Испанская империя. Мировое господство династии Габсбургов. 1500–1700 гг.

Однако первая решительная попытка связать цены в Испании с количеством импортированных из Америки драгоценных слитков была сделана только в нынешнем веке. В 1934 году американский историк экономики профессор Эрл Дж. Гамильтон, собрав и обработав огромное количество статистических данных об американском серебре и испанских ценах, пришел к выводу, что «очень тесная корреляция между ростом объемов импорта драгоценных металлов и ростом цен на товары на протяжении всего XVI столетия, в особенности начиная с 1535 года, несомненно, указывает, что „богатые американские рудники“ стали главной причиной революции цен в Испании». В свое время это объяснение было с готовностью принято, но в последние годы растет понимание того, что принятие этой теории в форме, представленной Гамильтоном, создает определенные трудности, разрешить которые еще предстоит.

Никто не спорит, что на протяжении XVI века существовала тенденция резкого роста цен. Согласно цифрам, приведенным Гамильтоном, с 1501-го по 1600-й цены увеличились четырехкратно. Точно так же не вызывает сомнений, что испанские цены росли быстрее, чем цены в других европейских странах, и что взаимообмен, как правило, складывался не в пользу Испании. Несогласие возникает в отношении обнаруженного Гамильтоном точного совпадения между ростом цен и количеством импортированных слитков. Кроме того, недавно возникло сомнение в точности хронологии роста цен.

Цифры, указанные Гамильтоном, привели его к заключению, что повышение цен в Испании происходило в три этапа:

1501–1550 годы – умеренный рост;

1551–1600 годы – кульминация революции цен;

1601–1650 годы – стагнация.

Этот процесс достаточно хорошо совпадает с изменениями объемов импорта слитков из Америки, который не только демонстрирует поразительное соответствие с общей тенденцией роста цен, но часто очень тесно коррелируется со многими кратковременными изменениями цен. Однако эта корреляция в конечном счете вызывает неудобные вопросы. Действительно ли цифры, приведенные Гамильтоном и взятые из официальных регистров Севильи, включают весь импорт американского серебра в Испанию? Если имела место масштабная контрабанда – что кажется весьма вероятным, – то эти цифры существенно теряют свою ценность. Но еще важнее, что на самом деле происходило с серебром, когда оно достигало Севильи. Тезис Гамильтона предполагает его устойчивое вливание в экономику Испании и в расширение сферы роста цен, поскольку это серебро растекалось из Андалусии по всей Испании, а затем и по другим частям Европы. Но этот тезис игнорирует вопрос о том, кто являлся собственником серебра и на какие цели оно могло быть пущено. Что касается королевской доли импорта слитков, то она, как правило, служила авансом для иностранных банкиров короля, которые могли сразу же вывозить его за границу, никоим образом не затрагивая испанскую экономику. Что же касается доли, принадлежавшей частным лицам, то она, очевидно, могла быть использована для широкого круга самых разных – и не обязательно монетарных – целей в зависимости от индивидуальных предпочтений. Однако было бы разумно предполагать, что значительная часть серебра, привезенного из Америки в Севилью, предназначалась для оплаты товаров, которые продавались в Индиях. Если эти товары производились в Испании, то можно ожидать, что оно действительно могло попадать в руки испанцев, но то, сколько из этих товаров были испанскими, естественно, зависит от способности испанской промышленности удовлетворять потребности американского рынка. Поскольку существует много указаний – в особенности во второй половине XVI века, – что объемы кастильского промышленного производства сильно отставали от этих потребностей, естественно предположить возрастание доли иностранных товаров среди грузов, предназначенных для отправки в Америку. Несмотря на запрет экспорта драгоценных металлов из Испании, совершенно ясно, что серебро, использовавшееся для оплаты этих иностранных товаров, не оставалось в стране, и его регистрация в Севилье была просто формальностью, перед тем как собственник при первой же возможности переправлял его за границу. С учетом этого общее количество серебра, зарегистрированного в Севилье, и общее количество серебра, оставшегося в Испании, нельзя автоматически считать равными друг другу. Следовательно, корреляцию между испанскими ценами и импортом слитков трудно считать такой тесной, как это представляется, поскольку никто не знает, какая часть слитков действительно оставалась в Испании.

Если одна часть уравнения Гамильтона – количество слитков, попадавших в Испанию, – не выдерживает критики, приведенной выше, то другая его часть – изменение цен в Испании – с недавнего времени тоже стала объектом критического исследования. Повторное изучение цифр Гамильтона доктором Надалем позволило предположить, что самое большое повышение цен в Испании произошло в первой, а не во второй половине XVI столетия, когда, по расчетам Гамильтона, пиковых значений достигли и цены, и импорт слитков. По расчетам доктора Надаля, с 1501 по 1562 год средний годовой рост цен составлял 2,8 процента против среднегодового роста в 1,3 процента с 1561 по 1600 год. Таким образом, за быстрым ростом цен в первой половине с десятилетним периодом самого резкого всплеска в 1521–1530 годах последовало замедление темпов роста инфляции, наступившее в последние тридцать лет после очередного резкого всплеска в 1561–1565 годах.

Таким образом, вопрос определения точных причин революции цен снова вернулся в состояние крайней неопределенности. Если наиболее резкий рост цен произошел в первой половине века, то он не может быть связан с максимальным притоком серебра в Севилью, который имел место во второй половине века. С другой стороны, некоторая корреляция все же может быть обнаружена, если предположить – и это не лишено оснований, – что в действительности наибольший приток американского серебра в Испанию имел место в первой, а не во второй половине столетия, когда доля испанских товаров на американском рынке упала. Но даже если такая корреляция не будет обнаружена, нет ни малейшего сомнения, что приток американского серебра сыграл важную роль в росте цен, хотя точную природу его роли по-прежнему очень трудно оценить. Недавно М. Чауну предпринял попытку расширить интерпретацию Гамильтона, связав цены в Испании не с колебаниями зарегистрированного импорта серебра, а колебаниями севильской торговли с Новым Светом, которые отражались на цифрах трансатлантических перевозок. Однако на это легко возразить, что количество перевозок, хотя и может сказать достаточно много о потребностях американского рынка и об общем уровне деловой активности, не может само по себе служить подтверждением уровня кастильского производства, если нам неизвестно – а нам неизвестно, – какую часть в трансатлантических грузах составляли именно кастильские товары. Без этой информации трудно считать, что эти цифры являются более надежным ключом к тому, какое количество серебра уходило в испанскую экономику, чем приведенная Гамильтоном севильская статистика. С другой стороны, интерпретация Чауну обладает огромным достоинством, поскольку расширяет границы дискуссии, предполагая гораздо более сложную, чем принято считать, взаимосвязь между кастильской экономикой и трансатлантическими владениями Кастилии.

Представляется ясным, что при любом достаточно удовлетворительном анализе причин революции цен следует принимать во внимание многие другие аспекты, помимо притока драгоценных металлов. Такой фальсификации монет, которая стала причиной роста цен в Англии при Генрихе VIII и во Франции при Франциске I, в Испании Карла V не было, но займы императора, которые он оплачивал частично за счет выпуска кредитных облигаций – juros, судя по всему, сильно способствовали инфляции. К похожим результатам могли приводить щедрые траты испанской аристократии на строительство, наряды и ювелирные украшения, часть которых оплачивалась накопленным серебром. Наконец, и это, возможно, самое важное, таково было влияние внезапно возросшего спроса на слаборазвитую экономику Испании.

Этот спрос порождался отчасти ростом населения в самой Испании, отчасти расширением традиционных рынков Фландрии и Италии, а также появлением совершенно нового рынка в Америке. Несмотря на то что Кастилия прилагала огромные усилия, чтобы удовлетворить спрос, эффективность этих усилий ограничивалась примитивным характером ее земледелия, а в ряде других сфер нехваткой рабочих рук. Неспособность сельского хозяйства Кастилии накормить растущее население у себя дома и одновременно необходимость снабжать новый американский рынок взвинчивали цены до такой степени, что обычным кастильцам становилось все труднее покупать самое необходимое для жизни, и у них почти ничего не оставалось для приобретения промышленных товаров, основными из которых были ткани. Цены на них постоянно ползли вверх из-за недостаточного объема производства, а также из-за того, что значительная часть продукции уходила на более прибыльный американский рынок. Продажа товаров в Америке, в свою очередь, вызвала резкий приток серебра, которое поднимало цены в Испании выше, чем в других странах, и, в конце концов, неотвратимо привело к требованиям допустить продажу в Кастилии иностранных товаров на том основании, что они были существенно дешевле. Как только корона удовлетворила это требование, кастильская промышленность обнаружила, что над ней нависла серьезная угроза со стороны иностранных конкурентов. Они прорвались не только в ее дом, но проложили дорогу на эксклюзивный американский рынок, который все больше не удовлетворяло и количество, и качество кастильских товаров.

Интерпретация подобного рода дает объяснение росту промышленности в Кастилии начала XVI века и ее последующей стагнации, которое отличается от объяснения, предложенного профессором Гамильтоном. По мнению Гамильтона, основной стимул промышленного развития следует искать в отставании оплаты труда от цен на продукцию. В начале века цены росли быстрее, чем оплата труда, и это давало кастильским производителям преимущество перед их зарубежными конкурентами. Соответственно, когда оплата догнала цены, это преимущество исчезло и промышленное развитие остановилось. Но в действительности у нас слишком мало информации об оплате труда в Кастилии XVI века, чтобы подтвердить эту или какую-то другую гипотезу о соотношении цен и оплаты труда. Резкий рост цен на продукты питания предполагает, что первыми жертвами революции цен стали наемные работники, и качество их жизни ухудшилось на достаточно большой период времени. Однако утверждение, что главными бенефициарами роста цен были промышленники (которые очень быстро могли столкнуться с ростом цен на сырье и на прокорм своих работников), достаточно спорно. В то же время землевладельцы оказались в выигрышном положении, поскольку могли повысить арендную плату.

Возможно, вместо объяснения Гамильтона, основанного на соотношении цен и оплаты труда, следует рассуждать в терминах возможностей по расширению рынка, ставших первоначальным стимулом экономического развития Кастилии, но затем столкнувшихся с рядом трудностей (недостаточные объемы выпуска сельскохозяйственной и промышленной продукции и неконкурентные цены), которые страна не смогла преодолеть. Причины этого провала по-прежнему нуждаются в подробном анализе. Но будет разумно принять во внимание тот факт, что в середине века Кастилия оказалась перед лицом беспрецедентно сложных проблем, и если это толкнуло кастильцев на неверный путь, то отчасти потому, что у них не было предшествующего опыта, на который они могли бы опереться.

Однако признание сложности этих проблем не должно препятствовать рассмотрению личных качеств людей, которым пришлось с ними бороться, и продемонстрированной ими степени умения и решимости. Прежде всего это сами предприниматели. Многие из купцов и бизнесменов Испании XVI века были иностранцами. Так, в экономической жизни Южной Испании доминировали генуэзцы, обосновавшиеся там со времени Reconquista. И все же, несмотря на значительный контингент иностранных купцов и общепринятое мнение, что испанцы не слишком хотели заниматься бизнесом, мы получаем все больше информации, подтверждающей важную роль, которую играли в экономической жизни Кастилии ее уроженцы. В особенности это справедливо для первой части XVI века.

Возможно, что в царствование Карла V генуэзцы действительно преобладали на юге страны, но в городах Северной Кастилии сложился активный класс местных купцов и финансистов. Об этом много говорит венецианец Андреа Навагеро, побывавший в Бургосе в период 1524–1526 годов во время своего путешествия по полуострову: «Это очень многолюдный город, где можно встретить ремесленников самого разного рода. Здесь проживает несколько благородных сеньоров и знатных людей, обитающих в красивых дворцах, например коннетабль Кастилии граф Салинас. Но большая часть жителей – это богатые купцы, которые путешествуют по делам торговли не только по всей Испании, но и по всему свету. У них очень хорошие дома, живут они с большим комфортом, и это самые обходительные люди из всех, кого я встречал в Испании». Бургос действительно был городом купеческих династий, таких как Малуэнда, Саламанка и Миранда, имевших партнеров в других городах Северной Кастилии, включая самое известное семейство Руис из Медина-дель-Кампо.

