, был с легкостью сделан переход от средневековой концепции империи, казавшейся кастильцам малопривлекательной, к концепции кастильской гегемонии под властью правителя, который уже являлся самым могущественным сувереном в христианском мире. Но даже самый примитивный национализм невозможен без миссии, и она тоже оказалась под рукой в виде двойной задачи, стоявшей перед Карлом как императором: во-первых, защита христианского мира от турок, во-вторых, сохранение единства христианства перед лицом новой лютеранской ереси. Таким образом, имея и миссию, и лидера, кастильский национализм, потерпевший поражение в Вильяларе, подобно фениксу восстал из пепла навстречу блестящим возможностям новой имперской эры. Однако к его воскрешению примешивалась определенная ирония, поскольку в Вильяларе потерпело поражение еще кое-что, что не воскресло вместе с ним, – кастильская свобода, сломленная и беззащитная перед лицом восстановленной королевской власти.

Глава 5. Управление и экономика в период царствования Карла V

Теория и практика империи

Император Карл V правил Испанией под именем короля Карла I с 1517 по 1556 год, когда он отрекся от престола в пользу своего сына Филиппа. Из сорока лет в качестве короля в самой Испании он провел меньше шестнадцати. Эти шестнадцать лет состояли из одного периода длиной в семь лет и пяти более коротких визитов:

сентябрь 1517 – май 1520

июль 1522 – июль 1529

апрель 1533 – апрель 1535

декабрь 1536 – весна 1538

июль 1538 – ноябрь 1539

ноябрь 1541 – май 1543

После 1543 года его не видели в Испании до сентября 1556-го, когда он, отказавшись от престола, вернулся, чтобы удалиться в маленький дворец, расположенный на территории монастыря Юсте. Здесь он и умер в сентябре 1558 года.

В списке визитов Карла в Испанию скрыт один из важнейших ключей к пониманию характера его империи и хода испанской истории в годы его правления. Опасения комунерос в значительной степени подтвердились: первый испанский суверен из династии Габсбургов был отсутствующим королем. Более того, он был королем, имевшим множество других обязательств и всегда считавшим, что интересы его империи выше национальных интересов Испании. Несмотря на большую и постоянно растущую важность Испании в общем балансе империи Карла, она при любом конфликте интересов оказывалась на втором месте, уступая первенство престижу и власти империи, что с трудом воспринималось большинством испанцев.

Вынужденный абсентеизм Карла, большое число его владений и многочисленные обязательства, – все это создавало множество проблем, решение которых требовалось каким-то образом находить. Одним из самых неотложных был вопрос о том, кто будет править Испанией во время частых отлучек короля. Более сложным был вопрос, каков статус Испании и каковы ее обязательства в отношении других территорий, составлявших имперское наследие. Какими бы ни были ответы, они неизбежно подразумевали необходимость административных и налоговых изменений, которые, в свою очередь, влияли на всю структуру испанского общества и испанской экономики.

Во время самого долгого пребывания Карла в Испании с 1522 по 1529 год роль его главного советника исполнял, по крайней мере номинально, верховный канцлер императора пьемонтец Меркурино Гаттинара. Однако как верховный канцлер Гаттинара, естественно, сопровождал императора в его поездках, являясь, в частности, его главным советником в вопросах внешней политики. Восстание комунерос ясно дало понять, что Испанией нельзя руководить откуда-то извне. Но королева Хуана, очевидно, не годилась даже для того, чтобы номинально взять на себя управление страной в отсутствие сына. Однако в 1526 году Карл женился на своей кузине Изабелле, дочери Эммануэля Португальского. Этот брак, ставший логическим продолжением политики, проводимой Католическими королями для обеспечения более тесной связи Кастилии и Португалии, уже на следующий год подарил Карлу сына Филиппа. Кроме того, в лице Изабеллы он дал ему идеальную императрицу, которая вплоть до своей ранней смерти в 1539 году исполняла обязанности регентши в отсутствие Карла.

Впрочем, реальное управление Испанией в течение двадцати с лишним лет находилось в руках человека скромного происхождения, уроженца андалузского города Убеда, Франсиско де лос Кобос. Поначалу Кобос, пользуясь покровительством секретаря королевы Эрнандо де Сафра, обеспечил себе должность в королевском секретариате. Затем он медленно, но верно поднимался по служебной лестнице в администрации Фердинанда, однако в 1516 году после смерти Фердинанда принял определяющее для своей карьеры решение и уехал из Испании во Фландрию. Знающий и исключительно трудолюбивый человек, он, как никто другой, славился своей доброжелательностью и чувством юмора. Приехав во Фландрию с рекомендациями от Сиснероса и дополнительным преимуществом, заключавшимся в том, что был одним из немногих испанских королевских чиновников, не имевшим ни капли еврейской крови, он, благодаря своему обыкновению угождать влиятельным людям, смог добиться расположения Шевре, который назначил его секретарем к королю. С этого момента его будущность была предопределена. Когда Карл вернулся в Испанию, опыт Кобоса в различных сферах управления Кастилией сослужил ему добрую службу. А то, что он уверенно завоевывал расположение короля, все более очевидно делало его соперником верховного канцлера Гаттинары. 1523 год отмечен борьбой между этими двумя людьми за контроль над государственной машиной – борьбой, в которой к моменту смерти Гаттинары в 1530 году Кобос уже фактически победил. С 1529 по 1533 год Кобос путешествовал за границей с императором, исполняя роль его главного советника вместе с Николя Перрено де Гранвилем. Но затем его знания в области финансов и, возможно, несколько прохладное отношение к имперской политике побудили Кобоса остаться в Испании, где он пользовался огромной властью и влиянием до самой своей смерти в 1547 году.

Под мягким руководством Кобоса управление Испанией шло гладко, и могло создаться впечатление, что в течение двадцати или тридцати лет внутри страны ничего не происходило. Страшные грозы, бушевавшие в 1520–1521 годах, умчались прочь. Почти неестественное спокойствие воцарилось в политической жизни Кастилии, где повторяющиеся жалобы кортесов по поводу длительного отсутствия императора и тяжелого бремени расходов на его имперскую политику стали практически единственными внешними признаками серьезного беспокойства о будущем, которое когда-то вдохновило восстание комунерос.

В то время как спокойствие в стране, уставшей от гражданской войны, можно отчасти приписать искусному правлению Кобоса, не меньшую роль в этом играл статичный по своей сути характер политики Карла V. Его империя состояла из целого ряда наследственных владений – габсбургских, бургундских и испанских, – полученных этой династией в разные периоды и управлявшихся ею в зависимости от условий, отличавших одну страну от другой. Представление Карла о его многочисленных, разбросанных далеко друг от друга территориях было патримониальным. Каждую из этих территорий он считал независимым от других образованием, управлявшимся традиционным для него способом согласно его традиционным законам. Тот факт, что теперь эта территория являлась одной из многих частей, управляемых одним сувереном, не казался ему существенным. И надо сказать, что своим поведением его территории способствовали укреплению такого представления. Ни одна из них не хотела считать, что она имеет второстепенное значение только потому, что ее король является еще и императором Священной Римской империи и правителем других государств. Например, Испания в сентябре 1519 года взяла с Карла следующее обещание: «То, что титул императора ставится впереди титула короля Испании, ни в коем случае нельзя понимать как факт, ставящий под сомнение свободы и привилегии ее королевств».

