Испанская империя. Мировое господство династии Габсбургов. 1500–1700 гг.

Даже несмотря на то, что Фердинанд и Изабелла никогда не могли обеспечить себе абсолютный контроль над церковью в Испании, как это было сделано в Америке, на практике, если не в теории, они в значительной степени получили то, чего хотели. С помощью дипломатического давления они добились, чтобы на церковные должности в Испании больше не назначали иностранцев и чтобы папство согласилось позволить короне самой назначать епископов. Кроме того, они добились, чтобы апелляции по гражданским делам больше не отправлялись из chancilleria Вальядолида в Рим. И еще они навечно обеспечили короне достаточную степень контроля над богатствами церкви, чтобы лишить своих наследников любого финансового повода последовать примеру Густава Вазы или Генриха VIII, в ярости порвавших с Римом. В XVI веке поступления, полученные от церкви или посредством церкви, являлись чрезвычайно важной частью доходов короны. Среди этих поступлений можно выделить две постоянные составляющие доходов Католических королей. Первая – это так называемые tercias reales – треть от суммы всей церковной десятины, собираемой в Кастилии. Она веками выплачивалась короне, но всегда на временной основе, и только в 1494 году после буллы Александра VI права на нее были переданы короне навечно. Второй, и гораздо более ценной, составляющей стала cruzada. Буллы о cruzada возникли из необходимости финансирования реконкисты, для чего каждому мужчине, женщине или ребенку, желающему их купить, по фиксированной цене продавались индульгенции. Несмотря на то что в царствование Католических королей Reconquista закончилась, Фердинанду удалось добиться увековечения булл о cruzada в качестве источника королевского дохода, который в порядке вещей было использовать для целей весьма далеких от первоначальных.

Однако интерес Католических королей к церкви не ограничивался финансовыми ресурсами, какими бы привлекательными они ни были. Вера Изабеллы была сильной, горячей и мистической, и она с большим беспокойством наблюдала за состоянием церкви. Церковь Испании страдала от всех злоупотреблений, которые принято приписывать Европе XV века: одновременное обладание несколькими доходными должностями, абсентеизм и низкий уровень знаний и морали, как среди монашества, так и среди белого духовенства. В частности, наличие любовниц считалось чем-то само собой разумеющимся и, вне всякого сомнения, потворствовало уникальной практике, существовавшей в Кастилии, где отпрыск священника мог наследовать ему, если его отец умер, не оставив завещания. Однако в некоторых подразделениях церкви, особенно в религиозных орденах, существовало серьезное недовольство господствовавшей распущенностью. Так, например, духовник королевы иеронимит Эрнандо де Талавера постоянно подталкивал ее к проведению тотальной реформы. Под руководством Талаверы королева посвятила себя работе по поднятию морально го и интеллектуального уровня духовенства. Когда практика назначения епископов стала достаточно широко применяться короной, моральные качества и образованность кандидатов перестали считаться несущественными деталями, а высокое социальное положение перестало быть основным критерием для получения епархии. В результате при Католических королях уровень испанского епископства существенно вырос, хотя некоторые из назначений, сделанных самим Фердинандом, оставляли желать лучшего. Кардинал Гонсалес де Мендоса, ставший в 1482 году преемником Каррильо в Толедо, едва ли соответствовал идеалу прелата «ново го типа», но его удивительная щедрость как патрона, несомненно, искупала существенные упущения в личной жизни. В 1484 году он основал в Вальядолиде колехио Санта-Крус, ставший образцом для других учреждений, призванных поднять уровень духовенства и выпускать более культурных священнослужителей. Кроме того, он, как никто другой, способствовал распространению в Кастилии «нового образования».

В то время как королева упорно трудилась, стараясь поднять уровень епископства и белого духовенства, набирало обороты движение по реформированию религиозных орденов. Так, орден францисканцев уже долгое время был разделен на фракции Conventuales и Observantes, желавшие вернуться к строгой простоте «Правила святого Франциска». Среди Observantes выделялась суровая фигура Франциско Хименеса де Сиснероса, которого королева считала ниспосланной Богом заменой ее духовнику Талавере, когда последний в 1492 году стал первым архиепископом Гранады. Уже в 1491 году Александр VI уполномочил Католических королей взять в свои руки реформу монашеских орденов, и два года спустя Сиснерос со свойственной ему энергией начал работу по их реформированию и продолжал руководить ею после назначения кардиналом в Толедо в связи со смертью в 1495 году кардинала Мендосы. Начав со своего ордена францисканцев, он принялся насаждать строгое следование Правилу и столкнулся с сильнейшей оппозицией. Францисканцы из Толедо, изгнанные из своего монастыря, устроили процессию и, подняв крест, распевали псалом In exitu Israel Aegipto, а четыре сотни андалузских фра предпочли принятие ислама и удовольствия семейной жизни в Северной Африке христианству, которое вдруг начало требовать, чтобы они оставили своих подруг. Тем не менее реформа медленно двигалась вперед. Она распространилась на доминиканцев, бенедиктинцев и иеронимитов, и к моменту смерти Сиснероса в 1517 году в Испании не осталось ни одного «монашеского» семейства.

Несмотря на то что в личной жизни поведение Сиснероса сильно расходилось с правилами его предшественника, в вопросе поддержки образования он стал достойным преемником Мендосы. Его решимость поднять культурный уровень Кастилии дала два крупных результата, которые самой Изабелле так и не довелось увидеть. Первый – это открытие в 1508 году университета в Алкала-де-Энарес для продвижения теологических исследований, второй – издание «Комплутенской Полиглотты» – первого печатного издания Библии, где в параллельных колонках были размещены тексты на греческом, иврите и латыни. Эти достижения особенно ярко характеризуют направление реформ Изабеллы, а именно стремление соответствовать требованиям времени. Сиснерос если сам, строго говоря, не был ученым, то уловил настоятельную потребность поставить на службу религии новые гуманитарные знания. Под его руководством реформы не отвергали «новое образование», а, напротив, использовали его в дальнейшей работе.

Общепризнано, что реформаторское движение при Фердинанде и Изабелле было всего лишь началом, и во втором и третьем десятилетии XVI века наблюдалось даже некоторое снижение уровня епископства, но как минимум кое-что, имеющее непреходящее значение, уже было достигнуто. Более того, своевременность этих реформ оказалась, возможно, даже важнее их результатов. Сиснерос способствовал приданию испанской церкви новой силы и энергии в тот самый момент, когда церковь повсеместно подвергалась серьезным атакам. В то время, когда над всем христианским миром носилось стремление к радикальным церковным реформам, правители Испании сами стали инициаторами этих реформ у себя дома и, таким образом, одновременно убирали некоторые из наиболее вредоносных источников недовольства и обеспечивали жесткий контроль над движением, которое могло с легкостью отбиться от рук. Здесь, как и во многих других сферах своей деятельности, Фердинанд и Изабелла проявили незаурядную способность брать на себя инициативу и придавать зримую форму неясно выраженным желаниям своих подданных.

Но хотя обычно Католическим королям удавалось брать на себя лидерство, они сами подвергались сильному давлению, и иногда дороги, которыми они шли, делали неожиданные странные повороты. Они правили страной, где, благодаря достижениям последних лет, религиозное рвение доходило почти до исступления. Когда кастильцы увидели, как под их напором рухнул Гранадский эмират и, наконец, сбылись их вековые надежды, они, естественно, вообразили, что им поручена священная миссия спасения мира и избавления его от опасности нового наступления ислама с Востока. Но чтобы быть достойными этой миссии, они должны были сначала очистить храм Господа от множества нечистот и от всех источников скверны, самым известным из которых, по общему мнению, были евреи. Таким образом, царствование Католических королей стало финальным актом трагедии, начавшейся задолго до этого, трагедии, в которой суверены были ведущими и в то же время ведомыми собственным народом.

В Средние века еврейские общины играли выдающуюся роль в экономической и культурной жизни как Кастилии, так и Арагонской короны. В то время, когда другие западноевропейские государства изгнали своих евреев, в Испании к ним продолжали относиться терпимо, отчасти потому, что они были незаменимы, отчасти потому, что существование на испанской земле известного своей терпимостью мавританского эмирата снижало эффективность любых мер по их изгнанию. Однако в смутные годы чумных эпидемий середины XIV века положение дел начало ухудшаться. Народная ненависть к евреям, раздуваемая проповедниками, приобрела страшную силу, и в 1391 году по Кастилии, Каталонии и Арагону прокатились антиеврейские бунты. Чтобы спасти жизнь, многие евреи соглашались креститься, и в конце XIV века число этих крещеных евреев (конверсо) равнялось, а возможно, и превосходило число их собратьев, выживших в ходе резни и сохранивших веру отцов.

В первую декаду XV века конверсо, или «новые христиане», вели нелегкую, но безбедную жизнь. Богатство открывало им доступ в круги аристократии и ко двору. Соперничающие группировки отталкивали друг друга, добиваясь их поддержки, и некоторые семьи конверсо связали себя брачными союзами с высшей кастильской знатью. Но сама их власть и влияние как финансистов, администраторов и членов церковной иерархии, естественно, вызывала раздражение и подозрения, поскольку, казалось, что усиление роли богатых конверсо угрожает всему общественному порядку Кастилии, основанному на наследственном статусе и владении землей. В то время как духовенство задавалось вопросом об искренности их обращения, аристократы выражали негодование, обнаружив, что зависят от займов, взятых у богатых конверсо, а народ в целом, особенно в Андалусии, ненавидел их, как сборщиков налогов и фискальных агентов знати. Антисемитизм, подогреваемый социальным антагонизмом, стал приближаться к точке кипения и временами прорывался дикими вспышками, подобными восстанию в Толедо 1449 года. Эти вспышки имели самые зловещие последствия, поскольку спровоцировали появление первого декрета о limpieza de sangre – «о чистоте крови», исключавшего всех, кто имел еврейское происхождение, из муниципальных органов Толедо.