Многие из этих семей являлись участниками крупных предприятий. Сделав себе состояние на торговле шерстью, они расширили сферу своей деятельности на другие коммерческие и финансовые сферы, включая кредитные операции для Карла V. У них были свои представители в банкирских домах Севильи, принадлежавших таким уроженцам этого города, как Эспиноса, вероятно, выходец из семьи конверсо, изначально приехавшей из Медина-де-Риосеко. Нет никаких оснований считать, что эти кастильские бизнесмены в своих коммерческих и финансовых навыках уступали своим коллегам из других стран Европы. Широко распространенное участие кастильцев в коммерческих сделках за пределами Испании предполагает, что испанские купцы ни в коей мере не страдали местечковой ограниченностью, а Симон Руис вообще может считаться воплощением классического делового человека XVI века.

Неизвестно, насколько эти люди были заинтересованы в предприятиях, связанных с производством, но они как минимум не упускали случая воспользоваться коммерческими и финансовыми возможностями, возникавшими в связи с растущим благосостоянием страны в начале XVI века. Действительно, нет никаких признаков того, что кастильцы XVI века от природы не годились для занятия бизнесом, и если второе или третье поколение купеческих династий предпочитало конторской скуке существование в атмосфере аристократических удовольствий, то это лишь подчеркивает их сходство с коллегами из других мест Европы. Таким образом, все указывает, что в начале XVI века имелись все предпосылки для развития в Кастилии динамичного «капиталистического» элемента, который – как его эквивалент в Англии и Голландии – мог бы постепенно привнести в общество какие-то свои идеалы и ценности. Тот факт, что эти предпосылки не реализовались, предполагает наличие каких-то неблагоприятных обстоятельств, оказавшихся слишком важными, и то, что предприимчивость северокастильской bourgeoisie не смогла преодолеть ухудшение экономического положения и социального климата в стране.

Очевидно, что ответственность за экономический провал Кастилии в гораздо большей степени лежит не на предпринимателях, а на более высоком социальном слое; на правительстве, а не на бизнесменах. В действительности многие просчеты правительства следует искать в провалах Совета по финансам. Его члены, из которых почти никто не имел личного опыта в коммерческих и финансовых делах, не делали никаких попыток разработать последовательную экономическую программу или оценить последствия завоевания американской империи для экономики Кастилии. Часто можно слышать о «меркантилистской» политике Испании XVI века, но на это можно обоснованно возразить, что страна столкнулась с такими серьезными экономическими трудностями, именно благодаря отсутствию последовательно проводимой меркантилистской политики (исключая монополию Севильи). Если не считать рудников, не было сделано никаких попыток систематизировать освоение ресурсов Нового Света, и почти ничего не было сделано для развития экономики Нового Света таким образом, чтобы она могла дополнить экономику Кастилии. Правительство действительно приказало уничтожить перуанские виноградники и оливковые рощи из страха, что они составят конкуренцию экспорту вина и масла из Андалусии, но, с другой стороны, колониальным предприятиям было позволено развиваться бесконтрольно, и Карл V специально поощрял производство шелка в Новой Испании, хотя оно являлось очевидным конкурентом производству в Гранаде. Возможно, развитие таких колониальных предприятий было разрешено из-за неспособности кастильских производств удовлетворить потребности американского рынка, но, похоже, правительство не заметило, что более логичным способом решения этой проблемы было бы обеспечение ускоренного роста производства в метрополии. Точно так же ничего не было сделано, чтобы решить проблему острой нехватки кораблей, необходимых для сохранения реальной монополии на торговлю с Новым Светом. Но самым серьезным провалом стало отсутствие какого-либо плана, способного обеспечить, чтобы поставки американского серебра шли на пользу кастильской экономике. Хотя ответственность за этот провал лежит непосредственно на Совете по финансам, он в конечном счете связан с гораздо более масштабным вопросом о средствах, которые использовал Карл V для финансирования своей имперской политики.

Проблемы имперских финансов

После того как его выбрали императором, Карл V обнаружил, что обременен огромными обязательствами. Борьба с Францией в 1520-х, наступательные и оборонительные операции против турок в 1530-х, а затем, в 1540-х и 1550-х, безнадежная задача подавления ереси и революции в Германии – все это создавало постоянную нагрузку на имперские финансы. Непрерывно испытывая отчаянную нехватку средств, Карл обращался то к одному, то к другому из своих владений в поисках денег, а в моменты острого безденежья на невыгодных условиях договаривался со своими немецкими и генуэзскими банкирами о займах под залог нынешних и будущих источников дохода. Постоянная нехватка денег в первые годы его царствования породила мрачные пророчества о неизбежной финансовой катастрофе, но в действительности ожидаемое банкротство материализовалось только в 1557 году, когда трон своего отца унаследовал Филипп II. До этого призывы Карла к подданным проявить щедрость и регулярные обращения к займам у банкиров каким-то образом позволяли предотвращать катастрофу. Однако империи пришлось дорого заплатить за отказ от попыток организовать имперские финансы на какой-то разумной основе и создать программу последовательного экономического развития различных территорий.

Цена финансирования имперской политики Карла для разных территорий и разных периодов времени оказалась различной и зависела от их предполагаемых финансовых возможностей и от того, насколько легко удавалось собрать с них деньги. Первоначально речь шла только о европейских территориях, поскольку роль новых американских владений в финансировании имперской политики Габсбургов в первой половине XVI века была совсем незначительной. До 1550-х годов доходы короны от Америки составляли в среднем около 200 000–300 000 дукатов в год. Сравните с 2 000 000 дукатов в год в последние годы царствования Филиппа II. Это означает, что реальное вхождение Нового Света в империю Габсбургов было отложено до 1550– 1560-х годов и что имперская политика Карла, в отличие от политики его сына, была европейской политикой.

В первую половину царствования Карла среди всех его европейских территорий основную тяжесть несли Нидерланды и Италия. Но когда возможности каждой из них начали иссякать, Карлу пришлось искать другие источники дохода, и в 1540 году он писал своему брату Фердинанду: «Мне больше негде искать поддержки, за исключением моего испанского королевства». В дальнейшем финансовый вклад Испании – что означало преимущественно Кастилии – стал играть все большую роль в сравнении с вкладом Нидерландов.

В самой Испании имелось несколько потенциальных источников дохода, как светских, так и церковных. Финансовый вклад испанской церкви в имперскую политику Габсбургов в XVI и XVII веках по-прежнему требует соответствующего изучения, но его важность трудно переоценить. Если лютеранские принцы Европы извлекли огромную выгоду от разрыва с Римом и ограбления церкви на своих территориях, то короли Испании показали, что ограбление церкви можно с таким же успехом осуществить, не разрывая связей с папством, и что долговременные преимущества такого способа были как минимум не меньше, а возможно, и больше. Папской курии трудно было отказать им в предоставлении новых финансовых льгот, когда вере повсеместно угрожало распространение ереси, а испанская корона, никак не ограничивая мортмейн, могла продолжать аккумулировать собственность в руках церкви, с которой проще было собирать налоги.

Прямые доходы короны от испанской церкви в царствование Карла V состояли из tercias reales – одной трети от всей десятины, собираемой церковью в Кастилии, и subsidio – налога на церковную ренту и доходы церкви во всех испанских королевствах, установленного по договоренности между короной и папством, но номинально определяемого периодическим голосованием духовенства. В 1507 году к этому добавился excusado – новый налог, который должен был помочь оплатить войну во Фландрии, представлявший собой всю десятину от самых ценных объектов собственности в каждом приходе. Помимо этих регулярных налогов, корона использовала доходы от продажи вакантных церковных должностей и, самое главное, от земель и доходов военных орденов, которые навечно отписал короне в 1523 году бывший воспитатель Карла V папа Адриан VI и которые вскоре после этого были переданы банкирам в обеспечение ее займов. И наконец, короли Испании получали еще один очень существенный налог, дарованный им в качестве папской льготы и собираемый как с мирян, так и с духовенства – cruzada. Изначально Папская курия переуступила его испанской короне в качестве срочной помощи в ее борьбе с маврами, но потом при Карле V он стал постоянным источником королевского дохода, который выплачивался раз в три года всеми мужчинами, женщинами и детьми, желавшими приобрести индульгенцию. При минимальной стоимости в 2 reales за индульгенцию этот налог в период царствования императора приносил 150 000 дукатов в год, что было не многим меньше дохода короны от Америки.

Среди налогов, собираемых испанской короной с мирян, те, что платили страны Арагонской короны, составляли сравнительно небольшую долю. В своих восточных королевствах император полностью зависел от субсидий, которые должны были получить одобрение кортесов Каталонии, Арагона и Валенсии, каждых в отдельности. Поэтому он взял за правило собирать эти кортесы одновременно в одном и том же городе Монсон. За время его царствования в Монсоне состоялись шесть сессий кортесов: 1528, 1533, 1537, 1542, 1547 и 1552 годов. Сумма варьировалась от сессии к сессии, но все, вместе взятые, они передавали императору около 500 000 дукатов каждые пять лет. Эти кортесы были настолько сильными, а условия, которые они ставили, настолько жесткими, что практически не оставляли шансов на увеличение субсидий, и к концу царствования Арагонская корона платила не больше, чем в первые годы, хотя цены за этот период удвоились.

Неспособность императора увеличить поступления от Арагонской короны неизбежно усиливали его зависимость от налоговых ресурсов Кастилии, где кортесы были далеко не такими влиятельными и где имелся целый ряд источников дохода, находящихся вне контроля кортесов. Эти налоги назывались rentas ordinarias и включали таможенные пошлины (и внешние, и внутренние), almojarifazgo (пошлину. – Пер.) на торговлю с Америкой, servicio и montazgo – налог на прогон овец и крупного рогатого скота, налог на производство шелка в Гранаде и, самое главное, знаменитый alcabala. Alcabala – налог на продажу, собиравшийся короной на протяжении всего XV века как постоянный королевский налог, для которого не требовалось согласия кортесов. Правда, в последние годы жизни Изабелла испытывала некоторые сомнения по поводу его законности. Но для короны он был слишком ценным, чтобы из-за каких-то легких угрызений совести допустить его передачу под контроль кортесов. В начале XVI века он вместе с церковными tercias reales, вероятно, составлял от 80 до 90 процентов всех поступлений короны. Тем не менее кортесам все же удалось получить право вето на увеличение налогов и, поскольку это стало регулярной практикой, которую города применяли в отношении alcabala, выплачивая фиксированную сумму, известную как encabezamiento, относительная величина alcabala по мере роста цен уменьшалась. В результате императору пришлось искать другие источники дохода, чтобы компенсировать относительное снижение этого налога, который к концу его царствования составлял всего четверть доходов короны.