Таким образом, связи между различными территориями, принадлежащими Карлу, по своему характеру напоминали связи между территориями, составлявшими средневековую федерацию Арагонской короны. Каждая продолжала пользоваться своими законами и свободами, и любое изменение этих законов с целью привести конституционные системы различных территорий к большему единообразию воспринималось бы как нарушение наследственных обязательств суверена перед его подданными. Этот традиционный взгляд хорошо выразил один из юристов XVII века: «Королевства должны управляться так, словно король их всех является королем только каждого отдельного из них». Суверен всех королевств оставался, прежде всего, королем каждого, и от него ждали – в наивном пренебрежении любыми возможными препятствиями, налагаемыми пространством и временем, – что он будет вести себя согласно этому принципу. Для арагонцев Карл был королем Арагона, для кастильцев – королем Кастилии, для фламандцев – графом Фландрии. И если иногда они позволяли себе испытывать определенное чувство гордости тем, что их король правит еще и многими другими территориями, то обычно его перевешивало раздражение, вызванное требованиями этих других территорий и, следовательно, пренебрежение их интересами.

Из концепции империи Карла, как простого объединения территорий, почти случайно связанных одним сувереном, вытекали важные следствия. Во-первых, она вела к «замораживанию» различных конституционных систем на этих территориях. Каждая внимательно отслеживала реальные или мнимые угрозы своему традиционному статусу, и это, в свою очередь, подавляло появление любых институциональных структур империи как единого целого, что, вероятно, понравилось бы Гаттинаре, но о чем сам Карл никогда не думал. Во-вторых, это препятствовало возникновению более тесных связей между территориями по экономическим или политическим причинам, что со временем помогло бы создать чувство принадлежности к империи, как к общему делу. В отсутствие этого чувства владения Карла продолжали мыслить исключительно в терминах своих собственных интересов и негодовать по поводу участия в войнах, которые мало их затрагивали или не затрагивали вовсе.

Что касается Кастилии, то многие аспекты политики Карла резко отличались от традиционной политики, которую проводили его предшественники. Его вражда с королем Франции и война против протестантских принцев Германии не имели ничего общего с продвижением кастильских интересов и едва ли оправдывали использование кастильской живой силы и трату кастильских денег. Даже его итальянская политика, кульминацией которой стал захват герцогства Миланского и установление на полуострове испанского доминирования, подвергалась суровой критике со стороны таких кастильцев, как кардинал и архиепископ Толедо Хуан Тавера, сравнивавший правление Карла с временами Фердинанда, Изабеллы и Сиснероса. Для Таверы и его друзей вовлечение Испании в итальянские дела было продолжением «арагонской» внешней политики Фердинанда и втягиванием ее в европейские конфликты, тогда как интересы Кастилии требовали мира в Европе и продолжения крестового похода против неверных на берегах Африки. Не менее «кастильский», но более реалистичный герцог Альба понимал стратегическую важность Италии для сохранения контроля над одной из главных сфер интересов Кастилии, а именно бассейна Западного Средиземноморья, которому все сильнее угрожало наступление турок.

Растущая турецкая угроза в Западном Средиземноморье действительно имела существенное влияние на характер развития Испании XVI века. Европа Карла V оказалась перед лицом мощного государства, созданного специально для войны, государства, обладавшего и денежными, и людскими ресурсами имперского масштаба. Угроза для Испании была очевидна. Ее побережья оставались не защищенными от нападения, поставки зерна из Сицилии с легкостью могли быть перекрыты, а значительная доля мавританского населения являлась потенциальным подрывным элементом, имевшим прекрасную возможность пособничать нападению Османов на испанскую землю. Таким образом, Испания, находившаяся на передовой линии, являлась естественным бастионом Европы на пути турецкой атаки. Государства Арагонской короны были слишком слабы, чтобы отразить турецкую атаку, да и Кастилии тоже требовалась оборонительная линия за пределами ее собственных границ. Императорский титул Карла мог обеспечить все это. Для защиты Италии и Сицилии и, следовательно, самой Испании от нападения турок он мог привлечь финансовые и военные ресурсы своих многочисленных владений, морские силы своих союзников-генуэзцев и займы германских банкиров. Какими бы слабыми ни были связи между его владениями, они определенно могли сформировать достаточно плотный заслон, чтобы остановить дальнейшее наступление турок и обеспечить ресурсы для успешной обороны, которые эти территории не смогли бы обеспечить себе сами.

Однако то, что владения Карла занимали полконтинента, имело для Испании ряд недостатков. И в частности, тот, что он был слишком занят проблемами Германии и войнами с Францией, чтобы последовательно проводить наступательную политику в отношении державы Османов. Захват Туниса в 1535 году так и остался отдельным инцидентом, и, в конце концов, средиземноморская политика Карла стала ограничиваться только ожиданием. Кастильские и арагонские подданные Карла ясно видели, что императорский титул их правителя оборачивался постоянными обязательствами, заставлявшими его часто отклоняться от строго средиземноморской политики и требовать от них приносить значительные и продолжительные жертвы ради целей, казавшихся им далекими и ненужными. Но правда и то, что в период царствования Карла V и его преемника Испания наслаждалась бесценной благодатью мира на своей земле, тогда как значительные области Европы стали театром нескончаемых войн. Но хотя Испания избежала ужасов войны, она, и в особенности Кастилия, почти постоянно пребывала в состоянии боевой готовности, участвуя в войнах иногда за себя, но столь же часто за других. Карл непрерывно настаивал, что эти войны в конечном счете обернутся выгодой для его испанских подданных, и ему удалось заставить многих кастильцев отождествлять себя и свою страну с его крестовым походом против турок и еретиков. Поддерживая в Кастилии традицию крестовых походов и придавая ей новые цели и направления, он, несомненно, следовал этой психологической потребности. Но цена была высокой, поскольку бесконечное продление крестового похода предполагало продление архаичной социальной организации, характерной для общества крестоносцев. Кроме того, это означало, что институты и экономика Испании XVI века, как и ее империя в целом, складывались и изменялись на мрачном фоне непрекращающейся войны.

Структура империи

Если доминирующей темой в истории Испании при Карле V была война, то второй по значимости можно считать бюрократизацию. Чтобы управлять Испанией и ее заморскими владениями и мобилизовывать ее ресурсы для ведения войны, требовалось большое количество чиновников. Карл был и до конца оставался правителем старого типа, которому нравилось лично вести в бой свои армии и лично править своими подданными. Но чисто физические проблемы, связанные с управлением огромными территориями, разбросанными на огромных расстояниях, требовали новых бюрократических методов и административных процедур, которые постепенно заменили бы управление с помощью устных приказов на управление с помощью письменных инструкций, то есть на управление с помощью бумаг. Уже в царствование Филиппа II казалось немыслимым, что Карл V однажды, попросив подать ему перо и чернила, обнаружил, что во дворце их попросту нет. Замена короля-воина Карла V на Филиппа II, проводившего свой рабочий день за письменным столом в окружении кипы документов, ярко символизирует трансформацию Испанской империи времен конкистодоров в империю гражданских служащих.