В первые годы царствования Католических королей двор сохранял традиционно толерантное отношение к евреям. В жилах самого Фердинанда текла частица еврейской крови, и в кругах близких ко двору можно было встретить не только конверсо, но даже некрещеных евреев, таких как казначей Эрмандады Абрахам Синьор. Однако теперь все большее число конверсо возвращалось к вере своих отцов, и их отступничество стало источником серьезного беспокойства для искренних обращенных, которые боялись, что из-за отступничества собратьев они окажутся в опасности. Поэтому среди влиятельных конверсо при дворе и в церковной иерархии нашлись те, кто первыми стали настаивать на учреждении в Кастилии суда инквизиции – суда, для учреждения которого Изабелла и Фердинанд в 1478 году попросили разрешения из Рима. Разрешение было должным образом предоставлено, и в Кастилии появился трибунал святой инквизиции. Находясь под непосредственным контролем короны, он начал действовать с 1483 года и управлялся специальным королевским советом Consejo de la Suprema y General Inquisicion (Совет инквизиции. – Пер.). Его задача состояла в том, чтобы разбираться не с евреями или маврами, а с теми «новыми христианами», которых подозревали в тайном возвращении к своим прежним верованиям.

На самом деле этот грозный орган создавался для решения специфически кастильской проблемы. Хотя в Арагонской короне тоже было много конверсо, они не вызывали такого беспокойства, как в Кастилии. Но, несмотря на это, Фердинанд настаивал на распространении инквизиции по примеру кастильской во всех странах Леванта, где еще со времен альбигойского крестового похода существовала своя дремлющая инквизиция. Его усилия столкнулись с ожесточенным сопротивлением. В Арагоне инквизитор Педро де Арбуэс был убит прямо в кафедральном соборе Сарагосы, а в Каталонии и светские, и церковные власти отказались от его предложения на том основании, что оно стало бы катастрофой с точки зрения экономики и нанесло бы ущерб законам и свободам принципата. Тем не менее в 1487 году Фердинанд добился своего. В Барселоне появился инквизитор со всеми последствиями, которые можно было предсказать. Перепуганные конверсо – общим числом от шестисот до трех тысяч – бежали из страны, забрав свои капиталы. Многие из них были крупными купцами или администраторами, которых трудно было бы заменить, если бы Барселона вернула себе прежнее превосходство в сфере коммерции. Насаждение инквизиции «нового типа» в Арагонской короне, как и в Кастилии, часто приписывают желанию Фердинанда усилить политический контроль над своими арагонскими владениями. Правда в том, что инквизиция стала одним из институтов, который, помимо самой монархии, был едва ли не единственным общим для всех владений Испании, и в этом смысле он, действительно, мог в определенной степени служить объединяющим страну инструментом. Но нужно еще доказать, что Фердинанд видел в ней оружие для уничтожения местной автономии и дальнейшей централизации государства. Уделяя повышенное внимание общепризнанному благочестию Изабеллы, легко проглядеть сильный религиозный тренд ее супруга, горячего почитателя Богоматери, страстного сторонника церковной реформы в Каталонии и человека, которого печать религиозного мессианства делала во многом похожим на конверсо.

И все же, хотя учреждение инквизиции было, прежде всего, религиозной мерой, предпринятой для поддержания чистоты веры во владениях испанских королей, ее важность, безусловно, не ограничивалась сферой религии. В стране, которой так сильно не хватало политического единства, как новой Испании, общая вера служила его заменителем, связывающим кастильцев, арагонцев и каталонцев общей целью достижения окончательного триумфа Святой Церкви. Компенсируя в некоторых аспектах отсутствие единой испанской нации, общая религия имела очевидный политический подтекст и, как следствие, практическую ценность, которой Фердинанд и Изабелла не преминули воспользоваться. Четкой разделительной линии между религиозными и политическими достижениями не существовало, скорее, они постоянно пересекались, и каждая политическая или военная победа новой династии поднимала ее на новый уровень значимости, благодаря тому, что естественным образом трансформировалась в очередной триумф веры.

В постоянном взаимодействии политики и религии учреждение инквизиции по всей Испании имело очевидные политические преимущества, поскольку способствовало дальнейшему объединению Испании за счет общих национальных целей. То же самое справедливо для завоевания Гранады и его последствий. Священная война закончилась в 1492 году обретением Испанией территориальной целостности, что, в свою очередь, породило новую эмоциональную связь между ее народами, объединенными общим сознанием победы над неверными. Но, будучи великим религиозным достижением, эта победа, естественно, требовала дальнейших действий в религиозной сфере. Мавры были разбиты и лишены власти. Но оставались иудеи и тайные иудеи, устроившиеся в самом сердце государства и распространявшие повсюду свое пагубное учение. Поскольку инквизиции не удалось уничтожить источники распространения заразы, очевидно, требовались более жесткие меры. Завоевание Гранады, каким бы славным и победоносным оно ни было, истощило королевскую казну. Что же могло быть более естественным, чем отпраздновать триумф и одновременно восполнить этот дефицит, изгнав евреев? Местные эдикты, подобные изданному в 1483 году в Севилье, уже закрыли им доступ на определенные территории. В конце концов, 30 марта 1492 года, меньше чем через три месяца после победы над маврами, и меньше чем за три недели до подписания соглашения с Колумбом, Католические короли поставили в Гранаде свои подписи под эдиктом, приказывающим в течение четырех месяцев изгнать из их королевств всех иудеев.

Эдикт об изгнании стал кульминацией политики, начавшейся с учреждения инквизиции, и представлял собой величайшую победу ревностных конверсо. Отъезд иудеев из Испании уничтожил соблазн для тех «новых христиан», которые с беспокойством посматривали назад в сторону своей прежней веры. Теперь они должны были решить, какому хозяину служить. В результате многие конверсо выбрали отъезд из страны вместе с правоверными иудеями. К сожалению, цифры очень ненадежны, но считается, что в начале царствования Фердинанда и Изабеллы еврейская община составляла около 200 000 человек, из которых 150 000 жили в Кастилии. Некоторое количество, особенно из Арагонской короны, уехали еще до эдикта об изгнании. Другие приняли христианство. После публикации эдикта страну покинули от 120 000 до 150 000 человек. Среди них были некоторые влиятельные, но не до конца определившиеся конверсо – люди, занимавшие посты в церкви, администрации и финансах. Власти приложили особые усилия, чтобы оставить в Испании незаменимых еврейских врачей. Встречались и те, кто крестился в последнюю минуту, и среди них был Абрахам Синьор. Это означало, что к конверсо добавилась новая группа колеблющихся, хотя, с другой стороны – если не считать мавров, которые оставались в стране еще несколько лет, – теперь номинально все обитатели Испании были христианами. Как таковые, они подпадали под юрисдикцию Священной канцелярии, задачи которой заметно упростились с исчезновением практикующей иудейской общины, служившей постоянным соблазном для конверсо и неподконтрольной инквизиции.

Завоевание Гранады и изгнание иудеев легли в основу построения унитарного государства в том смысле, который был единственно возможным в Испании конца XV века. По крайней мере, как считали Фердинанд и Изабелла, они помогли создать общность, преодолевшую административные, языковые и культурные барьеры и сплотившую все народы Испании в совместном продвижении их священной миссии. Победа казалась огромной, но и цена была велика. Даже божественная миссия может потребовать средств, и испанская миссия не стала исключением. Ресурсов для достижения стоящих впереди целей у Испании XV века было не слишком много, а после изгнания иудеев они неизбежно еще уменьшились. В 1492 году в Испании исчезла деятельная община, чьи капиталы и навыки помогали Кастилии богатеть. Заполнить пустоту, оставшуюся после иудеев, оказа лось нелегко, поэтому многих из них заменили не коренные кастильцы, а выходцы из колоний и иностранные иммигранты: фламандцы, немцы и генуэзцы, воспользовавшиеся этой возможностью, чтобы эксплуатировать ресурсы Испании, а не пополнять их. Результатом изгнания иудеев стало ослабление экономического фундамента испанской монархии в самом начале ее имперской карьеры, и это тем более печально, что экономическая и социальная политика Фердинанда и Изабеллы вступала в долгую и не столь успешную фазу их программы по воссозданию Испании.

Экономические и социальные основы новой Испании

Католические короли возродили власть монархии и, по меньшей мере, в Кастилии заложили основы авторитарного государства, обратив в действие мощную энергию осознания национальных целей и блестящих возможностей, внезапно появившихся в связи с открытием Америки. Понимая необходимость консолидации ресурсов нового государства и восстановления его управляемости, они были вынуждены так же активно реформировать законодательство в сфере национальной экономики, как в административной и религиозной сферах. За двадцать девять лет царствования Изабеллы в Кастилии было выпущено не менее 128 указов, охватывающих все аспекты кастильской экономической жизни. Был запрещен экспорт золота и серебра; приняты новые законы о судоходстве, стимулировавшие испанское кораблестроение; законодательство, касающееся гильдий, стало более жестким; периодически предпринимались попытки защитить кастильское текстильное производство путем запрета на импорт определенных видов тканей; фламандских и итальянских ремесленников побуждали селиться в Испании, обещая на десять лет освобождение от налогов. Было бы неверно называть эти законодательные новшества составными частями какой-то экономической программы, поскольку она предполагала последовательную логическую разработку, которой на деле не было. Экономические законы Католических королей правильнее всего рассматривать как ответ на определенные безотлагательные экономические и фискальные проблемы – ответ, нацеленный на последующий рост богатства Кастилии и усиление власти ее королей.

В своем экономическом и административном упорядочении Испании Фердинанд и Изабелла довольствовались использованием уже существующего фундамента. Их правление, весьма далекое от того, чтобы осуществлять серьезные изменения социального устройства Кастилии, твердо поддерживало существующий порядок. Нападки Католических королей на политическое влияние магнатов, как и назначение на церковные и чиновничьи посты представителей мелкого дворянства и буржуазии, могли создавать впечатление, что Фердинанд и Изабелла – решительные противники аристократии. Но на самом деле нападки на политическую власть магнатов не перерастали в общее наступление на их экономическую и территориальную власть. «Акт о возвращении» 1480 года действительно лишил их значительной части доходов, но этот акт относился только к тому, что они узурпировали после 1464 года, а присвоение магнатами земель и доходов короны произошло по большей части до этой даты. Все более ранние приобретения никто не тронул, и высшая кастильская аристократия по-прежнему оставалась невероятно богатым классом. Современник Католических королей Маринео Сикуло приводит следующий список знатных кастильских домов и их доходов, полученных, вероятно, в первые годы царствования Карла V:

Кроме того, в Кастилии было тридцать четыре графа и два виконта с общим доходом 414 000 дукатов. Помимо этих шестидесяти двух титулованных дворян, в Кастилии, чей совокупный доход составлял до 1 309 000 дукатов, имелось еще двадцать титулованных дворян в Арагонской короне (пять герцогов, три маркиза, девять графов и три виконта) с совокупным доходом 170 000 дукатов.