Единственным способом поднять прямые налоги было обеспечить себе субсидию от парламента. По этой причине при Карле кортесы Кастилии после своей беспорядочной и ничем не примечательной деятельности в конце жизни Изабеллы частично вернули себе былую значимость и в период его царствования собирались по меньшей мере пятнадцать раз. Традиционная дотация, которую утверждали голосованием в кортесах, называлась servicio и считалась экстренной субсидией, выделяемой в чрезвычайной ситуации, о чем кортесы напомнили Карлу, когда он в 1518 году попытался продолжить установленную Фердинандом с 1504 года практику обращения за servicio каждые три года независимо от наличия или отсутствия чрезвычайной ситуации. Однако снижение стоимости alcabala породило необходимость сделать servicio постоянным налогом. Несмотря на поражение комунерос, кортесы, собравшиеся в 1523 году, проявили достаточно смелости и независимости, оказав серьезное сопротивление, но, в конце концов, procuradores были вынуждены уступить и проголосовать за servicio в размере 400 000 дукатов, которые полагалось выплачивать каждые три года. На сессии кортесов 1525 года в Толедо Карл попытался подсластить пилюлю и одновременно сбросить с себя зависимость от продажных и нерадивых откупщиков, позаимствовав у Арагонской короны идею постоянно действующей Deputacion и позволив procuradores кастильских кортесов сформировать по арагонскому образцу постоянную комиссию для наблюдения за сбором налогов. Но ничто не могло изменить того факта, что воля кортесов была сломлена, и в будущем регулярные и экстренные servicios стали составлять постоянную и весьма существенную часть королевских доходов.

Таким образом, когда доходы от alcabala снизились, повысились доходы от servicios. За время царствования Карла, в течение которого цены выросли вдвое, номинальные доходы от servicios увеличились почти вчетверо. Если servicios, составлявшие около 400 000 дукатов в год, помогли императору компенсировать потери из-за вынужденного принятия encabezamiento и, следовательно, означали для него не более чем частичную замену одного источника дохода на другой, то для кастильского общества и кастильской экономики результат был очень существенным. Хотя alcabala имела много недостатков, она обладала огромным преимуществом, поскольку была универсальным налогом, который платили представители всех социальных слоев (за исключением только духовенства, и то при определенных обстоятельствах) и который начислялся на все, что продавалось и покупалось. С другой стороны, servicios, как правило, выплачивались только одной частью общества – pecheros (налогоплательщиками), в то время как все, кто пользовался дворянскими привилегиями, освобождались от этого. К сожалению, цифры численности налогоплательщиков и идальго в Кастилии Карла V крайне недостоверны. Приблизительные подсчеты дают 781 582 налогоплательщика и 108 358 идальго. Это означает, что примерно 13 процентов населения освобождались от уплаты servicios. На практике деление населения на разные социальные группы очень сильно варьировалось от провинции к провинции. Например, в провинции Леон количество налогоплательщиков и идальго было одинаковым, в Бургосе идальго составляли четверть населения, в Вальядолиде – одну восьмую, и чем дальше к югу, тем меньше было число идальго. В результате сфера действия servicios сильно разнилась как географически, так и социально, но в целом бремя налогообложения ложилось на плечи тех, кто меньше всего мог его нести. Более того, procuradores, проголосовавшие за этот налог, в основном были выходцами из узких кругов муниципальной олигархии, большая часть которой уже пользовалась или в скором времени должна была получить привилегии идальго, и, как следствие, они не испытывали особых угрызений совести по поводу принятия налога, который сами платить не собирались.

Таким образом, увеличение доли servicios имело очень важный социальный эффект, поскольку расширяло разрыв между не подлежащими налогообложению богатыми и перегруженными поборами бедными и в то же время подталкивало богатых купцов и промышленников оставлять свои предприятия и покупать привилегии идальго, чтобы избавиться от налогового бремени. Стремясь ввести более справедливую систему, позволявшую ему добраться до денег богачей, император на сессии кортесов 1538 года попытался ввести налог на продукты питания, известный как sisa, который платили бы все его подданные независимо от социального положения и который приносил бы ему 800 000 дукатов в год. На эту сессию помимо представителей восемнадцати городов Карл собрал двадцать пять архиепископов и епископов и девяносто пять представителей аристократии, чтобы они посоветовали ему, как справиться с чрезвычайной ситуацией в области финансов. Класс аристократов, чья поддержка была необходима для введения sisa, ожесточенно сопротивлялся принятию нового налога, который нарушал традиционную привилегию, исключавшую его из числа налогоплательщиков. Граф Бонавенте, выступавший от лица этого класса, уже чувствовавшего себя задетым императором, поскольку тот взял за правило назначать на высокие гражданские и церковные посты людей низкого происхождения, сказал: «Реальная необходимость состоит в том, чтобы защитить наши свободы и восстановить те, которые мы потеряли, а не отказываться от тех, что у нас еще остались». В конце концов, сила сопротивления заставила императора капитулировать, и procuradores ответили на его призывы о помощи возвращением к традиционному способу сбора денег, проголосовав за внеочередной servicio.

Таким образом, результатом сессии кортесов 1538 года стало сохранение привилегий, но цена этой победы в конечном итоге оказалась невероятно высокой. Освобождение знати и идальго от уплаты налогов было сохранено ценой уничтожения последних надежд на конституционность управления Кастилией. С 1538 года знать и духовенство перестали приглашать на сессии кортесов Кастилии, где представителям городов приходилось в одиночку сражаться в заранее проигранной битве против постоянно растущих требований короны. Хотя кортесы продолжали жаловаться и протестовать, они упустили свою последнюю возможность поставить предоставление субсидий в зависимость от удовлетворения их жалоб, и в будущем корона почти всегда могла игнорировать жалобы, способные посягать на ее прерогативы. В то же время отказ кортесов повысить размер encabezamientos или ввести какие-то новые налоги типа sisa заставил корону искать альтернативные источники дохода, неподконтрольные парламенту, и это, естественно, снижало влияние кортесов в той единственной сфере, где они еще имели определенную власть, – в сфере финансов. Если кастильские кортесы превратились теперь в некое подобие печати, которую ставили на заранее подготовленные документы, то причину следует искать прежде всего в эгоизме и недальновидности знати и городов, отказавшихся от последнего шанса наложить вето на политику Карла.

Несмотря на успех императора в получении от кортесов нового постоянного налога в виде servicio, за время своего царствования он смог поднять доходы короны всего на 50 процентов, в то время как цены за тот же период поднялись вдвое. С учетом роста населения в Кастилии теоретически это означало, что налоговое бремя на одного человека снизилось, но на практике перераспределение налогов, как результат повышения значимости servicio по сравнению с alcabala, привело к тому, что положение pechero к концу царствования Карла V стало хуже, чем в начале. Однако это было не только печальным результатом фискальной политики императора. На самом деле относительно небольшой рост налогообложения при Карле V создает крайне обманчивое впечатление об экономических последствиях его политики, поскольку отвлекает внимание от одного из источников дохода, роль которого резко росла на протяжении всего его царствования. Этот источник – займы.

С самого начала оказалось, что, используя обычные источники доходов, невозможно справиться с быстро растущими расходами. Например, чистый доход короны на 1534 год оценивался примерно в 420 000 дукатов, тогда как предстоящие расходы составляли 1 000 000, и если эти расходы имели неприятное свойство расти по ходу дела, то доходы – что не менее неприятно – обычно оказывались меньше, чем ожидалось. Чтобы компенсировать недостачу, императору приходилось прибегать к таким уловкам, как присвоение американского серебра, привозимого из Нового Света для частных лиц – что случалось не менее девяти раз, – с «компенсацией» жертвам его стоимости в форме государственных облигаций – juros. Но конфискация пересылаемого из Америки серебра и продажа привилегий были чрезвычайными мерами, которые могли удовлетворить срочную надобность, но не годились для решения проблемы постоянного дефицита.

От проблемы хронической нехватки денег нужно было как-то избавляться, и этого удалось достичь за счет привлечения банкиров и продажи juros. За тридцать семь лет Карл V, чей доход как короля Испании составлял сначала около 1 000 000 дукатов в год, а после 1542 года 1 500 000, смог занять 39 000 000 дукатов в счет кредита Кастилии. До того ужасного времени после 1552 года, когда императорский кредит фатально пошатнулся, целый ряд банкиров: немецких, генуэзских, фламандских и испанских – были готовы ссудить ему денег, понимая, что получат оплату после прихода очередной флотилии с драгоценными металлами или за счет будущих налогов, собранных с Кастилии. Это понимание выражалось в форме письменного договора, известного как aciento, подготовленного Советом по финансам. Целью aciento было определение времени и места, где банкиры предоставят кредит, а также условий, процентов и способов его возмещения. Как только система получения aciento оформилась и приняла регулярный характер, потребности императора возросли, источники дохода короны один за другим стали передаваться банкирам, и все большая и большая часть ее годового дохода стала уходить на оплату долгов.

Продажа juros имела сходные последствия. Изначально juros представляли собой ренту, выделяемую короной из доходов государства в знак особой благосклонности. Но уже при Фердинанде и Изабелле значительное число juros было продано в помощь финансированию войны в Гранаде. Карл V продолжил и настолько расширил эту практику, что она достигла гигантских масштабов. Juros, доходность которых составляла до 7 процентов в зависимости от типа купленной juro, были, в свою очередь, закреплены за одной из rentas ordinarias, и в результате к 1543 году 65 процентов обычных доходов уходило на выплату этих рент. Помимо того что корона так упорно отдавала в залог свои будущие доходы, что ее ежегодные поступления из обычных источников потеряли всякое реальное значение, очень важные экономические и социальные последствия имел огромный рост количества juros, проданных в период царствования Карла V. Эти juros покупали местные и иностранные банкиры, купцы, знать и вообще все, у кого было хоть немного свободных денег. Результатом стал резкий рост в Кастилии класса рантье, вкладывающих деньги не в производство или торговлю, а в прибыльные государственные облигации и живущих на доходы от них. Даже если предполагалось, что правительство станет – как было сделано в 1552 году – постепенно выкупать эти juros, за этим немедленно должны были последовать возмущенные вопли всех держателей juros, не видевших безопасной альтернативы для своих инвестиций, кроме покупки земли, цена которой мгновенно взлетела бы после выкупа juros.

Таким образом, невероятно дорогостоящая внешняя политика Карла V и его зависимость от кредитов на ее финансирование имели для Кастилии катастрофические последствия. Чтобы покрыть расходы императора, значительная часть которых не имела никакого отношения к Испании, ресурсы страны были заложены на бесконечное число лет вперед. Его пристрастие к кредитам сильно подстегивало инфляцию. Но самое главное, что недостаточно продуманная финансовая политика короны и ее неспособность разработать последовательную финансовую программу означали, что реально существующие ресурсы оказались растрачены, а методы, использованные для получения денег, как будто нарочно, были задуманы так, чтобы остановить экономический рост в Кастилии. Фактически, в царствование Карла V произошли три опасных события, которым суждено было сыграть важнейшую роль в истории Испании XVI–XVII веков. Во-первых, иностранные банкиры получили контроль над ресурсами и богатствами страны. Во-вторых, на Кастилию было возложено наибольшее финансовое бремя по сравнению с другими областями Испании. И в-третьих, в самой Кастилии основное бремя легло на плечи тех классов, которые меньше всего были способны его нести.

Конец имперской политики Карла

Министры императора в Испании прекрасно сознавали тяжелые последствия его политики для жизни страны. В 1530-х годах императрица в своих письмах снова и снова призывала Карла навсегда вернуться в Испанию, а в 1540-х Кобос и принц Филипп делали все возможное, чтобы объяснить ему, в каком тяжелом положении находится Кастилия. «При таком количестве разных регулярных и экстренных сборов, – писал Филипп императору в мае 1545 года, – простые люди, которым приходится платить эти servicios, оказались доведены до такой крайней нищеты, что многие из них ходят голыми. И эта нищета настолько всеобъемлющая, что среди вассалов знати она даже больше, чем среди вассалов вашего величества, поскольку, лишенные необходимых средств, они не в состоянии оплатить аренду, и все тюрьмы переполнены».