Характер и время этой трансформации определялись конституционными особенностями испанских королевств, завоеванием империи в Америке и требованиями войны. Уже к 1522 году стало ясно, что существующая система управления не соответствует требованиям, которые предъявляет к ней новое время, и верховный канцлер Гаттинара задумался о рационализации и улучшении испанской государственной машины. С 1522 по 1524 год он реформировал Совет Кастилии, создал Совет по финансам, реорганизовал управление Наваррой и учредил Совет Индий. Эти реформы создали модель управления испанской монархии, действовавшую на протяжении всего XVI столетия. В 1555 году они были дополнены выведением итальянских дел из ведения Совета Арагона и созданием специального Совета Италии, но в остальном система осталась без изменений.

По своей сути это была система согласований, соответствовавшая принципам, заложенным еще при Фердинанде и Изабелле (см. схему 3). Такая система хорошо подходила для специфических нужд такой разбросанной географически и разнообразной конституционально империи, как Испания. Очевидно, что эффективная система управления для испанской монархии должна была учитывать и длительные отлучки императора из его испанских владений, и настоятельное требование этих владений в отношении скрупулезного сохранения их законов и обычаев. В то же время она должна была иметь какой-то административный центр для координации действий. Создание системы советов хорошо отвечало этим потребностям.

Основная цель советов состояла в консультировании монарха. Это означало, что советы должны были обслуживать короля, а в периоды его отсутствия – регента. Тот факт, что двор часто переезжал с места на место, а также отсутствие постоянной столицы до тех пор, пока Филипп II в 1561 году не выбрал Мадрид, существенно усложняли решение этой задачи, поэтому в эти годы Вальядолид все больше превращался в административную столицу государства. В то же время Кобос, предпринимая шаги по обеспечению преемственности и связности административной системы, планировал создание архива официальных документов. До этого одни государственные бумаги хранились в замке Сеговии, другие – в Медина-дель-Кампо, третьи – в канцелярии Вальядолида. С 1543 по 1545 год был издан приказ о переносе всех государственных бумаг в Симанкас и передаче их из ведения чиновников в ведение вновь назначенных хранителей архива. Архиву в Симанкасе суждено было пережить множество превратностей, и государственные чиновники (особенно в XVII веке) частенько, покидая свой пост, игнорировали приказ передавать все бумаги в архив, или передавали не все. Но, по крайней мере, теперь в Испании был центральный архив, соответствовавший новому бюрократическому государству.

Советы можно разделить на две группы: те, задачей которых было консультирование монарха по общим или ведомственным вопросам, касающимся монархии в целом, и те, которые отвечали за управление отдельными территориями. Из всех советов общих для всей страны самым хорошо известным в последние годы правления Карла V, но самым неопределенным по своим функциям был Consejo de Estado – Государственный совет. Теоретически этот совет должен был консультировать монарха по общеполитическим вопросам, «касающимся управления Испанией и Германией», и в 1626 году в него входили архиепископ Толедо, герцоги Альба и Бехар, духовник короля епископ Хаэна, а также Гаттинара и граф Анри де Нассау. Однако это вызывало ревность у тех, кого туда не включили, и Карл решил избежать проблем, прекратив консультироваться с этим советом и ограничив его функции тем, что носило официальный характер. Более активным был другой совет, тесно связанный с Государственным советом и частично состоявший из тех же людей, – Военный совет. Первое упоминание об этом органе, как независимом совете, датируется 1517 годом, но в 1522 году его реформировали, чтобы сделать более эффективным инструментом в новых условиях, возникших после получения Карлом императорского титула.

Однако самой важной из реформ Гаттинары стало создание Consejo de Hacienda – Совета по финансам. Потребность в более эффективной организации финансов, чем это делали две кастильские contadurias mayores, возникла у Гаттинары, когда он, приехав в Испанию, столкнулся с мрачной картиной королевской нищеты. Подходящая модель оказалась под рукой в виде Conseil des Finances Фландрии, номинальный глава которого Анри де Нассау сопровождал Карла на полуострове. В феврале 1523 года был дан приказ об учреждении Совета по финансам, куда в качестве одного из членов вошел Нассау. Кобос стал секретарем нового совета, и, хотя первым создание этого совета предложил Гаттинара, в его состав вошли в основном протеже Кобоса.

Первоначально совет был задуман, чтобы заниматься финансами Кастилии, но все неизбежно пришло к тому, что он стал заниматься финансами короны в целом. Собираясь ежедневно, чтобы оценить доходы и расходы, он в значительной степени заменил старую contaduria de hacienda. Однако другая contaduria, которая занималась расчетами, получила новое право на жизнь, как независимый орган совета, ответственный за отслеживание растущих расходов короны и решение жизненно важной задачи организации крупных кредитных операций, необходимых для поддержания ее платежеспособности.

В то время как финансовая система, требовавшая радикального пересмотра, была модернизирована, остальная часть государственной машины страны продолжала функционировать в основном как при Фердинанде и Изабелле. Совет Кастилии, урезанный благодаря реформам Гаттинары, оставался главным органом управления, но, согласно декретам 1518 и 1523 годов, был создан Consejo de la Camara de Castilla – внутренний круг Совета Кастилии, получивший соответствующий официальный статус только в 1588 году. Этот орган состоял всего из трех-четырех членов Совета Кастилии, которым была доверена особая задача консультировать короля по всем вопросам, возникающим в связи с королевским покровительством испанской церкви и по вопросам юридических и административных назначений.

Помимо королевских финансов самая большая проблема Гаттинары лежала не внутри самой Испании, а в ее новых заморских владениях. В первые годы после открытия Америки все дела, связанные с Индиями, находились в руках юридически грамотного священника Хуана Родригеса де Фонсеки, капеллана Изабеллы, а позднее епископа Бургоса. Несмотря на то что коммерческие сделки относились к непосредственной сфере деятельности Casa de Contratacion, учрежденной в 1503 году в Севилье, Фонсека оставался верховным арбитром во всех колониальных делах, эпизодически пользуясь помощью членов Совета Кастилии. К тому времени, когда Карл прибыл в Испанию, стало ясно, что необходима более серьезная официальная организация, и в 1524 году, когда Фонсека умер, был учрежден специальный Совет Индий.