Так или иначе, царствование Католических королей характеризовалось ростом экономической и социальной власти знатных дворян. Некоторые из них смогли получить выгоду от распределения земли завоеванного Гранадского эмирата. Современный этим событиям хроникер писал: «Все гранды, кабальеро и идальго, участвовавшие в завоевании этого королевства, удостоились mercedes – милостей согласно своему статусу в виде домов, земель и вассалов». В 1505 году кортесы в Торо законодательно закрепили все эти блага, подтвердив и расширив право учреждения mayorazgos – майоратов, с помощью которых знатные семьи могли навечно узаконить передачу земель неделимыми и нетронутыми от одного наследника к другому. В то же время брачные союзы между знатными кастильскими семействами, которые корона никак не контролировала, еще больше способствовали консолидации крупных земельных владений в руках небольшого числа могущественных кланов. В результате в конце XV века оформилась и закрепилась форма распределения земли, существовавшая в средневековой Кастилии. На практике это означало, что 2 или 3 процента населения владели 97 процентами кастильской земли, и более половины этих 97 процентов принадлежало горстке крупнейших фамилий. Даже если на тот момент они потеряли свое былое политическое господство, такие дома, как Энрикес, Мендоса и Гусман, сохраняли огромные экономические ресурсы и территориальное влияние, полученное в более ранние времена.

За время царствования Католических королей главы этих крупнейших домов не превратились в придворных. Напротив, если не считать маленькой группы магнатов, имевших посты при королях, крупные аристократы гораздо реже бывали при дворе, чем при прежних монархах, и предпочитали жить в своих роскошных поместьях, а не отплясывать вокруг короля, исключившего их из политической жизни. Только после смерти Изабеллы в 1504 году магнаты сделали попытку вернуть себе положение при дворе и в государстве, но их успех оказался недолгим. С этого времени и до царствования Филиппа III у них не было возможности добиться такого влияния, которое они считали автоматически полагающимся для себя по праву рождения. Но если их политическая власть ушла, то на их социальное господство никто не покушался, и оно даже укрепилось, благодаря решению Карла V от 1520 года установить для испанской аристократии фиксированную иерархию. Верхний уровень заняли Grandes de España – двадцать пять грандов из старейших фамилий Кастилии и Арагона. Они пользовались особой привилегией не снимать шляпы в присутствии короля и обращаться к нему как primos, то есть как к кузену. Непосредственно за ними следовали другие титулованные аристократы, которые назывались Titulos и которые во всех остальных аспектах ничем не отличались от грандов.

На ступень ниже этих двух групп магнатов, составлявших элиту испанской аристократии, стояла группа, отличавшаяся от них тем, что не представляла собой отдельной коллективной общности, однако занимала признанное положение в социальной иерархии. Эта группа состояла из segundones – младших сыновей крупнейших фамилий. У них не было титулов, и все они являлись «жертвами» системы майората, согласно которой основная часть фамильного богатства резервировалась для их старших братьев. Поскольку их ресурсы, как правило, были весьма ограниченны, они чаще всего посвящали себя службе в армии, в церкви или делали карьеру в качестве дипломатов и административных чиновников короны.

Остальная часть кастильского дворянства была не столь знатной. Ее представителей называли кабальеро или идальго, и при обращении к ним использовался уважительный префикс «дон». Они могли очень сильно отличаться друг от друга. Одни были богаты, другие крайне бедны, одни происходили из старинных аристократических фамилий, другие еще недавно были буржуа, многие владели сельской собственностью, поместьями с вассалами или без них, но, кроме этого, имели дома в городе и вели жизнь зажиточных горожан, с которыми часто имели тесные связи. Например, в Авиле проживало много семейств благородного происхождения, которые в конце XV – начале XVI века изменили облик города, построив впечатляющие дома в новом ренессансном стиле. Они играли существенную роль в церемониальной жизни города и осуществляли контроль над городским управлением. Будучи членами общества, в котором ранг и происхождение имели самое большое значение, идальго отличались от простых горожан тем, что имели фамильные гербы, которыми украшали дома, церкви, монастыри и гробницы с расточительностью, характерной для мира, где геральдика была незаменимым ключом к пониманию всех тонкостей статуса.

К миру бизнеса и коммерции идальго относились с определенным высокомерием. Многие из них занимались финансовым администрированием, поскольку только заслуживающим доверия идальго отдавался на откуп сбор королевских налогов. В то же время другие были вовлечены в торговлю того или иного типа – практику, которая в начале XVI века, по-видимому, не считалась несовместимой со статусом идальго, хотя чрезмерное увлечение коммерцией могло бросить тень на фамильную репутацию. Мало кто стал бы компрометировать свой статус, дававший не только социальный престиж, но и существенные финансовые и правовые преимущества, поскольку идальго имели многие привилегии магнатов, из которых самой важной было освобождение от уплаты налогов в пользу короны. Кроме того, они имели привилегии перед законом. Так, в случае уголовных дел их могли судить только audiencias, или alcaldes de Corte, и все приговоры в отношении них утверждались Советом Кастилии. Их нельзя было пытать и отправлять на галеры, нельзя было сажать в тюрьму за долги, а в гражданских процессах забирать у них дома, оружие и лошадей.

Общественная репутация и практические преимущества, связанные с принадлежностью к идальго, делали ее предметом всеобщей зависти. Огромное количество времени и умственных усилий тратилось на построение или фабрикацию генеалогических таблиц, способных доказать наличие дворянских предков. Однако, несмотря на постоянный упор на родословную, идальго вовсе не были закрытой кастой, принадлежность к которой определялась исключительно по рождению. Фердинанд и Изабелла, зависевшие от ведущих городских семейств, так же как и от идальго, щедро жаловали дворянское звание, так что слой идальго постоянно пополнялся за счет впрыскивания свежей крови. Через несколько лет Совет Кастилии начал протестовать против большого количества новых дворян, но оказалось, что остановить неуклонное расширение слоя идальго невозможно. Недовольство более низких слоев кастильского общества привилегиями знати постоянно возрастало, и естественно, что со временем продолжавшая беднеть корона нашла на него удобный ответ. Начиная с 1520-х годов привилегии идальго были выставлены на продажу как средство пополнения изрядно похудевшей казны. Судя по всему, эти привилегии стали доступны каждому, у кого хватало денег заплатить, потому что в 1592 году кортесы сетовали: «Продажа hidalguias порождает многочисленные неудобства, поскольку они, как правило, приобретаются богатыми персонами более низкого достоинства… Это вызывает ненависть у всех классов. Дворяне возмущаются, видя, что люди более низкого звания добиваются равенства с ними, просто заплатив за это деньги, что, как следствие, приводит к унижению дворянства… в то же время pecheros (налогоплательщиков) раздражает, что люди одного с ними происхождения могут обеспечить себе превосходство только благодаря своему богатству…» Однако никаких изменений так и не последовало, и все осталось по-прежнему.

Таким образом, результатом политики Фердинанда и Изабеллы стало дальнейшее повышение важности социальной иерархии кастильского общества, и в то же время она давала новые возможности социального продвижения многим из тех, кто прежде не имел надежды получить привилегированный статус. Одним из ключевых преимуществ было образование, которое могло в конечном счете позволить получить место на королевской службе. Другим, в особенности если речь шла о жителях городов, было богатство, дававшее возможность альянса между состоятельными купеческими семьями (включая семьи еврейского происхождения) и респектабельными аристократическими домами. Например, дедушкой святой Терезы Авильской был некто Хуан Санчес – купец из Толедо, женившийся на девушке из аристократического клана Сепеда. Наказанный в 1485 году за то, что практиковал иудаизм, он переехал с семьей в Авилу, где, несмотря на то что факт его общения с инквизицией Толедо был хорошо известен, он смог женить всех своих детей на отпрысках местного дворянства, а сам продолжил успешно заниматься торговлей тканями и шелками. Позднее семья переключилась с торговли на сбор и администрирование налогов, и отец святой Терезы дон Алонсо Санчес де Сепеда имел репутацию богатого и благородного человека, состояние которого в 1507 году оценивалось в миллион maravedis (примерно 3000 дукатов), если не считать долгов на сумму 300 000 maravedis. И это в то время, когда поденщик получал от 15 до 20 maravedis в день, или 20 дукатов в год.

Деятельность таких семейств, как Санчес де Сепеда из Авилы, дает представление о том, какой активной была городская жизнь в царствование Фердинанда и Изабеллы, и в определенной степени об уровне социальной мобильности в городах. Несмотря на то что городам приходилось передавать многие из своих самых существенных привилегий в руки королевских чиновников, они по-прежнему оставались очень активными сообществами с неистребимым стремлением к процветанию и независимой жизни.

Однако картина жизни в сельской местности выглядела несколько иначе. К сожалению, о сельской жизни того времени известно мало, особенно это касается отношений между господами и их вассалами. Декрет 1480 года освободил арендаторов в поместьях от последних следов рабства, дав им свободу продавать свою собственность и по собственной воле переезжать куда угодно. Но им по-прежнему приходилось платить сеньориальные сборы и оставаться в юрисдикции сеньора, которая, по-видимому, очень сильно различалась в зависимости от характера этого сеньора. Поэтому законодательное улучшение их положения, исходящее от короны, не всегда сопровождалось соответствующим улучшением их экономического статуса. Тем не менее среди крестьян, составлявших 80 процентов населения Кастилии, существовали заметные различия. Среди них выделялась небольшая группа крестьянской аристократии – «богатые работники», которые были ярко представлены в кастильской литературе и являлись доминантными фигурами в жизни деревни. Существовала достаточно многочисленная группа крестьян, живших в городах и совмещавших обработку своей земли с занятием ремеслом и мелкой торговлей в городе. Но основная масса, судя по всему, жила в бедности, которая легко могла превращаться в нищету. Правда, за исключением некоторых областей Галисии, рабство исчезло, и крестьяне, платившие ежегодный censo за пользование своей землей, могли чувствовать себя достаточно защищенными перед законом. Правда и то, что в XVI веке в Кастилии не было ни одного крестьянского восстания. Но условия, по крайней мере в некоторых регионах, были отчаянно тяжелыми, поскольку вся система землевладения была устроена таким образом, что, возложив на крестьян основное бремя сельскохозяйственного производства, не обеспечивала их ресурсами, способными сделать работу на земле эффективной. Крупные землевладельцы, похоже, мало интересовались использованием своих поместий по прямому назначению. Вместо этого они довольствовались тем, что сдавали значительную часть земли в аренду. Эту землю обрабатывали крестьяне, которым, вероятно, приходилось сначала брать у них в долг, чтобы обеспечить себе надел. Затем они обнаруживали, что их скудные заработки резко снижены за счет десятины, налогов и сборов. После этого хватало одного-двух неурожаев, чтобы превратить их в безнадежных должников.