Отчаянные письма Кобоса, призывающие императора к миру и протестующие против новых поборов, ясно говорят, что в конечном счете винить следовало не финансовых чиновников, а самого императора. Вполне вероятно, что Кобос распоряжался королевскими финансами наилучшим образом, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Он успешно положил конец разграблению казны крупной испанской знатью и вместе со своими коллегами старался подготовить как можно более точную оценку доходов и расходов, чтобы использовать ее как основу будущей политики. Но император безрассудно пренебрегал их советами и, куда бы он ни ехал, везде щедро сорил деньгами, а потом срочно требовал новых денег, которые Кобос мог раздобыть только с помощью займов, часто предоставленных на крайне невыгодных условиях. Если как министр финансов Кобос потерпел неудачу, то прежде всего потому, что император требовал от него невозможного.

Постоянные проблемы с королевскими финансами, похоже, подорвали здоровье Кобоса, и в 1547 году он умер, загнав себя до предела. С его смертью не стало последнего испанского министра, служившего Карлу с самого начала его царствования и помогавшего подготовить принца Филиппа к принятию наследства. Кардинал Тавера скончался в 1545-м, духовник Карла, архиепископ Севильи Гарсиа де Лоаиса, – в 1546-м, воспитатель Филиппа и его личный советник Хуан де Суньига – в том же году. Таким образом, за 1545–1547 годы ушло целое поколение министров, и теперь Филипп был свободен от их опеки. Он уже успел жениться в 1543 году на своей кузине инфанте Марии Португальской, которая через два года умерла при родах, оставив ему сына Карлоса. Вдовец в возрасте двадцати одного года, этот рано повзрослевший молодой человек был вызван своим отцом в Брюссель, куда и уехал, назначив регентшей свою сестру Марию. К тому опыту, который он приобрел при управлении Испанией, предполагалось добавить новые знания, почерпнутые при первом знакомстве с внешним миром. Это путешествие должно было не только познакомить Филиппа с его фламандскими подданными, но стать первым шагом в процессе, в ходе которого стареющий император намеревался постепенно избавиться от своего тяжелого наследства. Надежды, которые еще мог лелеять Карл на то, что ему удастся посадить Филиппа на императорский трон, натолкнулись на непримиримое сопротивление его брата Фердинанда. Последний вместе со своим сыном Максимилианом решительно настроился на то, что и земли Габсбургов, и императорский титул должны достаться его ветви семейства. Однако ход событий в Германии и ссоры в семействе Габсбургов, сделали дележ наследства Карла неизбежным. В 1547 году Карл одержал большую победу над немецкими протестантами в битве при Мюльберге, и вся Германия, похоже, наконец пала перед ним ниц. Но сама полнота победы императора всколыхнула тревогу среди таких немецких принцев, как Мориц Саксонский, поддержавших его в Мюльберге, а теперь испугавшихся, что консолидация императорской власти в Германии произойдет за их счет. В марте 1552 года Мориц порвал с императором и со своими войсками пошел на Инсбрук, где встретились Карл и Фердинанд, чтобы окончательно договориться о будущей судьбе империи. Как только Мориц вошел в город через одни ворота, Карл тут же бежал через другие. В носилках, сопровождаемых лишь небольшим отрядом вассалов, больной и страдающий от подагры император продолжил свое бегство через Бреннер до безопасного каринтийского города Филлах. Его германская политика лежала в руинах, ересь и бунт возобладали.

Бегство Карла в Филлах в 1552 году символизировало провал его великого имперского эксперимента. Этот провал был предопределен отступничеством не только Морица Саксонского, но и императорских банкиров, которые, в конце концов, утратили доверие к императору и отказались давать деньги, необходимые, чтобы заплатить войскам. Банкиры не ошиблись в своих оценках, поскольку долги императора были огромны, а источников дохода осталось слишком мало. Финансы испанской короны, которая в это злосчастное последнее десятилетие несла все расходы имперской политики, неуклонно двигались к банкротству, а сама империя на глазах распадалась на две части. Теперь ничто не могло удержать германские земли под контролем испанского королевского дома, и Филиппу, ставшему в 1556 году преемником своего отца на испанском троне, предстояло править империей, очень сильно отличавшейся от той, которую получил в наследство его отец.

В надежде сделать эту новую империю жизнеспособным образованием Карл в 1554 году женил Филиппа на Марии Тюдор. В этой английской партии полет фантазии, характерный для императора, сочетался с гораздо большей долей трезвого осознания экономических и стратегических реалий, чем во многих из его прежних великих начинаний. Вместо огромного неуклюжего монстра, которым была империя Карла V, Филипп II правил бы империей, объединявшей три логически цельных образования: Англию и Нидерланды, Испанию и Италию и Америку.

Организовав для своего сына несравнимо более управляемое наследство, чем то, которое когда-то досталось ему, Карл удалился в Испанию, чтобы провести свои последние годы на земле, ставшей ему ближе, чем любое другое из его владений. Его уход в монастырь Юсте и передача трона сыну, рожденному в Испании, безошибочно демонстрировали «испанизацию» династии. Исход Вильялара наконец превратился в свою противоположность, и Кастилия, которой угрожало оказаться в плену иноземцев, сама взяла иноземца в плен. Однако Филипп по-прежнему находился далеко от своей родины, а его присутствие в Кастилии было необходимо, чтобы убедить подданных, что космополитичный эксперимент его отца никогда не повторится. Впрочем, его возвращение было всего лишь делом времени. 21 сентября 1558 года император скончался. Менее чем через два месяца после этого бездетной умерла его невестка Мария Тюдор, и ее смерть резко оборвала надежды на союз Англии, Испании и Нидерландов под одной короной. В будущем Нидерланды превратились в изолированный аванпост империи, сердцем которой была Испания.

Теперь королевства, находившиеся на полуострове, требовали возвращения Филиппа. Финансовая и экономическая ситуация становилась все более неопределенной, поскольку в январе 1557 года Филипп приостановил все выплаты банкирам, и было жизненно необходимо, чтобы король вернулся домой. Наконец, в августе 1559 года он выехал из Фландрии в Испанию. Это с тревогой ожидаемое возвращение короля стало чем-то большим, чем просто возвращением на родину. Оно символизировало конец мировой имперской политики Карла V и поворот от центральноевропейской империи, основой которой являлась Фландрия, к атлантической империи с центром в Испании, державшей под своим контролем все ресурсы Нового Света. Однако новая испано-американская империя Филиппа II, так сильно отличавшаяся от европейской империи его отца, так никогда и не смогла освободиться от обстоятельств своего рождения, поскольку империя Филиппа II родилась под двойным знаком банкротства и ереси.

Глава 6. Нация и религия

Наступление ереси

Осенью 1559 года Филипп вернулся в растревоженную Кастилию. Отчаянные финансовые проблемы предшествующих лет вынуждали регентское правительство прибегать к всевозможным фискальным уловкам, что снижало качество управления и подрывало авторитет королевской власти. Муниципальные должности были проданы, земли короны и ее права – отчуждены. Знать пыталась извлечь выгоду из трудностей короны, а население, которое и без того страдало от непомерных королевских налогов, видело для себя угрозу в скрытом расширения привилегий аристократии.

Царившее повсюду ощущение неуверенности значительно усилилось после того, как в 1558 году в Вальядолиде и Севилье были обнаружены «протестантские» ячейки. Неужели даже Кастилия, самая католическая страна в христианском мире, заражена лютеранской ересью? В лихорадочной обстановке 1550-х годов появление «протестантов» в самом сердце Испании выглядело очень тревожно, угрожая новыми опасностями в то время, когда ее церковь и инквизиция считали, что успешно преградили путь наступлению еретической доктрины. В действительности тревога была напрасной. Появление предполагаемой ереси в маленьких общинах Вальядолида и Севильи не имело никакого отношения к зловещему новому явлению и было всего лишь жалким финалом истории неортодоксальных практик, начавшейся за много десятилетий до этого.

В самом конце XV века в Испании, как и в других частях Европы, появились признаки отклонения от традиционного ортодоксального католицизма. Близкие контакты Испании позднего Средневековья с Нидерландами и Италией, естественно, принесли в Испанию новые идеи, не все из которых находились в строгом соответствии с традиционными канонами веры и поведения. В христианстве Нидерландов возник сильный уклон в сторону пиетизма, который придавал больше значения личному благочестию, чем внешним проявлениям и обрядам. У флорентинца Савонаролы это отклонение приобрело визионерский апокалипсический характер, нашедший отклик у ряда испанских францисканцев, в то время находившихся в Италии. Обе эти разновидности отхода от ортодоксального католицизма обрели приверженцев в Испании, в особенности среди набожных женщин (bearas) и тех францисканцев, что вели свое происхождение от конверсо. Однако приобретать форму религиозного движения они начали только в первые годы XVI века. Решающим событием, видимо, стала деятельность сестры ордена францисканцев Исабель де ла Крус, которая принялась за организацию религиозных центров в таких городах, как Алкала и Толедо. Под ее влиянием альумбрадос (alumbrados – просветленные. – Пер.), как называли ее последователей, отказались от визионерского подхода Савонаролы в пользу своего рода мистического пассивизма, получившего название дехамьенто. Его целью было непосредственное общение души с Богом посредством внутреннего очищения, которое должно было завершиться полным подчинением Божьей воле. Особенных успехов эта ветвь просветленных добилась в Эскалоне, вотчине маркиза Вильена, где в 1523 году одному из учеников Исабель Педро Руису де Алькарас – мирянину из семьи конверсо – удалось внедрить практику дехамьенто, заменив ею крайне эмоциональную апокалипсическую проповедь Франсиско де Оканья.

Вскоре удивительный успех Исабель де ла Крус и Алькараса и распространение dejamiento во многих городах Новой Кастилии стали вызывать беспокойство у инквизиции, которая не так давно пережила период суровой проверки и вышла из него облеченная властью. Пока был жив Фердинанд, Святая палата находилась под строгим контролем короля, но в период регентства под защитой Великого инквизитора кардинала Сиснероса ей удалось расширить свою прежде ограниченную власть и установить прямой контроль над трибуналами. Усиление власти инквизиции и ее злоупотребления породили множество врагов, оказавших сильное давление на Карла V во время его первого визита в Испанию с целью проведения радикальных реформ. Однако от немедленных действий его отговорил Адриан Утрехтский, Великий инквизитор Арагона, а к моменту второго визита Карла было уже слишком поздно. Период между этими визитами стал временем быстрого распространения лютеранства в Германии, и инквизиция, которая на тот момент, казалось, покончила с задачей искоренения иудаизма в Испании, теперь видела в подъеме лютеранства новое обширное поле для своей деятельности. В результате, несмотря на продолжающиеся жалобы кортесов Кастилии, император решил оставить Святую палату в покое.

Тот факт, что в то время инквизиторы имели лишь самое смутное представление о природе лютеранства, заставлял их еще более ревностно стремиться разоблачать его в Испании. В ужасе от призрака ереси и угрозы восстания, нависшей над землями Германии, они были полны решимости предотвратить ее появление у себя дома. Это вело к еще большему ужесточению ортодоксальных норм, а также к усилению бдительности и преследованию малейших намеков на религиозное инакомыслие. При таких обстоятельствах святая инквизиция, естественно, обратила внимание на деятельность альумбрадос и в 1524 году арестовала Исабель де ла Крус и Педро де Алькараса по обвинению в ереси. За этими арестами в 1525 году последовало осуждение сорока четырех положений дехамьенто. В том же году был обнародован декрет инквизиции Толедо, осуждающий ересь Лютера. Несмотря на то что дехамьенто не считалось тождественным лютеранству (между ними действительно имелись фундаментальные отличия), инквизиция подозревала, что они тесно связаны, особенно с учетом того, что оба движения подчеркивали значимость внутренней религиозности в ущерб внешней обрядовой стороне. Следовательно, оставить dejamiento в покое означало бы создать большую угрозу для веры.