Этот совет, состоявший из председателя и восьми советников, стал для Америки эквивалентом Совета Кастилии. Ему вверили верховный контроль за всеми административными, юридическими и религиозными делами Индий, то есть это было ведомство, посредством которого корона осуществляла свою власть над американскими владениями и формировала колониальную администрацию. Органы этой администрации создавались по образцу административных органов полуострова, и постепенно они заменили импровизированную административную систему, созданную конкистадорами. Теперь королевская власть осуществлялась постоянно действующими институтами – аналогами audiencias и вице-королевской администрации, причем и тот и другой институт после пересечения Атлантики претерпевал изменения. Так, audiencias, которых к 1550 году было создано шесть, отличались от существовавших на полуострове тем, что, помимо судебных, выполняли также политические и административные функции. Вместе с тем власть вице-королей в некоторых аспектах стала более ограниченной, чем у их арагонских коллег. Если в Арагонской короне вице-король был alter ego короля, обладавшим административной и судебной властью, то в Новой Испании и Перу вице-короли были прежде всего губернаторами, пользующимися огромным влиянием, благодаря их удаленности от метрополии, но по той же причине лишенными некоторых прав, которыми они могли бы пользоваться на полуострове. Задачу отправления правосудия вверили не им, а audiencias, и, хотя на практике это разделение часто нарушалось, политика короны в Новом Свете заключалась в том, чтобы там, где возможно, разделять управление и правосудие. Это делалось, в частности, для того, чтобы ответственные за них учреждения постоянно следили друг за другом. Испанская корона, как в Новом Свете, так и в других местах, быстро оценила, что использование системы сдержек и противовесов, тщательно разделявшей властные полномочия между различными институтами и социальными группами, являлась наилучшей, а возможно, единственной надеждой сохранить власть короны на ее независимых друг от друга территориях.

После создания вице-королевств в Новой Испании и Перу число вице-королевств испанской монархии возросло до девяти: Арагон, Каталония, Валенсия, Наварра, Сардиния, Сицилия, Неаполь и два заморских вице-королевства. В таком виде административная система монархии просуществовала в течение двух столетий. На самом деле это была средневековая каталонско-арагонская средиземноморская империя, расширенная и адаптированная к потребностям империи мировой. Огромные расстояния – чтобы передать послание из Кастилии в Перу, требовалось не менее восьми месяцев – стали для испанской короны вызовом, не имевшим прецедентов в европейской истории. Административная система, созданная в Испании в XVI веке, неизбежно имела множество дефектов, тем не менее ее успех в решении стоявшей перед ней задачи поразителен.

Секрет этого успеха в искусном сочетании эффективного регионального управления и максимальной централизации, возможной в империи, с разбросанными на огромных расстояниях территориями, некоторые из которых никогда не видели своего короля. Вице-короли – в большинстве своем такие знатные кастильские дворяне, как Антонио де Мендоса в Новой Испании или Франсиско де Толедо в Перу, – пользовались огромной властью, но в то же время чувствовали себя тесно связанными с центральным правительством Испании. Каждый вице-король должен был работать в одной упряжке с соответствующим советом, находившимся при дворе. Депеши от вице-короля Перу доставлялись в Кастилию и передавались в Совет Индий, а те, что присылал вице-король Каталонии, – в Совет Арагона. Совету полагалось тщательно следить за любыми посягательствами на его власть со стороны вице-короля, поскольку на кону были его собственные интересы. Любое расширение власти вице-короля означало соответствующее уменьшение власти совета, но совет, например Совет Арагона, состоял из уроженцев этой территории, которые без промедления реагировали на любую угрозу в отношении прав их родной страны, поскольку советы являлись не только административными органами, но выполняли некоторые важные представительские функции. Изначально перед ними стояла задача, являвшаяся важнейшей для всей структуры испанской монархии, – создание ощущения персонального присутствия короля на каждой из его территорий. Представительный орган, состоявший из местных советников и сопровождавший королевскую особу, как минимум помогал смягчать последствия королевского абсентеизма, действуя и как выразитель интересов провинции, и как орган, следящий за тем, чтобы вице-король вел себя в соответствии с королевскими намерениями, защитником которых выступал совет.

Механизм реализации этих функций состоял в системе consulta (рекомендация. – Пер.). Совет, собиравшийся регулярно – в конце столетия обычно каждый рабочий день, – обсуждал последние депеши от вице-короля и все дела, имеющие общее значение для территории, находящейся в его юрисдикции. Результаты этого обсуждения включались в документы под названием consultas, в которых суммировались мнения членов совета по данному вопросу, чтобы король получил достаточно полную информацию для принятия решения. Он мог просто принять рекомендации большинства, или, если дело было сложным, передать consulta Государственному совету, или специальной группе министров для дальнейшего обсуждения. Их рекомендации, также изложенные в форме consulta, возвращались королю для принятия окончательного решения, которое он мог изложить в виде письменного заявления, часто написанного им собственноручно поверх оригинала consulta. Когда совет получал ответ короля, секретарь совета готовил соответствующие письма, и после того, как король их подписывал, они отправлялись вице-королю в качестве указаний к действию.

Коммуникационная цепочка, которая шла от вице-короля к совету, затем к королю и возвращалась назад к вице-королю, обеспечивала исчерпывающее рассмотрение каждого вопроса, важного для управления Испанией. Никакое другое государство в XVI веке не было более управляемым, чем государства испанского короля, если только управляемость можно измерить количеством решений, посвященных какому-то одному вопросу, и количеством бумаг, потраченных на его решение. Вместе с тем реальную эффективность такого управления с точки зрения управляемых определить достаточно сложно. Во многих отношениях этот успех дорого обошелся испанской административной системе. Она решала проблему сохранения контроля центра над губернаторами далеких колоний, но делала это, сводя на нет возможность срочных административных действий. Из-за того, что по всем вопросам нужно было обращаться за решением к королевскому двору, консультации имели тенденцию подменять действия, и управление с помощью обсуждений час то означало отсутствие управления, как такового. Более того, благодаря встроенному в нее сложному механизму сдержек и противовесов, система распределяла власть равномерно между таким большим числом различных органов, что в конечном счете каждый из них мог оказаться беспомощным.

Без сомнения, многие дефекты этой системы были неизбежны. Проблема больших расстояний создавала непреодолимые препятствия. Расстояния порождали не только бесконечные задержки, но и необходимость создания административного механизма, рассчитанного как на ограничение власти управляющих, так и обслуживание интересов управляемых. Однако многие другие дефекты поддавались исправлению, и если их не исправляли, то в основном из-за характера и способностей людей, работавших в системе.

Почти полное отсутствие детальных исследований испанской бюрократии XVI–XVII веков означает, что мы очень мало знаем о тех тысячах чиновников, из которых она состояла. На нижнем уровне находились бесчисленные клерки и писцы, инспекторы и сборщики налогов, анонимные, никем не оцененные и не воспетые. Более высокую ступень занимали старшие чины администрации вице-королевств, члены судебных трибуналов и audiencias и сами вице-короли, тогда как при дворе это были королевские секретари, члены советов и различные чины секретариатов.

Со времен Кобоса королевские секретари составляли некую отдельную касту. Их работа была чрезвычайно важной, поскольку они имели дело с королевской корреспонденцией и служили связующим звеном между советами и сувереном. Начиная с 1523 года сам Кобос являлся секретарем всех советов, за исключением Совета Арагона, Совета орденов и Военного совета, и ему приходилось тратить массу энергии на создание профессионально обученного штата сотрудников для секретариатов, поскольку он понимал, что они станут кузницами его преемников. Команда, подготовленная Кобосом, включала несколько имен, которым было суждено прогреметь в дворцовых коридорах XVI века: Хуан Васкес де Молина – племянник Кобоса, Алонсо де Идиакес, Гонсало Перес, Франсиско де Эрасо. Многие из этих людей имели такое же происхождение, что и сам Кобос. Они вышли из среды мелкого городского дворянства и, если не считать Переса, не имели ни университетского образования, ни интеллектуальных запросов. По сути своей, это были профессиональные гражданские служащие, преданные интересам императора и их патрона Кобоса и державшиеся вместе благодаря сильному esprit de corps. Их принадлежность к некоей замкнутой касте усиливалась за счет того, что должность часто переходила от отца к сыну или от дяди к племяннику, так что такие фамилии, как Перес или Идиакес, постоянно воспроизводились. Преимущество такого положения дел заключалось в обеспечении административной преемственности, но в то же время вело к постоянному повторению рутинных процедур, давно утративших свою полезность, и иногда приводило к назначению людей, которые не могли похвастаться ничем, кроме знания внутренних механизмов бюрократической машины.