Проблемы крестьянства были особенно серьезны с учетом того, что население Кастилии росло, и уже случались моменты, когда возникали трудности с тем, чтобы его прокормить. Сельскохозяйственные технологии оставались крайне примитивными. Бедной от природы земле не давали как следует отдохнуть, а обычный способ увеличения производства состоял в использовании бросовых земель, которые через несколько сезонов резко теряли урожайность. Кастильское центральное плато традиционно, по крайней мере в урожайные годы, производило определенное количество зерна на экспорт, но другие части полуострова не могли даже прокормить себя. Особенно это касалось Галисии, Астурии и Бискайи, которые снабжались по морю из Кастилии или из Арагонской короны, импортировавшей зерно из Андалусии и Сицилии. Но в неурожайные годы Кастилия сама зависела от импорта зерна из-за границы. В частности, первые годы XVI века оказались особенно неудачными. В 1502 году цены на зерно резко выросли и оставались высокими до 1509 года, когда на редкость хороший урожай так резко обрушил их, что многие фермеры разорились.

В 1506 году власть ответила на кризис разрешением массового импорта зерна, а в 1502 году учреждением так называемой taza de trigo, то есть введением фиксированной максимальной цены на зерно. Подобные попытки ограничить цену, предпринимавшиеся периодически в первые десятилетия века, с 1539 года стали постоянной чертой аграрной политики короны. Но поскольку они были направлены на защиту интересов потребителей, а не производителей, то лишь добавляли трудностей производству, у которого и без того имелись серьезные проблемы, и которое – что еще важнее – практически лишено поощрения и поддержки со стороны короны.

Несмотря на растущие проблемы с обеспечением продовольствия, Фердинанд и Изабелла не принимали решительных мер по стимулированию производства зерна. Напротив, именно в их царствование долгая борьба между зерном и овцами закончилась в пользу овец. Существенный рост средневековой торговли шерстью оживил экономическую жизнь Кастилии, но неизбежно настал момент, когда дальнейшее поощрение кастильского производства шерсти стало возможно только за счет серьезных жертв со стороны земледелия. Этот момент настал в период царствования Католических королей. Важность торговли шерстью для кастильской экономики и значение для королевской казны servicio y montazgo – налога, который платили короне овцеводы, естественно, подталкивали Фердинанда и Изабеллу к продолжению политики их предшественников и предоставлению кастильскому плато особой протекции. Результатом явилась целая серия указов, дававших ей широкие привилегии и экономические преференции. Кульминацией этой политики стал знаменитый закон 1501 года, согласно которому вся земля, на которую хоть раз ступило мигрирующее стадо, навечно резервировалась под пастбище и не могла быть использована владельцем как-то иначе. Это означало, что огромные пространства в Андалусии и Эстремадуре лишались шансов на сельскохозяйственное развитие и зависели теперь только от прихоти овцеводов. Цели этой политики достаточно очевидны. Торговля шерстью быстро переходила под контроль монополистов и в результате стала богатым источником дохода короны, которая с 1484 года столкнулась с постоянно растущими финансовыми трудностями, усугубившимися после бегства еврейского капитала. Таким образом, альянс короны и овцеводов был выгоден и тем и другим: Кастильское плато со своими овцами в количестве от 2 до 3 миллионов голов купалось в теплых лучах королевских милостей, а корона, которая, после того как взяла под контроль военные ордена, обзавелась некоторыми из самых лучших пастбищ в Испании, могла получать от них постоянный доход и при необходимости использовать его для специальных нужд.

Усиленное королевское поощрение производства шерсти, несомненно, давало Кастилии определенные преимущества. Разведение овец требует меньше труда, чем пахотное земледелие, а огромные просторы пастбищных земель высвобождали дополнительные рабочие руки, с которыми Кастилии было проще собирать армии для колонизации Нового Света. Но в целом поощрение овцеводства за счет земледелия могло оказаться лишь намеренной жертвой долгосрочных интересов Кастилии в угоду сиюминутной выгоде. Именно в царствование Фердинанда и Изабеллы земледелию было окончательно отведено жалкое положение Золушки в кастильской экономике, и цена, которую в конце концов пришлось за это заплатить, оказалась чрезвычайно высокой.

Таким образом, свою имперскую карьеру Кастилия начала, имея явно нездоровую аграрную систему. За порогом постоянно маячила carestia (засуха), а на плечах земледельцев, не имевших ни должных стимулов, ни должного вознаграждения за свои труды, лежало слишком тяжелое бремя. Но потенциальная опасность такой близорукой политики с легкостью игнорировалась, поскольку одновременно с этим в других отраслях кастильской экономики отмечалось бесспорное процветание. Конец XV века был периодом заметной экономической экспансии. И внешняя и внутренняя торговля оживились, а восстановление мира после долгой гражданской войны принесло городам Кастилии новую уверенность и ощущение безопасности.

Экономические достижения Фердинанда и Изабеллы состояли не столько в нововведениях, сколько в создании условий, в которых существующий экономический потенциал Кастилии смог по-настоящему реализоваться. В мирный период конца XV века взошли семена, посеянные в течение предшествующих сотен лет, и политика Католических королей была направлена на то, чтобы получить с этих всходов максимальный урожай. Они видели свою задачу в регулировании и организации, чтобы решительное, зачастую сбивчивое и беспорядочное экономическое развитие в более ранние годы не было потеряно зря или обращено вспять. В этом ключе нужно рассматривать проведенную ими в 1483 году реорганизацию ярмарок в Медина-дель-Кампо, и более поздние попытки – хотя и безуспешные – объединить ярмарки в Вильялоне и Медина-дель-Риосеко с ярмарками в Медина-дель-Кампо, с целью добиться одновременно и большей эффективности, и большей централизации. Но больше всего внимания они уделяли регулированию торговли шерстью. Здесь, как и в других вопросах, имелся очевидный фундамент, на котором можно было строить. Уже существовала система flotas – конвоев для перевозки кастильской шерсти в Северную Европу; в центре торговли шерстью Бургосе существовала крепкая купеческая гильдия, имевшая своих представителей во Франции и Фландрии. Изгнание иудеев в 1492 году нарушило связность рынка шерсти, и потребовалось восстановить работу системы экспорта, для чего Католические короли в 1492 году учредили в Бургосе знаменитый Consulado.

Consulado, как и многие другие институты, учрежденные в Кастилии под руководством Фердинанда, имел арагонское происхождение. Он сочетал в себе функции гильдии и купеческого суда и существовал в нескольких городах Арагонской короны с конца XIII века. В Валенсии Consulat de la Mar был учрежден в 1283 году, за ним в 1343 году за ней последовала Майорка, а в 1347 году Барселона, и к середине XV века в странах Леванта насчитывалось восемь Consulats. В Бургосе уже существовала своя купеческая гильдия, но она не имела юридической власти, которой обладал Consulado. Таким образом, учреждение Consulado в Бургосе было на руку и местным купцам, и Фердинанду и Изабелле, которые видели в нем идеальный орган для стимулирования торговли шерстью и приведения ее под централизованное управление. Шерсть подготавливали для продажи на внутреннем рынке Кастилии, продавали купцам и экспортерам на ярмарках, а затем перевозили в Бургос, служивший своего рода центральным складом. Однако Бургос находился в сотне миль от ближайшего порта, и 15–20 тысяч тюков на мулах доставляли из Бургоса в Бильбао, откуда одна-две флотилии ежегодно перевозили шерсть в Антверпен.

Бургос, несмотря на отсутствие в нем порта, получил полную монополию на торговлю с севером через Кантабрию. Являясь естественным связующим звеном между производителями и экспортерами шерсти, он один мог выдавать разрешения на отправку шерсти из портов Кантабрии. В ситуации роста торговли система, вероятно, работала хорошо. Экспорт шерсти продолжал расти, и Католические короли пытались стимулировать развитие торгового флота, предлагая субсидии на строительство судов более 600 тонн (размер, подходящий больше для военных, чем для торговцев), и приняв в 1500 году закон о навигации, по которому кастильские товары должны были экспортироваться кастильскими судами. Но монополия, которой пользовался Бургос, имела свои изъяны, и прежде всего тот, что она усугубляла и без того ожесточенное соперничество Бургоса и Бильбао. Бильбао обладал природными преимуществами перед Бургосом и, кроме того, был центром развивающейся в Бискайе торговли железом. Уже в 1500 году центр начал перемещаться из Бургоса в Бильбао и, в конце концов, в 1511 году Фердинанд, уступив давлению купцов Бильбао, разрешил создание в нем Consulado для Бискайи.

Несмотря на все первоначальные трудности, система Consulado предоставляла такие очевидные удобства, что казалось естественным расширить ее и на торговлю с Америкой. Таким образом, Consulado Бургоса, который сам был создан по образу и подобию барселонского Consulat, стал образцом для знаменитого Casa de Contratacion (Дома торговли), учрежденного в Севилье в 1503 году. Несмотря на то что следующие десятилетия стали свидетелями ряда экспериментов, прежде чем система окончательно оформилась, это положило начало монополии Севильи на торговлю с Новым Светом, продлившуюся два столетия. Возникнув, эта монополия как-то незаметно стала казаться естественной формой организации коммерции в Кастилии.

Учреждение в Кастилии арагонских экономических институтов не ограничилось созданием Consulados. Оно проявилось в реорганизации гильдий кастильских городов. В Средние века кастильские короли не проявляли благосклонности к гильдиям, и те в значительной степени оставались благотворительными организациями, не игравшими существенной роли в экономической жизни страны. Вместе с тем в Арагонской короне это были тщательно выстроенные корпорации, скрупулезно организовавшие жизнь своих членов и поддерживавшие высокие стандарты мастерства путем регулирования процесса обучения, проверок и постоянного контроля. После того как Фердинанд стал королем, политика в отношении гильдий в Кастилии изменилась. Была внедрена система каталонско-арагонских гильдий, и города получили разрешение создавать корпорации различных ремесел.