Святой палате не составило труда разобраться с альумбрадос, большинство из которых были простыми людьми, не имевшими влиятельных покровителей. Все, кто подозревался в принадлежности к альумбрадос, быстро отправились в заключение. Сеть раскинули так широко, что сначала в 1526-м, а затем в 1527 году на допрос в Алкала был вызван даже Игнатий Лойола, после чего ему на три года запретили проповедовать. С помощью этих методов за период до 1530 года движение альумбрадос успешно поставили под контроль, и за ним твердо закрепилась печать религиозного осуждения.

Однако в ходе кампании против альумбрадос Святая палата осознала, что у дехамьенто имеется гораздо более изощренный аналог в виде учения Эразма, которое в последнее время приобрело огромную популярность испанских интеллектуалов. Формально в доктрине Эразма, имевшей много приверженцев и при дворе, и в церкви, включая архиепископа Толедо, Альфонсо Фонсека и самого Великого инквизитора, архиепископа Севильи Алонсо Манрике, не было ничего еретического. Манрике и его друзья могли прикрывать плащом своего покровительства сторонников Эразма и способствовать изданию его книг в печатных мастерских Алкала, но даже они не могли добиться от узколобых ортодоксов уважения и терпимости к нему. Ортодоксы не любили и боялись учения Эразма по нескольким причинам. Считалось, что оно создает благоприятные условия для лютеран, подчеркивая – как и дехамьенто – внутреннюю сторону религии за счет внешней. И их подозрения подтвердились, когда были обнаружены контакты между такими приверженцами Эразма, как Хуан де Вальдес, и общинами альумбрадос. Разве могла пребывавшая во власти страхов инквизиция одобрительно смотреть на учение человека, который потратил так много времени и сил на обличение религиозных орденов?

Кроме того, возможно, существовала и другая, отчасти подсознательная причина ожесточенной ненависти к Эразму определенных ортодоксальных кругов Кастилии. Учение Эразма было чуждой доктриной, пользовавшейся поддержкой среди придворных и советников чуждого им императора. Движущей силой восстания комунерос стала ненависть к иноземцам и иноземным идеям, поэтому нет ничего невозможного в том, что неприятие доктрины Эразма в конце 1520-х стало продолжением кампании против иноземного влияния, присущей кастильскому восстанию в начале этого десятилетия. Монахи и духовенство, с таким энтузиазмом бросившиеся в ряды комунерос, боролись не только за сохранение свобод Кастилии, они боролись за сохранение той Кастилии, которую знали, Кастилии чистой веры, не отравленной ядом чуждых влияний. Несмотря на то что комунерос потерпели поражение, вполне естественно, что многие из их идей продолжали жить под защитой и поддержкой более консервативных членов религиозных орденов, являвшихся чрезвычайно могущественными структурами в Испании XVI века. Традиционалистам противостояли те представители университетов, церкви и королевской администрации, которых влекли свежие идеи из внешнего мира в то время, когда засовы на крепостных стенах, окружавших Кастилию, закрывались один за другим. Очарованные ренессансной Европой и воодушевленные недавно прибывшим в их страну иноземным двором, они решительно настроились держать эти засовы открытыми. Для них Эразм стал символом нового познания, куда более привлекательного, благодаря своему космополитичному характеру.

Таким образом, борьбу между сторонниками и противниками Эразма в некотором смысле можно считать конфликтом между противостоящими друг другу представлениями о направлении будущего развития Испании. Концепция многолетней борьбы между двумя Испаниями, пожалуй, слишком часто используется, чтобы объяснить конфликты в испанской истории, но это не значит, что она лишена состоятельности в отношении определенных периодов. Географическое положение полуострова и его исторический опыт периодически побуждали Испанию делиться на две части, в особенности по вопросу ее взаимоотношений – как культурных, так и политических – с другими странами Европы. Один из таких моментов можно усмотреть в середине XVI столетия. Во времена великого религиозного и интеллектуального брожения в Западной Европе неудивительно, что многие считали наиболее безопасным для Испании оставаться верной ее затворническому прошлому. Но не менее естественно, что другие с энтузиазмом воспринимали новые идеи из-за границы и видели в них свежие надежды на возрождение общества. В силу того, что компромисс между этими точками зрения не просматривался, да и ситуация в Европе в целом не благоприятствовала компромиссам, борьба обещала быть долгой и ожесточенной. Она действительно была такой с 1520-х по 1560-е годы и закончилась победой традиционалистов. К концу 1560-х «открытая» ренессансная Испания превратилась в частично «закрытую» Испанию Контрреформации. В ретроспективе победа традиционалистов представляется предрешенной, но в то время, когда эта борьба начиналась, их победа была совсем не очевидна. Ей, несомненно, способствовала слабость и ошибки оппонентов, но главное крылось в изменении международного климата, произошедшем в 1530-х годах, которое вкупе с неразрешимыми национальными и религиозными проблемами в самой Испании принесло победу традиционалистам.

Насаждение ортодоксии

В 1527 году архиепископ Манрике, надеясь вырвать жало у оппонентов учения Эразма, собрал в Вальядолиде съезд, чтобы заявить о его соответствии доктрине ортодоксального католицизма. Несмотря на то что встреча закончилась безрезультатно, Манрике поторопился запретить дальнейшие нападки на Эразма, и создалось впечатление, что сторонники Эразма победили. Однако консерваторы не собирались признавать поражение. Внеся в обсуждение элемент сомнения в ортодоксальности Эразма, они уже преуспели, поставив своих оппонентов в положение защищающихся, и вскоре им представилась возможность продолжить атаку, когда в 1529 году главный защитник Эразма, Карл V, уехал в Италию. На этот раз противники Эразма применили то же оружие, обвинив Эразма в идейном родстве с альумбрадос и лютеранами. Неоценимую помощь они получили от некоей Франсиски Эрнандес, бывшей главы альумбрадос Вальядолида, которая после ареста стала их информатором и одного за другим назвала лидеров среди сторонников Эразма в Испании. Вооружившись этим полезным свидетельством, инквизиция почувствовала себя достаточно сильной, чтобы предать суду некоторых влиятельных сторонников Эразма, включая знаменитых братьев Валдес и Мигеля де Эгиа, издававшего труды Эразма в Алкала. Серия судилищ достигла апогея в 1533 году, когда состоялся суд над греческим ученым Хуаном де Вергара, другом Эразма и видной фигурой в кругу испанских гуманистов. Изобличенный Эрнандесом как альубрадос и лютеранин, Вергара в 1435 году был вынужден публично отречься от своих грехов на auto de fe (публичное покаяние осужденных еретиков. – Пер.) и провел год в заключении в монастыре.

Кампания по обвинению сторонников Эразма в связях с ересью лютеран и альубрадос была проведена блестяще, и осуждение Вергара практически положило конец движению сторонников Эразма. Некоторые из них, например Педро де Лерма, уехали из Испании, где они больше не видели будущего для образования и науки, в то время как других в конце 1530-х отправили в тюрьму. Как и их единомышленники в других частях Европы, они – представители толерантной гуманистической традиции – стали жертвами времени, когда гуманизм повсеместно сдавал позиции под натиском религиозного догматизма. Но вместе с тем они были жертвами конкретной ситуации, сложившейся в Испании, где смешение христиан, иудеев и мавров породило национальные и религиозные проблемы ни с чем не сравнимой сложности и стало причиной создания трибуналов, предназначенных для их решения согласно, как казалось, единственно возможной линии – линии насаждения ортодоксии. Испанская инквизиция, действовавшая на земле, где царила гетеродоксия и новые ереси могли с легкостью пустить корни, естественно, боялась даже намека на подрывные практики и не смела проявить терпимость даже к малейшему отклонению от самой жесткой ортодоксии из страха, что это отклонение откроет дорогу более страшным ересям. По сути, Святая палата являлась порождением страха и, будучи порождением страха, на страхе и расцвела. В 1530-х и 1540-х годах она трансформировалась в огромный аппарат, работавший на основании доносов и обвинений, – чудовищную машину, которая, в конце концов, вышла из-под контроля своих создателей и стала существовать сама по себе. Даже если – что кажется весьма вероятным – к середине XVI века большинство испанцев стали считать Святую палату необходимой защитой, «Богом посланным средством», как ее называл Мариана, это вовсе не означало, что они ее не боялись. Страх порождает страх, и главным мерилом пропагандистского успеха инквизиции стало то, что она внушила населению страх перед ересью вместо того, чтобы его преодолеть, хотя была задумана именно для этого.

Самые известные черты инквизиции в представлении общества о ее деятельности были часто вовсе не такими предосудительными, как это считается в наши дни. В конце концов, пытки и сожжение во имя веры вовсе не были исключительно испанскими практиками и применялись не только инквизицией, являясь не каким-то новым изобретением, а вполне традиционным методом (хотя это едва ли могло утешить жертву). Огромное внимание уделялось тому, чтобы обеспечить «справедливый» вердикт, и смертные приговоры составляли лишь малую часть всех вынесенных решений. К сожалению, невозможно определить точное число жертв, сожженных за ересь. Вероятно, в первые годы существования трибунала цифры были достаточно большими. Хроникер Католических королей Эрнандо де Пулгар говорит примерно о 2000 сожженных мужчин и женщин, но, похоже, в XVI веке эта цифра резко уменьшилась.

Если сожжение и пытки вовсе не были исключительной прерогативой испанской инквизиции, то трибунал действительно имел определенные отличительные черты, которые делали его особенно неприятным. Прежде всего это секретность и бесконечное затягивание процессов. Так фра Луис де Леон (1527–1591) просидел пять лет в застенках инквизиции, ожидая приговора. Кроме того, заключение ложилось несмываемым пятном не только на репутацию обвиняемого, но и на репутацию его потомков. И терял он не только честь. Одну из главных причин страха перед инквизицией следует искать в ее праве на конфискацию имущества осужденных. Таким образом, «примирение» означало не только социальный, но и экономический крах и впоследствии бесчисленные возможности для шантажа со стороны не слишком щепетильных чиновников Святой палаты.

Однако из всех малоприятных особенностей инквизиции, пожалуй, самым неприятным была ее природная склонность создавать атмосферу недоверия и взаимной подозрительности, особенно благотворной для информаторов и шпионов. Во всей Испании существовало около 20 000 членов инквизиции, неусыпно следивших за любыми проявлениями неортодоксальности. Одним из самых неприглядных методов их работы был так называемый «эдикт веры», благодаря которому инквизиторы могли регулярно посещать какой-нибудь район и по доносам составлять списки еретических и подозрительных практик проживающего там населения. За сбором показаний следовал призыв к прихожанам осудить такие практики и угрозы сурового наказания для тех, кто промолчал. Поскольку жертвам инквизиции никогда не сообщали имена тех, кто их обвинял, эдикт веры давал идеальную возможность для сведения личных счетов и делал доносы и обвинения чем-то само собой разумеющимся. «Самое ужасное, – писал Мариана, вероятно сообщая мнение других, но, возможно, выражая свое, – что в ходе этих секретных расследований страх лишал людей возможности слушать и говорить друг с другом, поскольку в городах и деревнях имелись специальные персоны, сообщавшие о том, что происходит…»

В атмосфере страха и подозрительности серьезные дебаты прекратились и дали о себе знать новые ограничения. Несмотря на то что Святая палата не вмешивалась непосредственно в мирские дела, результаты ее деятельности не могли ограничиваться исключительно сферой теологии, которая формально была ее единственной заботой. Естественно, что даже авторы нетеологических трудов прибегали к своего рода самоцензуре, хотя бы ради того, чтобы избавить свои сочинения от всего, что могло сбить с пути необразованных и невежественных и дать врагам веры дополнительное оружие. Как следствие, в Кастилии снова повеяло страхом и подозрительностью в отношении внешнего мира, что неизбежно подавляло дух широкой дискуссии и жажды знаний, характерный для царствования Католических королей.