Члены audiencias и советов имели то же социальное происхождение, что и королевские секретари. Карл V и Филипп II старательно следовали практике Католических королей, ограничивая назначение представителей высшей знати должностями военачальников и вице-королей. Для службы при дворе и в судебных трибуналах они выбирали людей из семей идальго. Однако, в отличие от секретарей, это были люди, получившие образование в университетах и прежде, чем они поступили на королевскую службу, имевшие определенный опыт службы в церкви или юридическую практику. Один или два счастливца, получившие место в audiencia, могли надеяться, в конце концов, продвинуться в один из советов, а место в Совете Кастилии было пределом мечтаний. Это означало, что к моменту достижения карьерной вершины они были уже людьми немолодыми, заботившимися только о том, чтобы спокойно сидеть на высоком пос ту, которого они наконец достигли. Кроме того, их достаточно обширные познания в области права не всегда являлись самым необходимым для решения стоявших перед ними задач. Так, в Совет по финансам очень редко попадали люди, имевшие опыт в деловой сфере, или купцы, а юридическое или теологическое образование было, возможно, не лучшей подготовкой для решения исключительно сложных вопросов кастильской экономики.

Однако возраст и некоторая ограниченность знаний советников были далеко не главной проблемой советов. Кастильцы постоянно жаловались на продажность и взяточничество королевских чиновников и не в последнюю очередь советников. Внимательное наблюдение за деятельностью чиновников посредством visitas и residencias обеспечивало определенный контроль над практикой взяточничества, но возможностей для получения мзды было предостаточно, а не поддаться соблазну сложно. Карл V верил, что Кобос не брал крупных взяток, но он начал свою жизнь без гроша в кармане, а закончил с годовым доходом около 60 000 дукатов, что ставило его в один ряд с богатейшими кастильскими грандами. Значительную часть этого богатства составляли подарки императора в награду за службу, но человек, занимавший такой пост, как Кобос, мог с легкостью обеспечить себе большой доход, пользуясь своим влиянием.

В то время как карьера Кобоса ярко иллюстрирует возможности, открывавшиеся перед успешным королевским чиновником, она также дает представление о том давлении, которому он подвергался. В иерархических европейских обществах XVI века пределом мечтаний считалось быть принятым в аристократических кругах. Человек даже самого скромного происхождения мог, в конце концов, осуществить эту мечту с помощью богатства или королевской милости. И того и другого можно было добиться на королевской службе, хотя и не всегда строго ортодоксальными способами. Поскольку признаком настоящего аристократа являлась демонстрация своего богатства, многим амбициозным королевским чиновникам приходилось постоянно тратить, а это порождало потребность постоянно получать. Кобос получал землю и строил дворцы. Он покупал гобелены, картины и драгоценности, окружал себя всеми атрибутами аристократической жизни, и на склоне лет обеспечил себе признание, о котором мечтал. Его дочь вышла замуж за герцога Сесса, сын стал маркизом Камараса и основателем новой аристократической династии. Но лестница, по которой ему пришлось подниматься, была головокружительной спиралью, и только немногие смогли бы повторить его путь на самый верх.

Однако соблазн подняться был непреодолимым. А общепринятых способов сделать это совсем не много. Кобосу повезло в том, что он неизменно пользовался расположением короля, поэтому его путь наверх оказался сравнительно гладким. Но на долю большинства чиновников такие милости выпадали редко, а жалованье, на которое полагалось жить, было абсурдно низким и очень часто задерживалось. Хотя низкое жалованье служащих являлось неизбежным результатом больших финансовых потребностей короны, оно вместе с тем было следствием осознанной королевской политики, поскольку предполагалось, что чиновник, получающий маленькое жалованье, будет работать усерднее в надежде на получение mercedes – премий. Теория выглядела остроумно, но результаты оказались катастрофическими. Зажатому между своими социальными обязательствами и невозможностью их выполнения чиновнику приходилось искать способы дополнительного заработка, для чего испанская административная система великодушно предоставляла различные возможности.

Коррупция среди членов советов отражала характер не только испанской системы управления, но и общества, которым она управляла. Это общество имело гораздо больше сходства с другими европейскими обществами XVI века, чем часто принято считать. Построенное по принципу пирамиды с королем в вершине, испанское общество, естественным образом, смотрело на короля как на источник протекции, которая просачивалась сверху вниз сквозь разные социальные слои посредством обычной системы отношений патрона и клиентов. Но король, имевший так много подданных на таком множестве различных территорий, не мог жаловать свои милости на основании персонального знания о получателях, которое возможно только в таких маленьких обществах, как елизаветинская Англия. Именно поэтому функция, выполнявшаяся советами, играла такую важную роль. Король был бы завален бесчисленными прошениями от тех, кто в общепринятой терминологии того времени утверждал, что оказал ему определенные servicios (услуги. – Пер.), за которые он требовал справедливых mercedes – вознаграждений. Концепция услуг и вознаграждений, сохранившаяся со времен гораздо более близких личных отношений между королем и его подданными, неизбежно нуждалась в формализации в изменившихся условиях XVI века. Это и было сделано за счет перенаправления прошений в советы, которым полагалось просеивать их и передавать свои рекомендации королю.

Поскольку король обычно действовал в соответствии с рекомендациями советов, советники получали большие возможности для покровительства, которыми они, естественно, старались пользоваться в полную силу. Просители mercedes – доходного места, почестей, дворянских титулов – предпринимали вполне очевидные шаги, чтобы их прошение было рассмотрено и по возможности удовлетворено, и низкооплачиваемые советники едва ли могли устоять перед их предложениями. Трудно придумать более яркую иллюстрацию того, какие проблемы могли возникнуть в результате насаждения новой бюрократической системы в обществе, которое по своей сути все еще оставалось средневековым, поскольку советы наследовали черты средневековых царствований с их обязательствами управлять, отправлять правосудие и раздавать милости, что создавало многочисленные возможности для коррупции. Таким образом, сама по себе коррупция была всего лишь еще одним аспектом огромной проблемы, стоявшей перед Испанией XVI века, – проблемы построения современной государственной системы на экономическом и социальном фундаменте, который все больше устаревал.

Экономика Кастилии

Самой трудной задачей, с которой столкнулась Испания в XVI веке, была задача приспособить во многом средневековую экономическую, политическую и социальную структуру к беспрецедентным требованиям, налагаемым на нее положением мировой империи. До определенной степени ей удавалось успешно удовлетворять этим требованиям на институциональном уровне, благодаря опыту, полученному арагонцами при решении сходных проблем в предшествующие века. Но смогла ли она добиться какого-нибудь успеха в отношении экономических вызовов, связанных с приобретением потенциально богатых заморских владений? Другими словами, обладали ли кастильцы способностью и решимостью освоить свои американские владения таким образом, чтобы обеспечить экономический рост в своей собственной стране?