В результате во времена экономической экспансии Католические короли привнесли в коммерческую и производственную жизнь Кастилии жесткую корпоративную структуру, которая уже демонстрировала признаки банкротства в Арагонской короне. Трудно определить экономические последствия этой политики, но в целом такое впечатление, что в Кастилии, к несчастью, насаждалась полномасштабная система гильдий со всеми ее многочисленными атри бутами, тогда как в других частях Европы уже начиналось неуверенное движение в сторону более свободных форм организации производства. Даже кратковременные последствия неустанной законодательной активности Католических королей для кастильского производства были, пожалуй, не такими благоприятными, как это подчас считается. Три ведущие производственные отрасли кастильской короны – железные мануфактуры на севере, производство тканей в центре страны и шелковое производство в Гранаде – нуждаются в подробном изучении, прежде чем можно будет делать выводы, но по общему впечатлению о каком-то особенном прогрессе речь не шла. Производство шелка из-за восстания в Альпухаррас было временно переведено из Гранады; производство тканей испытывало трудности из-за импорта иностранных тканей в обмен на экспорт необработанной шерсти из Кастилии. Более того, изгнание иудеев лишило кастильское производство и квалифицированных мастеров, и столь необходимого капитала. Регулирование и ограничения здесь скорее препятствовали, чем помогали. Примечательно, что те производства, которые выглядели процветающими, на поверку оказались либо местными домашними мастерскими, либо специализированными люксовыми производствами, как изготовление ювелирных украшений в Толедо и севильская керамика. Эти производства были сильно ограничены в размере и не поддавались точному контролю.

Препятствия, стоявшие на пути развития промышленности, оказались весьма значительными. Помимо нехватки капитала и квалифицированных рабочих рук, следует отметить огромные расстояния и плохие коммуникации. Караваны мулов и повозок, запряженных волами, двигались через кастильское плато тяжело и медленно, а стоимость транспортировки значительно увеличивала цены. Например, стоимость перевозки специй из Лиссабона в Толедо была больше, чем исходная цена, уплаченная за эти специи в Лиссабоне. При Фердинанде и Изабелле прилагались серьезные усилия для улучшения системы коммуникаций в стране. Дороги были отремонтированы, а в Гранаде построено несколько новых; в 1497 году перевозчиков объединили в организацию под названием Cabañ a Real de Carreteros, которая имела привилегированный статус на испанских трактах и была освобождена от уплаты местных пошлин и сборов. Кроме того, прилагались усилия по созданию национальной почтовой системы с выходом за границы. В Средние века доставка почты в Кастилии была организована хуже, чем в Арагонской короне, где за почтовую службу отвечало братство Святого Марка, и она, по-видимому, работала достаточно эффективно. При Католических королях Барселона, где располагалось это братство, стала центром международной почтовой сети, расходившейся оттуда в Кастилию, Португалию, Германию, Францию и Италию. Тем временем в Кастилии за почтовую систему отвечал чиновник, именуемый Correo Mayor (главный почтмейстер. – Пер.). Начиная с 1505 года эту должность занимали представители одного семейства итальянского происхождения по фамилии Тассис.

Улучшение состояния почты и дорог способствовало обеспечению более тесной связи между регионами испанского полуострова, но в целом Католические короли сделали для разрушения экономических барьеров между своими королевствами не больше, чем для разрушения барьеров политических. Система таможен осталась без изменений, и при перевозке из одного региона в другой все товары продолжали облагать большими пошлинами. Не было сделано ничего для укрепления экономических связей между королевствами. Вместо этого в них продолжали существовать отдельные экономические системы: атлантическая система в Кастилии и средиземноморская система в Арагонской короне. Благодаря расширению торговли шерстью и открытию Америки первая из них процветала. В то же время средиземноморская система Арагонской короны сильно ослабела после упадка Каталонии, хотя в некоторой степени потери Каталонии компенсировались возросшей в конце XV века экономической активностью Валенсии. Умиротворение и реорганизация Каталонии, предпринятая Фердинандом, позволили принципату немного восстановить утраченные позиции к концу века. Каталонские корабли снова начали ходить в Египет, каталонские купцы снова появились в Северной Африке, и, самое главное, каталонские ткани снова заняли лидирующее положение на рынках Сицилии, Сардинии и Неаполя. Однако примечательно, что это восстановление представляло собой возвращение на старые рынки, а не открытие новых. Благодаря монополии Севильи каталонцы были отстранены от прямых коммерческих связей с Америкой, и им по непонятным до конца причинам не удавалось массово пробиться на рынки Кастилии. Возможно, им не хватило предприимчивости, но помимо этого они подвергались дискриминации. Вплоть до 1565 года они жаловались, что после унии корон неправильно по-прежнему обращаться с каталонскими купцами в кастильских городах, как с чужаками. При таком обхождении едва ли можно удивляться, что Каталония и Арагонская корона в целом продолжали смотреть на восток Средиземноморья вместо того, чтобы обратить внимание в сторону Кастилии и просторов Атлантики.

Таким образом, номинально единые Кастилия и Арагонская корона продолжали оставаться разделенными. Каждая сохранила свою политическую систему, экономическую систему и даже свои деньги. Обитатели Арагонской короны вели расчеты в libras, sueldos и dineros, а кастильцы использовали maravedi. К моменту воцарения Фердинанда и Изабеллы денежная система в Кастилии фактически пребывала в состоянии хаоса. Ее упорядочение оказалось сложным делом, но, в конце концов, этого удалось добиться благодаря королевскому указу 1497 года, который сформировал основы кастильской денежной системы на следующие века. Этим указом была учреждена следующая система:

Тем временем в Арагонской короне тоже были введены определенные денежные новации. В 1481 году Фердинанд ввел в Валенсии золотую монету по образцу венецианского дуката – excellent, а в 1483 году в Каталонии появился ее эквивалент – principat. Таким образом, кастильские реформы означали, что с 1497 года в Испании имелись три основные монеты практически одного достоинства: валенсийский excellent, каталонский principat и кастильский дукат. Это была единственная мера экономической унификации этих королевств, предпринятая Католическими королями, и она странным образом напоминала их достижения в области унификации политической. Короны Кастилии и Арагона объединились политически только в лице своих монархов, и точно так же их денежные системы объединились только на самом верху, на уровне монеты высшего достоинства. Всего лишь символы объединения при сохранении различий – эти золотые испанские монеты с первых лет XVI века стали одновременно свидетельством восстановления экономик и напоминанием о том, что деяния Католических королей были только началом. Экономически, как и политически, «Испания» по-прежнему существовала только в зародыше.

Открытое общество

Прескотт назвал царствование Фердинанда и Изабеллы «самой блистательной эпохой в анналах» Испании. Поколения испанцев, сравнивая свое время с эпохой Католических королей, будут смотреть на нее как на золотой век Испании. Завоевание Гранады, открытие Америки и триумфальный взлет Испании на европейской политической сцене придали непревзойденный блеск новому государству, созданному благодаря унии корон, и отметили печатью успеха политические, религиозные и экономические реформы этой королевской четы.

Однако вопреки общепринятой картине цветущей весны под властью Фердинанда и Изабеллы, слишком быстро сменившейся холодной зимой из-за глупости их преемников, следует указать менее удачные особенности их царствования. Они объединили две короны, но не сделали даже робких шагов для решения гораздо более сложной задачи объединения их народов. Они уничтожили политическую власть крупной знати, но не затронули ее экономического и социального влияния. Они реорганизовали кастильскую экономику, но сделали это за счет усиления системы latifundios и расширения пастбищ в ущерб земледелию. Они привнесли в кастильскую экономику определенные монопольные по своей сути арагонские институты, но не смогли сблизить кастильскую и арагонскую экономики. Они восстановили в Кастилии порядок, но по ходу дела разрушили хрупкие барьеры, стоявшие на пути абсолютизма. Они реформировали церковь, но ввели инквизицию. И еще они изгнали одну из самых активных и инициативных групп общества – евреев. Все это неизбежно омрачает общую картину, которую подчас рисуют слишком радужной.

Тем не менее ничто не может изменить того факта, что Фердинанд и Изабелла создали Испанию и что в период их царствования она получила международное признание и – благодаря творческому потенциалу кастильцев и организационным способностям арагонца – встала на путь создания единой испанской идентичности. Арагонцы, имевшие большой административный опыт, смогли предложить способы придания новой монархии институциональной формы. Кастильцы, со своей стороны, обеспечили динамизм, двигавший новое государство вперед, и именно этот динамизм придал Испании Фердинанда и Изабеллы ее отличительные черты. Испания Католических королей – это, прежде всего, Кастилия, переполненная творческой энергией, которая, казалось, вдруг открыла себя.

Это открытие самой себя ярче всего проявилось в культурных достижениях той эпохи. После нескольких веков относительной изоляции Кастилия в XV веке подверглась сильному и противоречивому культурному влиянию Европы, из которого она, в конце концов, сформировала свое национальное искусство. Коммерческие контакты с Фландрией несли с собой влияние севера: фламандский реализм в живописи, выразительный готический стиль в архитектуре и фламандскую религиозность в получивших широкое хождение молитвенниках. В то же время традиционные узы, связывавшие Арагонскую корону с Италией, познакомили испанский двор с новым итальянским гуманизмом и, пусть с некоторым опозданием, с итальянской архитектурой.

Эти зарубежные стилистические течения смешались с иудейскими, исламскими и христианскими традициями средневековой Кастилии. Результат часто представлял собой слияние враждующих влияний, но в определенных видах искусства, в частности в архитектуре, рождался уникальный стиль, который впоследствии был признан специфически испанским. Таким был стиль платереско – странная смесь мавританских и северных черт, сочетавшая в себе готические и ренессансные мотивы, воплощенные в фантастически украшенных поверхностях. Одинаково далекий от чистоты средневековой готики и идеалов ренессанса с его обязательным подчинением деталей общему, платереско был стилем, ярко говорившим о буйной и самобытной жизненной силе Кастилии Изабеллы.