Однако было бы неверно считать инквизицию единственным источником напряжения в Испании XVI века или полагать, что она внесла в жизнь испанцев какие-то совершенно новые черты. В действительности она обрела такую сильную власть над испанским обществом именно потому, что придала официальный статус уже существовавшим в нем правилам и формам поведения. Подозрительность к тем, кто отклонялся от общепринятых норм, имела глубокие корни в стране, где отклонение само по себе являлось чем-то более привычным, чем в любом другом месте, и человек мог вызывать подозрения как из-за своей веры, так и из-за национальности. Это не совпадение, что возникновение трибунала инквизиции, призванного насаждать религиозную ортодоксию, сопровождалось ростом определенных практик, предназначенных для обеспечения расовой чистоты, поскольку в народном сознании религиозные и национальные отклонения с легкостью отождествлялись. Действительно, параллельно с маниакальной озабоченностью чистотой веры процветала не менее маниакальная озабоченность чистотой крови. Обе они достигли пика в середине XVI века, обе использовали одни и те же методы: доносительство и обвинение, обе привели к сужению чрезвычайного разнообразия испанской жизни, заставляя яркое и полное жизни общество надеть смирительную рубашку конформизма.

Пожалуй, даже больше, чем распространение инквизиции, проблемы испанского общества иллюстрирует доктрина limpieza de sangre – чистоты крови. Она показывает, с какой легкостью общество в массе своей могло стать жертвой самых отвратительных тенденций. В течение XV века еврейский вопрос стал вопросом конверсо, и, вероятно, было неизбежно, что рано или поздно будут предприняты попытки убрать конверсо с государственных должностей. Первая попытка официального характера была сделана в Толедо в 1449 году. В конце XV – начале XVI века чистота происхождения стала непременным условием членства в определенных религиозных орденах, а также в университетских Colegios Mayores. Впоследствии, занимая высокие пос ты в церкви или государстве, выпускники Colegios, естественно, стремились привнести туда идею подобной дискриминации. Определенную поддержку они, несомненно, чувствовали в том, что при дворе Карла V, в отличие от двора Фердинанда и Изабеллы, было мало конверсо, возможно, из-за того, что император считал их замешанными в восстании комунерос.

В то время как император не имел ничего против того, чтобы узаконить местные институциональные уставы, дискриминировавшие лиц еврейского происхождения (люди мавританского происхождения, похоже, там никогда не упоминались), по-настоящему движение за чистоту крови набрало обороты только в результате событий, произошедших в конце 1540-х годов. Сценой, где они происходили, стал кафедральный собор Толедо, а главным действующим лицом – Хуан Мартинес Силисео, назначенный архиепископом в 1546 году.

И это место, и эта персона во многом определили истоки и характер движения limpieza de sangre. Толедо – колыбель комунерос – в годы после восстания оставался городом, охваченным жестокой враждой, где противоборствующие фракции Айала и Рибера продолжали бороться за гражданские и церковные должности. Со временем вопрос происхождения стал играть в этой вражде все более заметную роль. Айала, которые выступали на стороне кастильских националистов против фламандского двора императора, гордились чистотой своего происхождения и видели в limpieza de sangre возможное оружие для снятия с должностей своих соперников, поскольку Рибера, Сильва и Мендоса запятнали себя родством с евреями. Однако Айала, видимо, не добились большого успеха, поскольку к моменту назначения Силисео на кафедру в Толедо и капитул, и приходы кишели конверсо.

Назначение Силисео внесло новый элемент беспокойства в эту проблемную ситуацию. В практике Карла V, как и в практике Католических королей, было при назначении на высшие посты в церкви и в государстве отдавать предпочтение людям из низов, и Силисео был человеком очень скромного происхождения. Он никогда не забывал об этом, и тем более не мог забыть, когда оказался среди каноников Толедо. Лучшие церковные должности и приходы всегда доставались выходцам из аристократических семей, и всех этих каноников-аристократов под предводительством настоятеля собора Педро Кастилья – человека одновременно и королевской, и еврейской крови – возмутило назначение архиепископом человека, который был настолько ниже их по рождению. Однако происхождение Силисео, хотя и было низким, давало ему одно несомненное преимущество перед его врагами: его происхождение было абсолютно чистым. Естественно, он постарался как можно лучше использовать это преимущество в борьбе с Педро Кастильей, а настоятель, в свою очередь, видел в поддержке, которую архиепископ оказывал limpieza, заговор с целью протащить в епархию людей плебейского происхождения. Ожидаемое столкновение произошло по поводу назначения каноником некоего Фернандо Хименеса. При ближайшем рассмотрении Хименес оказался сыном конверос, который бежал из страны после того, как инквизиция начала расследование его предполагаемых иудаистских практик. Архиепископ настаивал, что никто даже в подарок не примет в свою конюшню лошадь, не будучи уверен в ее родословной. В результате он отказался принять в свою конюшню эту конкретную лошадь и в 1547 году протащил через капитул устав limpieza, сделав чистоту крови важнейшим условием получения любых постов и привилегий.

Устав Толедо 1547 года, хотя и был встречен решительными протестами, установил порядок, который один за другим стали принимать все муниципалитеты и духовные объединения Испании. В 1556 году Силисео попросил и получил королевскую ратификацию устава. Особенно зловещим было то, что Филипп II сопроводил свое одобрение фразой: «Все ереси в Германии, Франции и Испании посеяны потомками евреев». Фактически, теперь ортодоксия в вере и чистота происхождения были связаны официально, и печать королевского одобрения уверенно осеняла движение, которое уже начинало выходить из-под контроля.

Несмотря на то что корона в конце концов твердо встала на сторону устава limpieza, реальное давление шло не со стороны верхов испанского общества, а со стороны низов. Решительная поддержка доктрины limpieza таким человеком, как Силисео, симптоматична сама по себе. Хотя Силисео выступал главным виновником, он был одновременно и жертвой, жертвой социальной системы, которая даже для Европы XVI века исключительно высоко ценила происхождение и статус. Девизом этого общества было слово «честь», которое для испанца подразумевало нечто внешнее по отношению к его личности – его значимость в глазах других людей. Честь была главным образом принадлежностью дворянства, привилегией высокородных. Вполне естественно, что аристократический кодекс поведения был предметом подражания и, вместе с тем, раздражения более скромных членов общества, в особенности тех, кто поднялся достаточно высоко, но по-прежнему чувствовал себя чужаком в мире привилегий. Доктрина limpieza давала таким людям, как Силисео, свой собственный кодекс, и к тому же такой, который мог стать вызовом кодексу аристократии. Разве не лучше иметь скромное, но чисто христианское происхождение, чем быть кабальеро с сомнительными в плане национальности предками? Таким образом, чистое происхождение стало для низших слоев испанского общества эквивалентом знатного происхождения для высших слоев, поскольку оно определяло статус человека среди ему подобных. Честь определялась его способностью доказать чистоту своего происхождения сначала до четвертого колена, а затем при Филиппе II с незапамятных времен. Как только это было сделано, человек становился равным любому пришельцу независимо от его ранга, и это, несомненно, помогало ему обрести то ощущение равенства, которое, на первый взгляд, было одной из самых парадоксальных особенностей иерархического общества Испании XVI века.

Все более настоятельное требование чистоты крови при назначении на должности ставило аристократию в затруднительное положение. Проследить родословную дворянина было гораздо проще, чем происхождение простолюдина, и лишь немногие из представителей знати могли похвастаться отсутствием сомнительных предков в своей генеалогии, когда регистры знатных фамилий, известных как libros verdes, злорадно сообщали всему свету об обратном. Но настроения народа были так сильны, что остановить маниакальные устремления limpieza оказалось невозможно. Как только чистота крови стала самым важным условием для получения должности в инквизиции и вхождения в религиозную общину или светскую корпорацию, никто уже не мог избежать долгих и дорогостоящих разбирательств, в ходе которых в любой момент мог обнаружиться какой-нибудь скелет в фамильном шкафу. Поскольку свидетельство даже одного недоброжелателя могло разрушить репутацию семьи, результат действия устава limpieza был во многом сравним с деятельностью инквизиции. Он заметно усилил общую атмосферу неуверенности, поощрял шантаж и доносительство и подталкивал к отчаянным попыткам обмана. Менялись имена, подделывались родословные в надежде сбить с толку linajudo – специалиста, который ходил по городу, собирая устные свидетельства и тщательно проверяя родословные. Особая осторожность проявлялась при заключении браков, чтобы избежать союзов, которые могли бы навредить семье, запятнав ее кровью конверос или наказанием, назначенным инквизицией.

В результате к середине XVI века ортодоксия в Испании стала означать не только строгое следование ортодоксальным канонам веры, но и наличие строго ортодоксального происхождения. Правда, власть linajudo имела свои границы, вероятно более узкие, чем власть инквизитора. Принудить высшие слои общества к проверке на limpieza было достаточно сложно, а семьи, получившие habito (монашеское облачение. – Пер.) одного из религиозных орденов, автоматически становились неподвластны расследователям. Но одержимость чистотой происхождения имела общие последствия в виде народного согласия с выраженной Филиппом II точкой зрения, что существует связь между ересью и нехристианским происхождением. Это еще больше способствовало тому, что власть попала в твердые руки узкого слоя традиционно мыслящих «старых христиан», которые были полны решимости держать страну в строгих рамках, определяемых ими самими. Именно эти люди, пользовавшиеся огромным влиянием в церкви, религиозных орденах и инквизиции, взяли на себя ответственность за судьбу Испании в роковые 1550-е годы.

Контрреформация в Испании

В то время как преследование альумбрадос и сторонников Эразма, а также распространение концепции limpieza задавали направление развития Испании в последние годы правления императора, в период с 1556 года и до закрытия Тридентского собора в 1563 году произошли события, окончательно подтвердившие, что поворота назад не будет. В эти годы Испания ренессанса, открытая к европейским гуманистическим влияниям, решительно трансформировалась в полузакрытую Испанию Контрреформации. Отчасти это стало результатом постепенного перехода власти и авторитета к таким суровым фигурам, как Эрнандо де Вальдес (Великий инквизитор с 1547 г.) и Мелчор Кано (блестящий теолог-доминиканец). Но вместе с тем это отражало новое наступление мрака в духовной атмосфере Европы в целом. Когда Женева стала центром нового, более догматического протестантизма, последние надежды на примирение Рима и протестантов растаяли. Повсюду царил воинственный дух. Женева готовила к битве свои печатные издания и своих пасторов; Рим в процессе переформулирования своих догматов на Тридентском соборе готовил к битве своих иезуитов, свою инквизицию и свой Индекс (список запрещенных книг. – Пер.).

В этой атмосфере предстоящей битвы в 1557–1558 годах и произошло впечатляющее разоблачение «протестантских» общин в Севилье и Вальядолиде. Несмотря на то что эти общины поддерживали кое-какие связи с Женевой и, в конце концов, могли превратиться в протестантские группы, на момент своего разоблачения они, видимо, походили на более ранние общины альумбрадос. Такое предположение можно сделать благодаря тому, что в них входили две фигуры, хорошо известные в космополитичном кругу гуманистов, близких к императору. Это были доктор Константино Понсе де ла Фуэнте (бывший духовник Карла V) и доктор Агустин Касалья (один из любимых проповедников императора). Двадцать лет назад такой человек, как Касалья, вероятно, получил бы не более чем легкое порицание. Но степень изменения религиозной атмосферы была такой, что теперь его приговорили к гарроте и сожжению.