Новый Свет мог стать для Кастилии источником выгоды как поставщик товаров, которые отсутствовали дома или их не хватало, а также как рынок сбыта кастильских товаров. Первые восторженные порывы, вызванные открытием Америки, естественно, породили массу вопросов по поводу наилучших способов освоения блестящих возможностей трансатлантической торговли. Инстинктивной реакцией на открытия стало желание относиться к Новому Свету как к исключительно кастильскому заказнику, и в 1501 году иностранцам официально запретили посещать Индии. Затем в 1503 году в Севилье была учреждена знаменитая Casa de Contratacion. Эта организация, вероятно вдохновленная Consulado в Бургосе и португальской системой монопольной торговли, предназначалась для осуществления абсолютного контроля над торговлей с Новым Светом. Но через несколько лет принцип севильской и даже испанской монополии на торговлю с Америкой был поставлен под сомнение. Уже во времена Сиснероса стало очевидно, что Испания нуждается в иностранном капитале для своих дорогостоящих колониальных предприятий, и в 1520-е годы – первые пьянящие годы имперских устремлений Карла V – настала недолгая фаза либерализации. В 1524 году под давлением германских банкирских домов Карл V разрешил иноземным купцам торговать с Индиями, но не селиться там. В 1525 и 1526 годах подданные любых владений императора получили право въезжать в Америку, а в 1529 году корона зашла так далеко, что позволила десяти кастильским портам торговать с Новым Светом напрямую, хотя на обратном пути их корабли должны были останавливаться в Севилье для регистрации ввозимых грузов. Однако этот декрет, отмененный в 1573 году, видимо, так и не был реализован. С более ранними декретами тоже возникли проблемы, как результат растущего возмущения испанских купцов ростом конкуренции со стороны иностранцев, и в 1538 году иностранцам снова запретили въезд в Америку, хотя многим по-прежнему удавалось получать разрешение, либо обеспечив себе специальную лицензию, либо натурализовавшись в качестве граждан Кастилии.

Несмотря на различные лазейки в законодательстве, очевидно, что с конца 1530-х годов принцип монополии торговли возобладал. Монополия была выгодна кастильской короне, но более всего порту Севильи. Начиная с этого времени и до 1680 года, когда Севилья уступила первенство Кадису, она являлась хозяйкой испанской Атлантики. В Севилье скапливались товары, предназначенные для отправки в Индии из Испании и из-за границы, а назад в Севилью приплывали галеоны, груженные товарами из Нового Света. Из того, что привозили из Америки, включая красители, жемчуг и сахар, больше всего ценились, конечно, серебро и золото. Поиск драгоценных металлов, которых к концу XV века в Европе оставалось очень мало, стал главной движущей силой всех колониальных предприятий, и в Америке вера конкистадоров в удачу была щедро вознаграждена. В самые первые годы после открытия Антильских островов там удалось обнаружить небольшое количество золота, и это лишь сильнее разожгло аппетит. В ходе завоевания Мексики и Перу испанцы начали обнаруживать золотые и серебряные шахты, и кульминацией этого процесса стало обнаружение легендарных серебряных рудников в Потоси, расположенном к юго-востоку от озера Титикака. Однако настоящее широкомасштабное освоение богатейших ресурсов Потоси началось только в 1560 году, когда был изобретен новый способ очистки серебра с помощью амальгамы ртути, а основным источником ртути в то время были ртутные шахты испанского Альмадена. С этого момента производство серебра значительно превысило добычу золота. За время с 1503 по 1660 год в Севилью прибыло около 16 000 000 килограммов серебра – количество достаточное, чтобы утроить имевшиеся в Европе запасы этого металла – против 185 000 килограммов золота, что превышало имевшиеся поставки золота в Европу лишь на одну пятую. Слитки серебра, прибывавшие в Севилью, принадлежали частично короне, частично частным лицам (см. таблицу на с. 192). Согласно законам Альфонсо X и Альфонсо XI Кастильских, любые шахты, обнаруженные на землях, принадлежащих королю, считались частью королевского наследства. Но риски и сложности, связанные с эксплуатацией американских рудников, побудили испанскую корону отказаться от своих прав и сдать рудники в аренду или отказаться от них в обмен на часть добытого серебра, которая, в конце концов, была определена как одна пятая. Доля короны в тех слитках, которые прибывали в Севилью, составлявшая в среднем 40 процентов, складывалась из этой части, называвшейся quinto real, и из тех сумм, которые отправлялись назад в счет уплаты налогов, установленных короной для Индий. Что касается остальной доли грузов, то она частично принадлежала тем, кто сделал себе состояние в Индиях и перевозил его назад в Испанию. Но большая часть, вероятно, предназначалась севильским купцам от их американских коллег в качестве отплаты грузов, отправляемых из Севильи в Новый Свет. Не стоит забывать, что, хотя в дальнейшем основным предметом импорта стали миллионы серебряных слитков, испанская торговля с Индиями во все времена была двухсторонней.

ОБЩИЙ ОБЪЕМ ИМПОРТА ДРАГОЦЕННЫХ МЕТАЛЛОВ ЗА ПЯТИЛЕТНИЕ ПЕРИОДЫ, ДУКАТОВ (375 MARAVEDIS)

Первым испанским поселенцам в Америке требовалось везти из дома почти все самое необходимое: оружие, одежду, лошадей, зерно и вино. И даже после того, как колонисты обосновались в своем новом окружении, они по-прежнему очень сильно зависели от поставок из метрополии. Несмотря на то что семена европейских злаков завезли в Америку достаточно быстро, земледелие в Индиях развивалось медленно, а потребности росли опережающими темпами из-за роста белого и смешанного населения. Реальные цифры еще остаются предметом исследования, но к 1570 году колонистов могло быть около 118 000. Колонисты питали ностальгическую привязанность к испанскому образу жизни, и им хотелось иметь предметы роскоши из Старого Света: его ткани, книги, еду. Со временем кое-что из этого стало производиться в самом Новом Свете, а пока из Севильи уходили корабли, груженные кастильскими и каталонскими тканями, вином, маслом и зерном из Андалусии, а возвращались, привозя назад серебро и колониальные продукты, на которые был спрос.