Однако, как и другие кастильские достижения того времени, создание стиля платереско так же сильно зависело от направления и импульса, заданного правителями, как и от творческой энергии подданных. Платереско был богатым и экстравагантным стилем, требовавшим богатых и экстравагантных покровителей. Энрике де Эгас построил госпиталь Санта-Крус для кардинала Мендосы; строительство университета в Алкала-де-Энарес было поручено Педро де Гумиэлю кардиналом Сиснеросом. Кастильские гранды в качестве патронов соперничали с представителями высшего духовенства, строя роскошные дворцы, как, например, дворец герцога Инфантадо в Гвадалахаре с его чрезвычайно замысловатым декором. Но для недавно добившейся верховенства испанской монархии симптоматично, что многие из самых роскошных и впечатляющих сооружений строились для королевских учреждений. Это и госпиталь де лос Рейес в Сантьяго, и дом престарелых в Мирафлорес, и королевская часовня в Гранаде. Фердинанд и Изабелла вели широкомасштабные строительные и восстановительные работы и с помощью эмблем, медальонов и анаграмм оставляли на всех этих творениях свидетельства своей королевской власти.

Двор стал естественным центром культурной жизни Кастилии, и, поскольку в Испании еще не было постоянной столицы, двор путешествовал по стране, перевозя с собой новые идеи и влияния из одного города в другой. Поскольку Изабелла пользовалась в Европе репутацией покровительницы знаний, она смогла привлечь ко двору выдающихся иностранных ученых, таких как Пьетро Мартире из Милана, ставшего директором дворцовой школы. Благодаря частым визитам иностранных ученых и возвращению испанцев, учившихся в Италии, двор представал форпостом нового гуманизма, который в это время начал формироваться в самой Испании.

Одним из приверженцев нового знания был Элио Антонио де Небраха (1444–1522), вернувшийся домой из Италии в 1473 году, в том самом году, когда в Испании появилось книгопечатание. Небраха, занимавший пост королевского историографа, был грамматистом, лексикографом и издателем классических текстов в лучших гуманистических традициях. Но его интересы, как у многих гуманистов, распространялись и на родной язык, и в 1492 году он издал книгу кастильской грамматики – первую книгу грамматики, написанную на современном европейском языке. «Зачем она нужна?» – спросила Изабелла, когда он преподнес ей книгу. «Ваше величество, – ответил за него епископ Авилы, – язык – это идеальный инструмент империи».

Ответ епископа оказался пророческим. Один из секретов доминирования Кастилии в Испании XVI века заключался в триумфе ее языка и культуры над языками и культурой других частей полуострова и империи. Культурному и лингвистическому успеху кастильцев в XVI веке, несомненно, способствовал упадок каталонской культуры, а также преимущественное положение кастильского, как языка двора и бюрократии. Но, в конечном счете, источником культурного превосходства Кастилии стала изначальная живость и энергия ее языка и литературы конца XV века. Язык самого великого произведения, созданного в Кастилии Католических королей, Celestina, написанного конверсо Фернандо де Рохасом, одновременно энергичный, свободный и уверенный – язык, который действительно стал «идеальным инструментом империи».

Живой, энергичный язык был порождением общества, исполненного жизненной силы, чьи интеллектуальные лидеры разделяли пытливый дух, характерный для многих людей Европы XV века. Гуманизм, которому покровительствовал двор и который популяризировало издание классических текстов, нашел восторженных приверженцев среди конверсо и постепенно завоевал признание в университетах Кастилии. После основания университета в Алкала и публикации Полиглотты испанский гуманизм достиг зрелости. Королевское покровительство помогло привить уважение к новому образованию, а новое образование, в свою очередь, доказало, что является полезным ключом к королевским милостям. Кастильская аристократия, как и аристократия других европейских стран, быстро усвоила этот урок. Среди семи тысяч студентов, обучавшихся в XVI веке в университете Саламанки, всегда были представители знатнейших испанских фамилий, а некоторые дворяне, как, например, преподаватель греческого языка в Алкала дон Алонсо Манрике, сами становились выдающимися деятелями нового образования.

Иногда проявления испанского гуманизма, несомненно, бывали грубоватыми и незрелыми, но даже это в определенной степени искупается энтузиазмом, характерным для культурной жизни Кастилии Католических королей. В стране царила атмосфера интеллектуального воодушевления и жажды общения с внешним миром. И это, прежде всего, отличало Испанию Фердинанда и Изабеллы от Испании Филиппа II. Испания Католических королей была открытым обществом, с готовностью впитывавшим зарубежные идеи. Но учреждение инквизиции и изгнание иудеев – шаги в противоположном направлении. Однако они оказались недостаточными, чтобы отвратить Испанию от тех открытий, которые ждали ее за пределами собственных границ. Под управлением Католических королей Кастилия, решившая на тот момент свои внутренние проблемы, была готова со всей энергией, выплеснувшейся после долгого пребывания в замкнутом пространстве, идти навстречу новому опыту, как политическому, так и экономическому. Открывая Кастилии новые горизонты, Фердинанд и Изабелла привели эту энергию в действие. Именно Кастилия, а не родившаяся в конце XV века Испания внезапно проснулась и осознала свой потенциал. Для кастильцев Кастилия уже была Испанией, которую манило еще более великое будущее, а обстоятельства и дома, и за морем неумолимо толкали ее к роли империи.

Глава 4. Имперская судьба

Внешняя политика Фердинанда

Изабелла умерла 26 ноября 1504 года. Ее внук император Карл V окончательно утвердился на испанском троне только в 1522 году. Сложные и сумбурные восемнадцать лет между этими датами стали решающими в определении будущего испанской монархии. Вопреки достаточно серьезным шансам противоположного исхода, объединение корон каким-то образом пережило эти годы, королевская власть над знатью и городами Кастилии укрепилась, и Испания двинулась по пути создания империи под властью Габсбургов. В том, что получилось в результате, случайность сыграла не меньшую роль, чем реализованные замыслы. Но в той мере, в которой этот результат можно приписать какой-то определенной политике, это была политика Фердинанда и кардинала Сиснероса.

Дипломатическое вовлечение Кастилии в дела Западной Европы, которое так неожиданно вылилось в воцарение на кастильском троне иностранной династии, было делом рук Фердинанда, озабоченного прежде всего интересами Арагона. Вмешательство Людовика XI во внутренние дела Каталонии в период царствования Хуана II и захват в 1463 году каталонских графств Руссильон и Серданья усугубили традиционное соперничество между Арагонской короной и Францией. Естественно, что Фердинанд как наследник этого соперничества пытался склонить свою супругу отказаться от традиционной для Кастилии политики союза с Францией. С 1475 по 1477 год в Германию, Италию, Англию и Нидерланды были отправлены посланники, предлагавшие им, как естественным врагам Франции, вступить в альянс с Кастилией. Так Кастилия сделала первые шаги – в дальнейшем подкрепленные серией династических браков – к вовлечению в дела Европы и к установлению дипломатической изоляции Франции, что было неизменной целью внешней политики Фердинанда.

В течение последующих пятнадцати лет, которые в значительной степени ушли на завершение реконкисты, Фердинанд посвятил себя укреплению связей Испании и Португалии в надежде найти способ окончательного объединения полуострова. В 1490 году наконец состоялся устроенный им брак старшей дочери Католических королей Изабеллы с принцем Альфонсо Португальским. Однако продлился он всего несколько месяцев, поскольку Альфонсо умер. В 1497 году Изабелла снова вышла замуж за нового короля Португалии Эммануэля, но на следующий год она умерла при родах, оставив мужу инфанта Мигеля, который через два года тоже скончался. Опечаленные, но не утратившие присутствия духа Фердинанд и Изабелла в 1500 году выдали за Эммануэля своего четвертого ребенка, Марию. Они не хотели упускать ни одной возможности обеспечить двум тронам – испанскому и португальскому – общего преемника.

Падение Гранады в 1492 году впервые позволило Фердинанду направить всю свою энергию за пределы страны в погоне за более активной внешней политикой. Его особое внимание привлекали две территории: каталонско-французская граница и Италия. Ни один истинный король Арагона не смог бы навсегда смириться с потерей каталонских графств Руссельон и Серданья. Будучи исконной землей каталонцев, они считались такой же неотъемлемой частью владений короля Испании, как Гранада, и их возвращение стало основным предметом его политики. Его союз с Англией, заключенный в 1489 году в Медина-дель-Кампо, имел целью облегчить испанцам вторжение во Францию для возвращения этих графств. Для этого англичанам предлагалось отвлечь внимание французов своими действиями на севере. Проект не имел успеха, но вскоре появилась новая возможность получить графства, и на сей раз без крови. У Карла VIII Французского возникла идея похода в Италию, и, чтобы обеспечить себе невмешательство Испании во время этой кампании, он по договору, заключенному в 1493 году в Барселоне, согласился вернуть Фердинанду Руссельон и Серданью. С тех пор в течение полутора веков до заключения Пиренейского мира графства оставались частью Каталонии, а испанская граница с Францией снова стала проходить по северу Пиренеев.

Каким бы удачным ни было бескровное возвращение Руссельона и Серданьи, вторжение Карла VIII в Италию представляло для Арагонской короны новую и более серьезную угрозу. Сицилия являлась владением Арагона, а Неаполитанское королевство принадлежало младшей ветви арагонского королевского дома. Чтобы остановить наступление Карла VIII, требовалась европейская коалиция, и создание этой коалиции в 1495 году в форме Священной лиги, куда вошли Англия, Испания, Священная Римская империя и Папская область, стало величайшей победой внешней политики Фердинанда. В процессе формирования этой коалиции Фердинанд заложил основу дипломатии, поддерживавшей и расширявшей власть Испании на протяжении всего XVI века. Успех миссий, которые он рассылал по разным европейским столицам в стремлении создать Священную лигу, убедил его в ценности постоянного посла – фигуры, которую все чаще стали использовать некоторые итальянские государства в конце XIV – начале XV века. В 1480-х и 1490-х годах его усилия обеспечили дипломатическое окружение Франции, за счет размещения пяти посольств: в Риме, Венеции, Лондоне, Брюсселе и при дворе Габсбургов. Эти посольства, ставшие постоянными элементами испанской дипломатической сети, сыграли важнейшую роль в успехе испанской внешней политики. Люди, назначенные на должности послов, например посол в Лондоне доктор Родриго де Пуэбла, были весьма способными и отбирались из кругов хорошо подготовленных профессиональных юристов или священнослужителей, из которого Фердинанд и Изабелла набирали своих советников, судей и административных чиновников. Франсиско де Рохас, служивший в Риме и в других местах, был идальго среднего достатка, де Пуэбла – конверсо из низов, получивший юридическое образование, и бывший коррехидор. Оба были кастильцами, которых, как ни странно, на службе у Фердинанда оказалось гораздо больше, чем следовало ожидать с учетом куда более давней дипломатической традиции Арагонской короны. Они и их коллеги служили Фердинанду верой и правдой, за что им платили отнюдь не той же монетой. Получая от своих послов доклады, которые сам Фердинанд считал бесценными, он часто забывал посылать им необходимые инструкции, пренебрегал своевременной оплатой и нередко даже обманывал их. В целом организация испанской дипломатической службы страдала рядом существенных недостатков. Отсутствие постоянной столицы означало, что дипломатические документы оказывались рассеянными по всей Испании, отмечая хаотичным бумажным следом маршруты перемещения Фердинанда. Письма оставались без ответа, договоры терялись. Тем не менее на протяжении царствования Фердинанда эффективность службы росла, и, хотя она еще не была по-настоящему профессиональной, как в некоторых итальянских государствах, она значительно превосходила дипломатические службы большинства его врагов и союзников. Однако после того как в 1495 году Карл VIII вошел в Неаполь, стало ясно, что дипломатия должна уступить место войне. В 1495 году экспедиция, отправленная в Сицилию под предводительством выдающегося полководца гранадской кампании Великого Капитана Гонсало де Кордова, вступила на землю Калабрии. В ходе итальянских кампаний 1495–1497 и 1501–1504 годов Гонсало показал себя гениальным военачальником, который быстро усваивал уроки, преподанные ему врагом, и использовал их в своих операциях. В результате эти годы стали периодом создания как профессиональной дипломатической службы Испании, так и ее профессиональной армии, чья выучка и spirit de corps были залогом великих побед Испании в XVI–XVII веках.