Такую жестокую реакцию инквизиции можно отчасти приписать ее беспокойству по поводу собственных позиций в королевстве, но в то же время она предполагает реальную тревогу в отношении очевидного наступления ереси. На этот раз полумеры были неприемлемы. Еретические общины требовалось не просто ликвидировать, нужно было приложить все усилия, чтобы защитить Испанию от иноземной заразы. В результате 7 сентября 1558 года сестра Филиппа II инфанта Хуана, действовавшая как регент от имени своего брата, издала официальный запрет на импорт иностранных книг и приказала, чтобы все книги, издаваемые в Испании, проходили лицензирование в Совете Кастилии. Еще один декрет, изданный на следующий год, запрещал испанским студентам уезжать на учебу за границу.

Декрет 1558 года был не первой попыткой ввести в Испании цензуру. Закон 1502 года предписывал, чтобы все книги, как напечатанные в стране, так и импортированные, получали королевскую лицензию, которую могли выдавать председатели audiencias, архиепископы и некоторые епископы. Кроме того, периодически под запрет попадали определенные труды. Так, например, Фердинанд и Изабелла запретили чтение священных книг на родных языках, но их декреты, судя по всему, были направлены в основном против конверос, и только 1551 году запрет стал всеобщим и окончательным.

В 1545 году инквизиция разработала то, что, по-видимому, стало первым испанским Индексом, за которым в 1551 году последовал второй. В то же время римский Индекс 1559 года не получил признания в Испании. Вместо этого Великий инквизитор Вальдес, следуя закону о цензуре 1558 года, опубликовал в 1559 году новый испанский Индекс, существенно дополнивший Индекс 1551 года. Во многих аспектах Индекс 1559 года был чрезвычайно суровым: он запрещал «Энхиридион» Эразма и многие другие религиозные труды, пользовавшиеся большой популярностью. Более того, инквизиция укрепила свое положение беспрецедентно. Велись методичные поиски запрещенных книг, и епископатам поручили задачу организации регулярных проверок публичных и частных библиотек.

Похоже, нет причин сомневаться, что меры 1558–1559 годов стали шоком для интеллектуальной жизни Испании. Прекратив поступление иностранных книг, а затем, введя дополнительные ограничения на теологические труды и молитвенники, они неизбежно подорвали уверенность испанских писателей и добавили еще одну линию обороны к тем многочисленным препонам, которые уже были воздвигнуты, чтобы не допустить проникновения европейских идей на полуостров. Однако трудно определить, сколько продлились последствия этих мер, особенно после того, как в 1566 году за сменой Вальдеса на кардинала Эспиносу на посту Великого инквизитора последовало смягчение прежних строгостей. Так же трудно определить, насколько сильно оказались затронуты взаимоотношения испанцев с европейским интеллектуальным сообществом. Запрет на учебу за границей, очевидно, ограничил доступ к одному из богатейших источников зарубежных идей, но этот запрет, вероятно, никогда не был тотальным, и во второй половине XVI века в университетах Италии, Фландрии и даже Франции по-прежнему можно было встретить выдающихся испанцев. Например, в 1568 году выдающийся ученый Ариас Монтано по указанию Филиппа II уехал во Фландрию, чтобы организовать в Антверпене подготовку проверенного и исправленного издания «Полиглоты» кардинала Сиснероса. Но самое главное – не прерывались тесные культурные связи между Испанией и Италией. Начиная с XV века Италия стала постоянным источником интеллектуального и художественного вдохновения для Испании, которая, в свою очередь, транслировала свои и итальянские идеи во Францию и в Северную Европу. Этот поток южноевропейской культуры через Испанию на север остался не затронут религиозным кризисом 1550-х годов, и испанское влияние на культурную жизнь севера действительно продолжало расти, благодаря престижу испанской власти и исключительному качеству и разнообразию испанских литературных и художественных произведений конца XVI – начала XVII века.

И все же декреты 1550-х неизбежно означали частичное закрытие Испании для идей из внешнего мира. С религиозной точки зрения она оставалась частью интернационального сообщества контрреформаторской Европы, но это сообщество охватывало только половину континента. Теперь Европа была разделена изнутри, и каждая половина стремилась оградить себя от религиозных верований другой. Исключительное положение Испании и ее потенциальная уязвимость заставляли остро чувствовать опасность подрыва ее религиозных основ, и ответом на это стала крайняя разборчивость в подходе к плодам других культур, которые подвергались тщательному отбору, прежде чем им открывали доступ в страну.

В то же самое время, когда Испания закрывалась от свободного доступа иностранных идей, шел процесс формирования ее отношений с высшим главой контрреформаторской Европы – отношений, которым суждено было оказать серьезное влияние на исход борьбы с международным протестантизмом. В царствование Карла V отношения между Папской курией и императором с его территориальными интересами в Италии складывались особенно неудачно, и в период понтификата фанатичного противника Испании Павла IV (1555–1559) дело дошло до настоящей войны. После смерти Павла IV в 1559 году Филипп использовал свое влияние на конклав, чтобы обеспечить выбор более податливого папы, но избранный кандидат Пий IV оказался втянут в конфликт с Испанией, который снова омрачил отношения между Римом и его самым могущественным светским союзником.

Спор возник по вопросу, который острее всего дал о себе знать в дальнейшей и, вероятно, финальной стадии борьбы за абсолютный контроль над религиозной и интеллектуальной жизнью Испании. Речь идет о деле кардинала Каррансы. Бартоломе де Карранса был выходцем из семьи бедных идальго. Рожденный в 1503 году в Наварре, он учился в Алкале, а затем вступил в орден доминиканцев. Получив высшее образование в Колехио Сан Грегорио в Вальядолиде, где он стал профессором теологии, Карранса в 1545 году был отправлен делегатом на Тридентский собор. Заработав в Тренте большую известность в области теологии, он сопровождал Филиппа II в Англии и в 1554 году стал религиозным советником Марии Тюдор и беспощадным гонителем английского протестантизма. В 1559 году Карранса вернулся во Фландрию, где расследовал тайную торговлю еретической литературой с Испанией. Его быстрая карьера казалась идеальной подготовкой к тому назначению, которое выбрал для него Филипп, – к посту архиепископа Толедо и преемника кардинала Силисео. Однако в августе 1559 года, пробыв архиепископом меньше года, Карранса внезапно был арестован инквизицией. Он провел в заключении семнадцать лет, сначала в Испании, а потом в Риме, и вышел из тюрьмы только в апреле 1576 году сломленным стариком семидесяти шести лет и через несколько лет умер.

Тайна, окружавшая арест человека, который казался идеальным приматом испанской церкви в новую эпоху открытой религиозной войны, так никогда и не была до конца раскрыта, но Карранса по разным причинам имел много влиятельных врагов. Вероятно, ему не повезло в том, что он получил назначение, когда король еще оставался за границей и, следовательно, не мог проконсультироваться со своими испанскими советниками или в Совете по инквизиции. Неудачным было и то, что Карранса, как и его предшественник Силисео, имел достаточно скромную родословную. Прелаты более знатного происхождения были разочарованы, поскольку их дважды обошли при назначении на такую лакомую позицию, как пост архиепископа Толедо. Среди тех, кто надеялся на продвижение, были два сына графа де Лемоса: епископ Куэнки дон Педро де Кастро и его брат дон Родриго. Братья Кастро нашли могущественного союзника в лице Великого инквизитора Вальдеса, который оказался еще одним обойденным и разочарованным кандидатом. Карранса не мог ожидать большой помощи от других испанских прелатов, поскольку достаточно опрометчиво опубликовал книгу, в которой подверг самому суровому осуждению епископский абсентеизм. Еще хуже то, что задолго до этого он навлек на себя неприязнь одного из своих братьев-доминиканцев, который теперь стал ближайшим религиозным советником Филиппа II. Этим человеком был теолог Мельчор Кано. Еще в Колехио Сан Грегорио в Вальядолиде Кано соперничал с Каррансой, и все студенты разделились на две противоборствующие фракции – canistas и carrazistas. После успеха Каррансы на Тридентском соборе неприязнь Кано только усилилась.

Таким образом, важную роль в заговоре против Каррансы играла ненависть, вызванная социальными и личными мотивами. Но вместе с тем весьма вероятно, что архиепископ стал очередной жертвой кампании испанских традиционалистов против якобы «либеральных» теологов, с обширными зарубежными связями. Благодаря своим заслугам в качестве гонителя еретиков Карранса, который путешествовал по Европе с императором, мог быть, как и «еретик» доктор Касалья, с легкостью отнесен к людям, отравленным слишком частыми контактами с северным христианством Эразма. Если Силисео, тоже имевший множество врагов, был настолько ортодоксален, что к нему никто не мог подступиться, то Карранса опубликовал огромный том комментариев к Индексу, сделавший его весьма уязвимым для нападок врагов. Кано и инквизиция взялись за работу. В сознании Филиппа были посеяны семена сомнения, и примат Испании оказался под арестом по подозрению в ереси.

Теперь злосчастный и не вызывавший симпатии Карранса, который стал пешкой в противоборстве аристократов и плебеев, космополитов и националистов, пал жертвой вражды испанской короны и папства. Король понимал, что в лице инквизиции имеет прекрасный инструмент как для расширения контроля над своими владениями, так и для защиты их от ереси. Как следствие, он продолжал отождествлять свою власть с инквизицией, чего никогда не делал Карл V, и под давлением инквизиторов позволил себе выдвинуть беспрецедентное требование, что это инквизиция, а не Рим имеет право судить прелатов церкви. Папа ответил отказом, но только в 1566 году ему удалось добиться решения о переводе заключенного в Рим, и даже тогда испанцы десять лет затягивали исполнения решения, которое, по мнению многих, благоприятствовало Каррансе.

Борьба Филиппа II с Папской курией, обострившаяся из-за дела Каррансы, только ослабляла силы Контрреформации в то время, когда они были так нужны. В то же время открытой войны они не могли себе позволить, поскольку Рим нуждался в испанской военной помощи, а Филипп не мог обойтись без церковных доходов и признания Испании единственной силой, на которую может положиться папа в борьбе с ересью. Однако между ними шла своего рода необъявленная война, в которой Филипп делал все возможное, чтобы расширить контроль над испанской церковью и эксплуатацию имеющихся у нее политических и финансовых ресурсов. Инквизиция была низведена до уровня государственного ведомства; огромные доходы епархии Толедо – присвоены короной в ходе длившегося семнадцать лет процесса по делу Каррансы. В 1565 году наконец были опубликованы декреты Тридентского собора, но с оговоркой, гарантировавшей короне постоянное влияние в сфере церковной юрисдикции и епархиальных назначений.

В 1572 году папские бреве, предписывавшие испанцам являться к иноземным дворам по делам церкви, объявлялись ничтожными и не подлежащими исполнению, и король настоял на своем праве просматривать папские буллы и, если нужно, запрещать их публикацию в своих владениях.

Несмотря на то что стремление Филиппа II сохранить и расширить свою власть было вполне естественным, его поведение позволяет предположить, что в душе он считал вопросы религии слишком важными, чтобы доверять их Риму. Напуганный ересью, он мог доверить задачу ее искоренения в своих владениях только себе и избранным им самим агентам. Он хотел превратить испанскую монархию в неприступную крепость, стены которой надежно защитят ее от ересей, носившихся по Европе. И поскольку никакую крепость нельзя считать неприступной, пока внутри есть предатели, то можно оправдать любую жестокость в отношении тех, кто вызывает подозрение с точки зрения веры. Довольно жалкая горстка альумбрадос, оказавшихся в камерах инквизиции, едва ли могла оправдать создание такой грозной машины. Но если в ретроспективе может показаться, что Филипп и его агенты проявляли излишнее беспокойство по поводу предполагаемой опасности, то их ощущение незащищенности можно объяснить как внутренними, так и внешними обстоятельствами того времени, когда Филипп взошел на престол. К 1560-м годам становилось все яснее, что королю предстоит война на два фронта, и последнее, чего он хотел, – это оказаться перед лицом третьего фронта в собственном доме. Поэтому откровенно панические меры первых десяти лет его царствования были подсказаны непритворным страхом перед неизбежной катастрофой, который в свете событий 1560-х годов никак нельзя считать необоснованным.