Количество кораблей, пересекавших Атлантику за год, довольно заметно варьировалось в зависимости от экономических и политических обстоятельств и колебалось от шестидесяти до сотни. С самого начала эти корабли, как правило, собирались в flotas – конвои, формировавшиеся по венецианскому и португальскому образцу. Пересечение Атлантики, занимавшее около двух месяцев, было опасным делом, а опытных капитанов не хватало, и с ростом количества слитков, отправляемых из Индий, возникла необходимость в обеспечении охраны. Кроме того, регистрацию грузов, необходимую для проверки количества слитков и для взимания almojarifazgo – 7,5-процентной пошлины, которой облагались товары, вывозимые из Европы в Америку, легче было проводить с использованием системы регулярных конвоев, уходивших из Севильи и Кадиса и направлявшихся в один из трех портов Нового Света: Вера-Крус, Картахена или Номбре-де-Дьос. Несмотря на все попытки установить контроль, в ходе которых организация Carrera de las Indias была передана в руки Casa de Contratacion и севильских купцов, торговавших с Индиями (и объединенных в Consulado по бургосскому образцу 1543 года), система flotas окончательно сформировалась только в 1560-х годах. После этого если не всегда на практике, то в теории каждый год из Андалусии должны были отправляться два конвоя: один в Новую Испанию, другой в Тьерра-Фирме. Первый, который позднее стал называться Flota, отправлялся в апреле – мае и шел в Мексиканский залив. Второй, который должен был сопровождать эскорт из шести – восьми военных кораблей, назывался Galeones, выходил в августе и шел к Панамскому перешейку. Обе флотилии зимовали в Америке и в марте следующего года встречались в Гаване, чтобы вместе отправиться в обратный путь в Европу. Система конвоев обходилась очень дорого, но соображения безопасности полностью оправдывали эту цену. Только дважды галеоны с сокровищами попадали в руки врага: в 1628 году, когда голландец Пит Хайн захватил все корабли, кроме трех, и в 1656–1657 годах, когда флотилия была уничтожена Блейком.

Вклад, вносимый в кастильскую экономику постепенно расширявшейся торговлей с Новым Светом, оценить чрезвычайно сложно. Возникает два вопроса: как оценить влияние, оказанное на экономическую жизнь Кастилии расширением американского рынка, и как измерить последствия притока в Кастилию американского серебра. Первый вопрос требует проведения гораздо более тщательных исследований на региональном уровне, чем было сделано до сих пор. При Карле V в Испании существовала не одна, а по меньшей мере три экономики, в некоторых аспектах связанные между собой, но тем не менее различные. Была Севилья и окружающие ее территории, смотревшие в сторону Америки, был север Кастилии, традиционно ориентировавшийся на Фландрию и Северную Европу, и была Арагонская корона, по-прежнему заинтересованная в основном в средиземноморских рынках.

Естественно, что из этих трех экономических регионов раньше и сильнее других на завоевание и колонизацию Нового Света отреагировала Андалусия. В 1500 году в городе Севилья насчитывалось примерно 60 000—70 000 жителей. В течение следующих двух-трех десятилетий эта цифра уменьшилась из-за эпидемий и эмиграции работоспособных мужчин в Индии, но начиная с 1530-х годов цифры не только восстановились, но начали резко расти, пока к 1588 году не дошли до 150 000. Такой впечатляющий рост сделал Севилью одним из крупнейших городов XVI века. Она была больше любого другого города Испании и уступала только Парижу и Неаполю. Это был оживленный процветающий город со всеми признаками недавно обретенного благополучия, наступившего благодаря контакту с экзотическим миром Индий; город, который, по словам Гусмана де Альфараче, «пахнет Индиям и еще всяким разным величием». Ее наводняли иноземные купцы: итальянские, фламандские и португальские; она, словно магнит, притягивала обитателей Северной и Центральной Испании, считавших ее своеобразным Эльдорадо, воротами в мир несказанных богатств Америки.

На протяжении всего XVI века тысячи обитателей Северной Испании проделывали путь на юг через всю страну или плыли морем из Кантабрии. Это великое внутреннее переселение народа, постепенно сместившее демографический баланс в Кастилии с севера на юг и запад, можно в определенном смысле считать финальной фазой реконкисты – долгого пути кастильцев в Андалусию в поисках богатства. Мигранты приходили на землю, которой коснулась благодать процветания. В долине Гвадалквивира до самой Сьерры-Морены выращивали зерновые, оливки и виноград. Их севильские купцы продавали в Севилье и экспортировали в Северную Европу и в Индии. Многие андалузские крестьяне богатели на продаже своего зерна и становились собственниками обширных участков земли. Помимо бурного роста в аграрном секторе, наблюдались признаки оживления в производстве тканей в городах Убеда и Баэса, а в Гранаде росло производство шелка, спрос на который неуклонно рос во Фландрии, Франции и Италии.

Арагонскую корону это новоявленное процветание коснулось минимально. При Карле V каталонцы несколько раз безуспешно просили разрешения на размещение своих консулов в Севилье и Кадисе и получение привилегий в торговле с Америкой. Но косвенно они имели от нее выгоду за счет увеличения продажи тканей на кастильских ярмарках, поскольку три четверти всех этих тканей покупались для отправки в Новый Свет. С другой стороны, связи между Севильей и севером Испании, так сильно отличавшимся от ее востока, были очень тесными. Корабли с северных верфей играли важную роль в Carrera de las Indias, и между тремя крупнейшими коммерческими центрами – Бургосом, Медина-дель-Кампо и Севильей – шел постоянный товарообмен.

Если города Северной и Центральной Кастилии были так тесно связаны с жизнью Андалусии, то это происходило в первую очередь благодаря энергии их собственной экономической жизни, которая делала кооперацию с ними жизненно важной для купцов Севильи. Севилья нуждалась в кораблестроительном и навигационном мастерстве басков, а также в механизме международных кредитов, который был так тщательно отработан на ярмарках в Кастилии. Ярмарки, в свою очередь, нуждались в серебре, которое могла поставлять только Севилья. Позднее Медина-дель-Кампо из партнера Севильи превратилась, скорее, в ее рабу, и чрезмерная зависимость от времени прихода флотилии с драгоценностями привела ее к катастрофе. Но при Карле V, когда поступление денег еще не монополизировало ее активность, исключив все остальное, Медина могла полагаться на экономические ресурсы соседних с ней регионов и сохранять свою независимость.

В действительности в первые годы XVI века благосостояние Северной Кастилии равнялось или даже превосходило благосостояние Андалусии. Это благосостояние, хотя ему и способствовали доходы от развивающейся экономики испанской Атлантики, в основном базировалось на прочном фундаменте, заложенном в XV столетии. В этом столетии впечатляющая экспансия Кастилии в сфере международной торговли происходила в основном благодаря спросу фламандцев на испанскую овечью шерсть. Спрос продолжал расти и в начале XVI века. В середине 1520-х годов стада, принадлежавшие Mesta, достигли максимальной цифры в три с половиной миллиона голов. Но, помимо шерсти, существовали и другие статьи экспорта. Во Франции сформировался достаточно высокий спрос на железо из Бискайи, где в начале XVI века, видимо, наблюдался определенный технический прогресс в производстве металла. Кроме того, в Северной Европе и Италии пользовались спросом такие предметы роскоши из Испании, как керамика, кожа, шелк и толедские клинки.

Таким образом, благодаря растущему европейскому спросу промышленность Кастилии при Карле V переживала период экономической экспансии. Но самое широкое распространение получило производство тканей, особенно развитое в Сеговии, Толедо, Кордове и Куэнке, и в этой сфере основной спрос был испанским и американским. Если не считать того, что экспортировалось в Индии, большая часть кастильских тканей поставлялась на внутренний рынок страны. Представляется весьма вероятным, что этот внутренний рынок рос. К 1541 году население Кастилии составляло примерно 6 270 000, что предполагает определенный рост численности в конце XV века. Увеличение численности населения стало вызовом для местной промышленности и земледелия, и они, соответственно, демонстрировали признаки роста. Под пашню передавались новые земли, появлялись новые центры текстильного производства. Но, несмотря на очевидные признаки экспансии, и промышленность, и земледелие страдали от внутренней слабости и были уязвимы для внешнего давления, замедлявшего их прогресс и снижавшего эффективность.