Во времена Reconquiasta кастильцы стремились развивать свою легкую кавалерию в ущерб пехоте. Однако легкая кавалерия оказалась не в состоянии нести основную тяжесть войны в Италии, и после поражения в Семинаре – первой битве итальянской кампании – Гонсало начал искать новый строй, способный противостоять атакам швейцарских копий. Очевидно, что необходимо было усилить вооружение пехоты и увеличить число аркебузиров. Позаимствовав и то и другое у швейцарцев и итальянцев, Гонсало смог заметно усовершенствовать свою армию, превратив ее преимущественно в пехотную армию, и в 1503 году одержал триумфальную победу в битве при Чериньоле. Уже во время гранадской кампании кастильская пехота, несмотря на презрительное к ней отношение, показала свою способность к быстрому передвижению и эффективность в индивидуальном бою, но по сравнению с французами и швейцарцами она была слишком легко вооружена и плохо защищена. Требовалось обеспечить ее более надежной защитой и в то же время каким-то образом сохранить мобильность, дававшую ей преимущество перед более неповоротливым швейцарским строем. В конце концов, этого удалось достичь, обеспечив пехотинцев легкими щитами и кирасами и в то же время улучшив их наступательное оружие таким образом, что половина была оснащена длинными пиками, одна треть – короткими мечами и метательными копьями и одна шестая – аркебузами. Одновременно с этим Великий Капитан полностью преобразовал организационную структуру армии. Прежние роты, слишком маленькие для нового вооружения, были сгруппированы в coronelias, каждую coronelia поддерживала кавалерия и артиллерия. Именно такая организационная структура, изобретенная Великим Капитаном, стала основой для развития испанской армии в XVI столетии. В 1534 году в армии ввели новую тактическую единицу tercio, по численности примерно в три раза превышающую coronelia. Пехотинцы прежних итальянских кампаний с мечами и щитами исчезли; теперь все tercios были укомплектованы только аркебузерами и пикинерами. Tercio обыкновенно состояла из двенадцати рот примерно по 250 человек в каждой, так что в ней насчитывалось 3000 солдат, и в дальнейшем tercios показали себя чрезвычайно эффективными боевыми частями. Такая структура была более экономной с точки зрения расхода живой силы, чем швейцарская система, обладала большей огневой мощью и превосходила ее в обороне, поскольку атакующая кавалерия натыкалась на строй пикинёров, достаточно плотный, чтобы отразить атаку с любой стороны. Более века такая структура доминировала на полях Европы, и ее успех способствовал укреплению уверенности испанской армии в своих силах, поскольку она знала, что является лучшей в мире, и действительно была таковой.

Таким образом, ренессансная Италия оказалась идеальной почвой для тестирования как испанской дипломатии, так и ее армейской структуры, и если в период царствования Фердинанда эти инструменты были еще неидеальными, то они все равно обеспечили ему блестящий успех. Французы были не просто разбиты на поле боя, но сочетание войны и дипломатии позволило Фердинанду лишить французскую династию неаполитанского трона. В 1504 году побежденная Франция признала испанцев законными хозяевами Неаполя. Таким образом, Неаполитанское королевство наряду с Сицилией и Сардинией стало владением Арагонской короны и так же, как они, оказалось под управлением вице-королей и в юрисдикции Совета Арагона.

Завоевание Неаполя явилось триумфом первой величины в «арагонской» внешней политике Фердинанда, для достижения которого он успешно использовал ресурсы Кастилии. Однако дипломатическим маневрам, предшествовавшим и сопровождавшим его, суждено было иметь для Испании и Кастилии, в частности, последствия, как непредвиденные, так и нежелательные. В качестве обычного способа скрепления своих альянсов Фердинанд использовал династические браки. Чтобы укрепить альянс с Англией, он выдал Катерину Арагонскую за Артура, принца Уэльского, а в 1496–1497 годах альянс Испании и Священной Римской империи был скреплен двумя браками между представителями их королевских домов. Единственный сын Католических королей и наследник испанского трона Хуан женился на дочери императора Максимилиана Маргарет, а их дочь Хуана стала женой сына Максимилиана эрцгерцога Филиппа. Однако спустя шесть месяцев после свадьбы Хуан скончался, и, когда Маргарет родила мертвого ребенка, все надежды на прямое наследование трона от Фердинанда и Изабеллы по мужской линии исчезли. Теперь наследниками испанского трона стали их старшая дочь Изабелла Португальская и ее ребенок от Эммануэля Португальского. Но смерть Изабеллы в 1498 году и последовавшая за этим в 1500 году кончина ее сына Мигеля уничтожили и эту возможность. Таким образом, с 1500 года наследование совершенно непредвиденным образом перешло к инфанте Хуане и в дальнейшем к ее старшему сыну Карлу, который наследовал одновременно и Испанию, и владения Габсбургов.

Объединение земель Испании и Габсбургов – это последнее, чего могли желать Фердинанд и Изабелла, но теперь оно становилось неизбежным. Когда в ноябре 1504 года Изабелла умирала, она с горечью сознавала, что правление ее любимой Кастилией переходит к ее психически неуравновешенной дочери и бездарному зятю, который об Испании ничего не знал и не хотел знать. Так внешняя политика Фердинанда, начавшаяся с попытки заручиться союзниками в борьбе с Францией, окончилась переходом испанского трона в руки иноземной династии.

Австрийские преемники

Двенадцать лет, отделявшие смерть Изабеллы в 1504 году от смерти ее супруга в 1516 году, непостижимы, если смотреть на них только с точки зрения испанской истории. С момента смерти Изабеллы судьба Испании оказалась тесно связана с событиями при дворе Бургундии, где Хуана и эрцгерцог Филипп дожидались получения своего испанского наследства. Год за годом наблюдалось постоянное движение между Кастилией и Нидерландами – движение охотников за теплыми местами, секретных агентов и прочих участников жалкой драмы, исход которой определял будущее Испании.

Сам Фердинанд, хотя и не всегда был главным действующим лицом, никогда не покидал сцены. По завещанию своей жены Старый Каталонец, как называли его враги, оказался в незавидном положении. Он был лишен права называться королем Кастилии, но ему милостиво разрешили править страной в отсутствие новой «королевы-владетельницы» Хуаны, или, в случае ее нежелания править, до тех пор, пока сыну Карлу не исполнится двадцать лет. Фердинанд с трудом мирился с положением временного управляющего, и, хотя в письмах Старый Каталонец изъявлял готовность предоставить Филиппу статус короля, он не преминул отчеканить кастильские монеты с надписью «Фердинанд и Хуана – король и королева Кастилии, Леона и Арагона». Но хотя Филипп был нерешителен почти во всех своих решениях, он не собирался позволять, чтобы его по умолчанию лишили наследства. Кроме того, он мог рассчитывать на поддержку многих представителей кастильской знати, ненавидевших Фердинанда, сильного правителя и каталонца, и надеявшихся дождаться, когда его сменит сговорчивый Филипп. Эти люди имели влиятельных союзников при дворе Бургундии, способных оказать давление и подтолкнуть эрцгерцога в нужном направлении. После замужества Хуаны при дворе Бургундии обосновались такие члены влиятельных испанских семейств, как ее фрейлина Мария Мануэль, чей брат Хуан Мануэль, благодаря своему родству со знатнейшими испанскими фамилиями Кордова, Сильва и Мендоса, играл роль посредника между советниками Филиппа Бургундского и кастильскими грандами.

Однако, хотя аристократы активно интриговали с целью передачи реальной власти Филиппу и Хуане, была и другая, возможно, даже более могущественная сила, работавшая на более тесное объединение Кастилии и бургундских владений Габсбургов. В результате развития кастильской торговли шерстью возникла взаимозависимость между экономиками Кастилии и Нидерландов. Действительно, к середине XVI века почти половина испанского экспорта приходилась на Нидерланды, которые, в свою очередь, отправляли треть своего экспорта в Испанию. Открытие Индий сделали связи с испанцами еще более ценными для нидерландских купцов, поскольку теперь к традиционному испанскому экспорту шерсти, вина и масла добавились продукты из колоний и американское серебро. Таким образом, экономические интересы в соединении с амбициями аристократов породили движение, стремившееся к более тесным связям с Испанией.