Кризис 1560-х годов

Като-Камбрезийский мирный договор 1559 года, положивший конец войне между Испанией и Францией, был очень своевременным. Помимо того что банкротство 1557 года сделало продолжение войны практически невозможным, Филиппа, как и французского короля Генриха II, не могло не беспокоить распространение протестантской ереси во Франции. Кроме того, существовала еще и турецкая опасность, теперь, вероятно, немного уменьшившаяся, но ничуть не менее серьезная. Слухи о растущей слабости Османов позволяли считать момент весьма подходящим, чтобы попытаться перехватить инициативу в Средиземноморье, что было бы невозможно, если бы продолжалась война с Францией. Таким образом, Филипп решил отменить приказ о начале переговоров с турками о десяти– или двенадцатилетнем перемирии и бросить все имеющиеся ресурсы на войну в Средиземном море.

В свете финансового положения Испании решение было неразумным. Депрессия, парализовавшая в 1550-х годах севильскую торговлю с Новым Светом, привела к нехватке денег и утрате уверенности. Снижение налоговых поступлений совершенно не соответствовало военным потребностям монархии, и уже в 1558 году были введены большие пошлины на экспорт кастильской шерсти. За этим последовало введение таможенных пошлин на границе с Португалией, увеличение размера almojarifazgo, таможенных пошлин в портах Бискайи, усиление королевской монополии на игру в карты и включение соляных шахт в состав королевских владений. Эти меры существенно увеличили поступления от неподконтрольных парламенту налогов, а в 1561 году доходы короны выросли еще больше, когда король вынудил кортесы Кастилии согласиться на значительное повышение encabezamiento, пообещав не вводить новых налогов без их согласия (обещание, выполнения которого было совсем несложно избежать).

Но если Испания собиралась проводить серьезную кампанию в Средиземном море, повышение налогов являлось непреложной необходимостью. Это ясно показало случившееся в мае 1560 года разгромное поражение совместной итало-испанской экспедиции на остров Джерба, который предполагалось использовать как плацдарм для возвращения Триполи. Это стало самым существенным проигрышем христиан после провала Карла V в 1541 году в Алжире и подтолкнуло турок усилить свое давление в Центральном и Западном Средиземноморье, а весной 1561 года даже подойти к побережью Майорки. Испании срочно требовалось больше кораблей, и повышение королевских налогов сделало возможным запуск программы по строительству галер, которая смогла наконец заполнить дыру, образовавшуюся из-за потерь в предшествующие годы. Но даже теперь испанский флот оставался пугающе маленьким. И хотя во время своего успешного нападения на североафриканскую крепость Пеньон-де-Велес в сентябре 1564 года дон Гарсиа де Толедо командовал флотилией из ста кораблей, многие из них были присланы союзниками Испании. Когда на следующий год король отправил морскую экспедицию, чтобы отбить осажденный остров Мальта, весь южный берег Испании остался незащищенным, и отряд корсаров из Тетуана, высадившись в Мотриле, разграбил побережье.

В то время как в начале 1560-х годов Испания медленно и трудно воссоздавала свои военные силы в Средиземном море, ей еще несколько раз напомнили, что ислам был для нее не единственным врагом, а восточное и южное побережья – не единственными границами, открытыми для нападения. Распространение кальвинизма и начало религиозных войн во Франции в 1562 году впервые привели силы протестантов к северной границе Испании. Одно это само по себе было достаточно серьезно, но худшее ждало впереди. Недовольство распространилось на испанские Нидерланды. Под давлением голландской знати Филиппу пришлось в 1564 году отстранить от управления Нидерландами кардинала Гранвиля. Ересь быстро распространялась среди их обитателей, и в августе 1577 года обезумевшие толпы кальвинистов принялись грабить церкви. Филипп оказался одновременно перед лицом и ереси, и восстания в одной из самых ценных частей наследия его отца.

Дурные вести из Брюсселя поставили нерешительного по натуре монарха перед необходимостью принятия целого ряда судьбоносных решений. Должен ли он вернуться во Фландрию, чтобы лично восстановить свою власть? Должен ли он держаться умеренной линии, как рекомендовали в Государственном совете кардинал Эспиноса и принц Эболи, или ему следует начать военные действия против восставших, как призывали герцог Альба и граф де Чинчон? Военные действия требовали денег, но, к счастью, в последнее время финансовое положение короны начало улучшаться. В 1562–1563 годах депрессия, поразившая севильскую торговлю с Новым Светом, постепенно стала отступать, и количество серебра, поступавшего в королевскую казну, росло. Испания восстанавливала силы. Новые ресурсы порождали новую уверенность, и король принял решение в пользу репрессий. Для подавления восстания в Нидерланды была отправлена армия под командованием герцога Альбы, и, несмотря на определенные успехи правительницы Нидерландов, дочери Карла V Маргариты Пармской, в восстановлении порядка среди ее восставших подданных, герцог получил приказ продолжить поход.

Перед отъездом Альбы существовала некоторая неопределенность относительно того, какова его задача в Нидерландах: подавление восстания или искоренение ереси. В конце концов было решено, что войну в Нидерландах лучше всего трактовать как действия против взбунтовавшихся вассалов. Но на практике и Филипп, и его солдаты смотрели на нее, как на крестовый поход «католической армии» против людей, которых сам Филипп упорно именовал «бунтовщиками и еретиками». Для Филиппа восстание и ересь были синонимами. И не без основания. Кальвинисты повсюду подрывали установленный порядок. Кальвинистские проповедники возбуждали население; кальвинистская литература отравляла умы. Филипп не сомневался, что речь идет о международном заговоре, поскольку каждый следующий год показывал, что голландские бунтовщики не одиноки. За ними стояли гугеноты и бретонские моряки, которые теперь вели войну с испанским судоходством в Гасконском заливе и зимой 1568/69 года разорвали испанские морские связи с Фландрией. Кроме того, за ними стояли такие английские каперы, как сэр Джон Хоукинс, чье нападение на испанские Карибы в 1568 году привело Испанию и Англию на грань объявления войны.

Уже к 1568 году стало ясно, что эта борьба ширится, в особенности на море, где протестанты были сильнее всего, а испанцы по-прежнему слабы. Война между Испанией и международным протестантизмом являлась прежде всего вой ной на море, развернувшейся в Бискайском заливе, Английском канале и даже в испанской Атлантике, до сих пор считавшейся исключительно испанской зоной. Испанские владения в Америке больше не могли считаться безопасными. Но по той же причине возникал вопрос: есть ли во владениях короля хоть одна часть, неуязвимая для нападения? Действительно, самой Испании угрожало нападение пиратов на побережье и в то же время вооруженное вторжение из-за границы с Францией.

О том, насколько остро Филипп ощущал опасность ереси, можно судить по его поведению в Каталонии. Принципат, без сомнения, являлся одним из слабых звеньев испанского бастиона и благодаря его открытости со стороны Франции, и благодаря тому, что привилегии делали его плохо поддающимся королевскому контролю. Все прекрасно знали, что среди бандитских групп, постоянно ходивших туда и обратно через границу, были гугеноты. Кроме того, имелись все основания подозревать, что ересь находила приверженцев среди постоянного потока французов, которые уже несколько лет подряд переходили через Пиренеи в Каталонию в поисках работы. Если бы ересь пустила корни в Каталонии, положение стало бы крайне серьезным, поскольку у принципата имелись все предпосылки для превращения во вторые Нидерланды: сильная традиция независимости, собственные законы и привилегии и ненависть к Кастилии, усугублявшаяся языковыми и культурными различиями. Таким образом, когда возникла напряженность на границе Каталонии, опасения короля усилились, и вице-королям был дан приказ проявлять особую бдительность в охране границы. В 1568 году ситуация стала настолько тревожной, что корона приняла дополнительные строгие меры. Уроженцам Арагонской короны было запрещено учиться за рубежом; в Каталонии ужесточили цензуру; всем французам запретили преподавать в каталонских школах. Затем, в 1569 году, каталонцы отказались платить новый налог под названием excusado, который был только что введен папой Пием V. Убежденный, благодаря их отказу, что они вот-вот перейдут в протестантизм, Филипп приказал инквизиции и вице-королям принять меры. Diputats и ряд представителей знати были арестованы.

Решительные действия короля против каталонских властей указывают на его глубокую озабоченность сложившейся ситуацией. Как стало ясно позднее, эти действия не имели под собой достаточных оснований, и в правящих кругах Каталонии не было никаких признаков ереси. Тем не менее положение выглядело достаточно тревожным. Протестантизм становился опаснее с каждым часом, и это происходило в тот момент, когда угроза со стороны ислама тоже приближалась к максимуму. Однако Каталония оказалась не единственным регионом Испании, которому угрожал бунт и ересь. В рождественскую ночь того страшного 1568 года, когда Каталония оказалась в опасности, когда голландцы отрезали морской путь через Бискайский залив, когда был арестован и умер сын и наследник Филиппа дон Карлос, отряд мавров под началом некоего Фараха Абенфараха ворвался в Гранаду, неся с собой весть о том, что в Альпухаррас началось восстание. Несмотря на то что восставшим не удалось взять город, их вторжение стало сигналом о начале восстания в бывшем Гранадском эмирате. Теперь Испания, окружившая себя такой прочной защитной стеной против протестантизма, обнаружила, что ей угрожают изнутри, и эта угроза исходила не от протестантов, как все ожидали, а от ее старых врагов, мавров.

Второе восстание в Альпухаррас (1568–1570)

Если крещеные евреи долгое время находились под пристальным вниманием инквизиции, то обращенные мавры беспокоили Святую палату гораздо меньше. В значительной мере это объяснялось тем, что инквизиция презирала их. Мавры были в большинстве своем простыми людьми, не занимавшими важных постов в государстве, и, даже если имелись все основания сомневаться в искренности их обращения, их верования не угрожали сбить с толку других верующих. С другой стороны, не вызывает сомнений тот факт, что мавританские общины в Испании являлись достаточно большой проблемой, поскольку представляли собой неассимилированное национальное меньшинство, связанное с главным врагом Испании – турками.

Дикий всплеск национальных и религиозных распрей в Андалусии в период с 1568 по 1570 год являлся проявлением длительной вражды, преобладавшей в отношениях между христианами и маврами Южной Испании, и глубокого возмущения мавров тем, как к ним относились. На самом деле этот бунт был абсолютно предсказуем и даже был предсказан, хотя король предпочел игнорировать соответствующие предупреждения. И еще этого бунта можно было избежать, если бы представители власти вели себя не так глупо. Дело в том, что восстание в Альпухаррас, хотя и было отчасти вызвано старыми обидами, копившимися многие годы, но в основном стало ответом гранадских мавров на произошедшее недавно резкое ухудшение их положения.

В течение полувека после первого восстания в Альпухаррас 1499 года сохранялся неустойчивый баланс между «старыми христианскими» властями и «новым христианским» населением Андалусии. Несмотря на декрет 1508 года, запрещавший маврам носить традиционную одежду и следовать своим обычаям, их к этому никто не принуждал, и маврам удавалось сохранять неразрывную связь со своим исламским прошлым. Почти никто из них не говорил ни на каком языке, кроме арабского; они продолжали носить свою традиционную одежду и по-прежнему тратили большие деньги на шелка и драгоценности, которые носили их женщины; они отказывались расстаться с таким обычаем, как регулярное хождение в баню, в котором испанцы видели лишь прикрытие магометанского ритуала и сексуальной распущенности. Кроме того, они продолжали следовать жестокому обычаю кровной мести, и попытки испанцев положить ему конец с помощью репрессий лишь вынуждали тех, кто в ней участвовал, скрываться в горах или искать убежища в Северной Африке.