Кастильские земледельцы, которых постоянно третировала королевская полиция, защищавшая интересы производителей шерсти, теперь должны были удовлетворять не только растущий спрос у себя дома, но и потребности американского рынка. Прибыль, получаемая от продажи вина и масла в Индии, постепенно уводила капиталы и ресурсы юга Испании из производства зерна к выращиванию винограда и оливок. Это еще больше повышало требования к производителям зерна в Старой Кастилии. Но большинство из них были мелкими крестьянами, не имевшими ни ресурсов, ни технических навыков, чтобы преодолеть главное препятствие к существенному росту производства – проблему засухи. Создание оросительных систем требовало денег, которые в то время были задействованы в коммерческих проектах, и крестьяне, предоставленные сами себе, увеличивали производство единственным известным им способом – распахивая новые участки земли. Новую землю можно было взять в аренду у собственников-аристократов, часто сдававших ее на короткое время, и цена земли давила на плечи крестьян тяжелее, чем прежние феодальные поборы. Более того, деньги на освоение земли нужно было занимать у богатых сельчан или горожан. Это делалось посредством censo al quitar – краткосрочных займов под 7,14 процента (одной четырнадцатой от капитала), под залог земель заемщика. Теоретически, крестьянин должен был получить выгоду за счет повышения цен на сельскохозяйственную продукцию и за счет узаконенного в 1535 году права выкупить censo в любой момент. Но на практике его прибыль уменьшалась за счет tasa – фиксированного максимума, который снова установили в 1539 году для цен на зерно, и обычно крестьянин был не в состоянии выкупить censo. Если при Карле V кастильским крестьянам еще удавалось остаться при своем, то растущий объем крестьянских задолженностей подсказывал, что перспективы на будущее далеки от радужных. Один-два года неурожая или падение цен на сельхозпродукцию могли с легкостью привести к катастрофе.

Производство текстиля, хотя и переживало бум, похожий на подъем в кастильском земледелии, тоже не имело надежного фундамента. С самого начала оно столкнулось с проблемой качества. Хотя производство сукна в Кастилии тщательно – даже чрезмерно – регламентировалось контролем гильдий, они уделяли мало внимания технической подготовке суконщиков, и в их адрес поступал бесконечный поток жалоб по поводу низкого качества продукции домашнего производства. Другой проблемой была проблема рабочих рук. Молодая индустрия внезапно обнаружила, что тонет под наплывом огромного внутреннего и американского спроса, который не в состоянии удовлетворить. Не имея возможности найти достаточное количество рабочих рук среди городских ремесленников, она сначала обратила свои взоры к крестьянам, а затем к целой армии бродяг и попрошаек, скитавшихся по дорогам Кастилии. В 1540 году был заново введен закон о бедных 1387 года, предполагавший суровое наказание за бродяжничество и разрешавший местным властям заставлять бродяг работать бесплатно. Принятие этого закона в 1540 году стало победой школы крупного философа-гуманиста Хуана Луиса Вивеса, который в своем De Subventione Pauperum, опубликованном в 1526 году в Брюгге, требовал полного запрета попрошайничества и строгого регулирования общественной благотворительности. Но если корона и кортесы высказывались в пользу подхода Вивеса к проблеме праздной бедности, то члены нищенствующих орденов подвергали его суровой критике и делали все возможное, чтобы снизить эффективность нового закона. Упорство фра Доминго де Сото и его коллег в том, что нищенство – это фундаментальное право человека, которого никто не может быть лишен, очевидно, вызывало определенное сочувствие в обществе, поскольку в 1552 году кортесам снова пришлось настаивать, что бродяг нужно заставить работать на том основании, что «рабочих рук меньше, чем работы, которую необходимо делать». Но хотя закон 1540 года по-прежнему считался основой государственной политики, он, видимо, так и остался пустым звуком. Бродяги продолжали уклоняться от нерешительных попыток заставить их работать, а сохранявшаяся нехватка рабочих рук, несомненно, вносила свой вклад в один из основных недостатков кастильских тканей – их слишком высокую цену.

Все первые годы царствования Карла V сопровождались дружным хором жалоб на высокие цены кастильских то варов, в особенности домотканого текстиля. Эти жалобы достигли апогея во время сессии кортесов 1548 года в Вальядолиде, которая объяснила высокие цены спросом на кастильское сукно за пределами Испании и в качестве средства спасения предложила разрешить импорт иностранных тканей в Кастилию, одновременно запретив экспорт кастильских тканей даже в Индии. Корона ответила на это, разрешив импорт иностранных тканей, но кортесы остались недовольны. В 1552 году они снова стали настаивать на запрете экспорта тканей в Америку. Несмотря на то что корона снова отказалась принять такое радикальное предложение, она сделала шаг в сторону пожеланий кортесов, запретив весь экспорт кастильских тканей, кроме экспорта в Индии.

Как и следовало ожидать, следствием этого удивительного законотворчества стала резкая депрессия в кастильском текстильном производстве, которое внезапно обнаружило, что ему угрожает конкуренция со стороны более дешевых иностранных товаров. В дальнейшем в 1555 и 1558 годах пришлось спешно принимать законы, отменяющие запрет на экспорт. Но каким бы недолговечным ни было законодательство 1548–1552 годов, его значение оказалось огромным, поскольку оно ознаменовало точку, в которой развивающаяся кастильская экономика столкнулась с первым серьезным кризисом, который показал, что страна блуждала в потемках, пытаясь ощупью найти способ разрешения своих проблем.

Природа этого кризиса достаточно очевидна. Кастильские товары стоили намного дороже товаров, импортируемых из-за границы. Но для современников точные причины этого были далеко не ясны и остаются предметом жарких, хотя и безрезультатных споров до наших дней. Кортесы приписывали этот феномен большому спросу на кастильские товары в Америке и за рубежом. В 1550-х годах еще одно объяснение роста цен в Испании было предложено Мартином де Аспилкуэтой, одним из членов выдающейся школы авторов трудов по экономическим и монетарным вопросам, которая в те годы расцвела в университете Саламанки. Писавший в 1556 году Аспилкуэта перечислил ряд причин, способных изменить стоимость денег. Основной причиной он считал то, что «деньги стоят больше тогда и там, где их меньше, чем там, где их слишком много». Поясняя этот тезис, Аспилкуэта писал: «Мы видим по опыту Франции, где денег меньше, чем в Испании, что хлеб, вино, ткани и труд стоят гораздо меньше. И даже в Испании во времена, когда денег было меньше, товары и труд продавались куда дешевле, чем после открытия Индий, которые наводнили страну золотом и серебром». Это было первое изложение количественной теории денег применительно к притоку драгоценных металлов из Америки, опубликованное за двенадцать лет до ее описания французом Жаном Боденом, которому обычно приписывают ее авторство.