Фердинанд сознавал эту опасность, но мало что мог сделать для ее предотвращения. В Кастилии снова громко зазвучал голос аристократической фракции, а тех, кто поддерживал Фердинанда, осталось немного. Пока он в 1505 году старался убедить кортесы в Торо признать за ним право на регентство, его положение становилось все более неустойчивым, и стало бы совсем безнадежным, если бы Филипп и Хуана ступили на землю Кастилии. В попытке предотвратить катастрофу Фердинанд полностью изменил свою традиционную внешнюю политику и сделал ставку на поддержку Франции, что в октябре 1505 года привело к заключению в Блуа договора между ним и Людовиком XII. По этому договору он должен был жениться на племяннице Людовика Жермен де Фуа. Будучи частью дипломатической игры, повторная женитьба Фердинанда имела и более серьезную цель. Если бы Жермен произвела на свет наследника, вопрос о преемнике снова был бы открыт. Этот ребенок мог стать соперником габсбургскому кандидату на трон объединенной Испании, а в случае провала этого маневра позволил бы спасти от власти иноземной династии как минимум Арагонскую корону. Хотя корона объединенной Испании, естественно, являлась куда более ценным призом, Фердинанд вполне мог при необходимости оставить дело всей своей жизни и разорвать союз Кастилии и Арагона, который всегда оставался, по сути, личным союзом двух монархов. Однако на деле ни страхам, ни надеждам, рожденным повторной женитьбой Фердинанда, не суждено было реализоваться. В 1509 году Жермен действительно родила сына, но он умер, прожив всего несколько часов. Со смертью этого ребенка последняя реальная возможность нового разделения Испании исчезла, и уния двух корон сохранилась навечно.

Повторная женитьба Фердинанда только укрепила связи грандов с эрцгерцогом Филиппом, который теперь все же решился совершить путешествие в Испанию. Готовясь к этой поездке, он наладил отношения с Фердинандом, договорившись в ноябре 1505 года о трехстороннем правлении Испанией в составе Фердинанда, Хуаны и его самого. Оставив управлять Нидерландами в его отсутствие Гийома де Круа, он 10 января 1506 года отплыл во Фландрию, но его корабль разбился у берегов Англии, и снова пуститься в путь он смог только 21 апреля. Тем временем кастильская знать, воспользовавшись слабостью власти, возобновила старые распри. Несмотря на договоренности между двумя правителями, каждый из них нисколько не верил обещаниям другого, и Филипп, по-видимому, лелеял идею плыть в Андалусию, откуда, призвав знать, выступить с оружием против Фердинанда. Но по зрелом размышлении он передумал и высадился в Ла-Корунье, чтобы попытаться мирно договориться со своим тестем. Фердинанд, со своей стороны, готовился оказать вооруженное сопротивление, но, когда 26 апреля Филипп сошел на берег, вся высшая знать отправилась к нему, оставив Фердинанда без поддержки. Ему не оставалось ничего другого, как попытаться выиграть время. Через семь дней, 20 июня 1506 года, два короля встретились в Вильяфафила и подписали соглашение, согласно которому Фердинанд передавал управление Кастилией своим «любимым детям» и обещал удалиться в Арагон на покой. Одновременно с этим Филипп и Фердинанд договорились, что Хуана из-за своей психической неуравновешенности не может править страной, поэтому они подписали второе соглашение, отстраняющее ее от власти. В тот же вечер Фердинанд отказался признавать оба соглашения и объявил, что его дочь никогда не будет лишена своих прав как королева-владетельница Кастилии. Две недели спустя, обеспечив себе полную свободу вмешиваться в дела Кастилии в любое угодное ему время, Фердинанд покинул Кастилию до лучших времен.

К сентябрю он был уже в Неаполе, где уволил всех кастильских чиновников, включая вице-короля Гонсало де Кордова. Но если он думал, что его долгая связь с Кастилией окончательно разорвана, то вскоре выяснилось, что он ошибался. 25 сентября эрцгерцог Филипп скоропостижно скончался. Смерть супруга подтолкнула его убитую горем вдову к откровенному безумию и сделала его шестилетнего сына Карла Гентского, который по-прежнему оставался во Фландрии, наследником испанского трона. Созданный вслед за тем регентский совет под председательством архиепископа Сиснероса, испугавшись возникновения беспорядков в Кастилии, призвал Фердинанда вернуться. Старый король выдержал паузу, и прошел почти год, прежде чем он возвратился в Кастилию, где медленно, с большой осторожностью начал укреплять свое положение, прежде чем резко высказаться против таких представителей знати, как маркиз де Приего. В 1509 году его дочь, окончательно лишившаяся рассудка, удалилась с останками своего мужа в монастырь Тордесильяс, где провела оставшиеся сорок шесть лет жизни в состоянии глубокой меланхолии, изредка нарушавшейся моментами просветления. До конца своих дней она оставалась королевой Кастилии. Ввиду ее очевидной неспособности править страной кортесы Кастилии в 1510 году назначили Фердинанда правителем королевства.

Всякое удовлетворение, которое мог бы испытывать Фердинанд после своего возвращения к управлению Кастилией, было отравлено печальными размышлениями о будущем, ожидавшем его королевства. Возможно, он лелеял надежду, что, в конце концов, трон каким-то чудом достанется его внуку Фердинанду, воспитанному в Испании, а не старшему брату Карлу Гентскому, на которого старый король перенес неприязнь, прежде испытываемую к Филиппу. Однако если не полагаться на особую благосклонность провидения, перспективы выглядели безрадостно. Возможно, печалясь о будущем, Фердинанд решил в значительной мере передать управление Кастилией в руки Сиснероса и посвятить себя внешней политике, в частности, давнему итальянскому вопросу.

В последние годы его жизни дипломатические способности Фердинанда проявились наилучшим образом и позволили ему обеспечить Испании – которой он служил так долго и ревностно – дополнительные преимущества в будущем. Как всегда, его целью было сохранение арагонских владений в Италии и предотвращение дальнейшей экспансии Франции. Но помимо этого, он, похоже, стремился к установлению общеевропейского мира, который позволил бы ему предпринять крестовый поход для завоевания Египта и возвращения Иерусалима. Эти, пожалуй, достаточно неожиданные амбиции остались неудовлетворенными и передались, как и соперничество с Францией, его фламандскому внуку, которого Фердинанд так искренне не любил.

Однако в последние годы он реализовал свои более скромные, но, возможно, более практичные желания. Ему давно хотелось завершить завоевания овладением маленьким независимым королевством Наварра, королем которого когда-то был его отец Хуан II Арагонский. С тех пор Наварра переходила по очереди к семействам Фуа и Альбре. Объявив, что тайное соглашение между Альбре и Францией является подготовкой для совместного франко-наваррского вторжения в Кастилию, Фердинанд в июле 1512 года отправил в Наварру армию под командованием герцога Альбы. Страна была оккупирована без особых усилий, и Фердинанд, воспользовавшись своим альянсом с Папской областью, получил официальное свидетельство о смещении Альбре и лишении его прав суверена.

Приобретение Наварры стало для Фердинанда источником огромного эмоционального удовлетворения, но маловероятно, что он не сознавал других преимуществ завоевания этого королевства, которые перечислил флорентинец Гвиччардини, бывший в то время послом в Испании. Согласно Гвиччардини, Наварра являлась хорошим приобретением не столько с точки зрения доходов, которые были сравнительно малы, сколько с точки зрения ее «соответствия» другим владениям Фердинанда. Кроме того, ее ценность состояла в том, что она закрывала проход в Испанию, одновременно с этим открывая испанцам проход во Францию. Испания получала королевство, границы которого могла достаточно просто защищать, а его язык и обычаи имели много общего с языками и обычаями других ее частей. Такие характеристики, несомненно, считались весьма желанными для правителя, стремящегося к расширению своих владений. Однако политически сходство было не больше, чем между Кастилией и Арагонской короной. Королевство Наварра имело и продолжало сохранять собственные традиции, деньги и институты, включая кортесы и Diputacion. Как можно было ожидать исходя из прежних связей Наварры с арагонской династией, после аннексии ее присоединили к Арагонской короне, но через три года Фердинанд передумал, возможно опасаясь, что объединение с Арагонской короной подтолкнет жителей Наварры к расширению своих свобод и льгот. Возможно также, что он хотел вверить защиту Наварры Кастилии, поэтому в 1515 году организовал ее окончательное вхождение в корону Кастилии при сохранении ее полуавтономного управления.

Если Фердинанд надеялся ублажить своих недругов в Кастилии, преподнеся им Наварру, то его ждало разочарование. Его правительство, где преобладали чиновники-арагонцы, становилось все более непопулярным, и кастильские националисты, слегка разочарованные поведением эрцгерцога Филиппа, в поисках помощи снова обратили взоры к Бургундии. Великий Капитан, маркиз де Приего и другие лидеры дворянства планировали в 1515 году покинуть Испанию и перейти на службу к Карлу Гентскому. Но это оказалось ненужным. Фердинанд был болен и 23 января 1516 года скончался в деревне Мадригалехо в Эстремадуре. Человек, который так многого достиг – объединения корон, аннексии Наварры, наведения порядка в Испании и ее вхождения в ряд великих европейских держав, – умер обиженным, ожесточенным и обманутым, но не своими противниками, которых он переиграл, а злокозненной судьбой, отдавшей плоды его трудов в руки чужеземных наследников.

Лежа на смертном одре, Фердинанд был вынужден нехотя изменить свое прежнее завещание в пользу младшего внука Фердинанда и назвать своим преемником Карла Гентского. Кроме того, он распорядился, чтобы до тех пор, пока Карл не приедет в Испанию, его внебрачный сын Алонсо Арагонский исполнял обязанности регента Арагона, Каталонии и Валенсии, а управление Кастилией было передано кардиналу Сиснеросу. Кардинал правил Кастилией со всей авторитарностью скромного служителя Господа, вознесенного на вершину светской власти, но в то время ничто иное не могло бы спасти страну от анархии. Даже с учетом того, что смерть убрала со сцены Великого Капитана и герцога де Нахера, оставалось еще много опасных представителей знати, чьи распри и амбиции представляли постоянную угрозу общественному порядку. Речь шла не только об ожесточенной борьбе группировок, как, например, борьба между герцогом Инфантадо и графом де Ла Корунья, но и о том, что гранды были полны решимости дискредитировать Сиснероса в глазах брюссельских советников Карла. Когда этот план провалился, они решили объявить королем герцога Инфантадо. Группа знатных дворян, включая герцога Альбуркерке, графа Бенавенте и дона Педро Хирона, собралась во дворце герцога Инфантадо в Гвадалахаре, чтобы разработать план свержения кардинала, но Сиснерос их опередил. Инфантадо изолировали от его ближайших сторонников, и, чтобы предотвратить попытки аристократов перехватить управление, в Кастилии создали добровольную милицию под названием gente de la ordenanza по образцу старой Эрмандады.

Эта милиция, насчитывавшая 30 000 хорошо экипированных людей, стала чем-то вроде постоянной армии и инструментом в руках деспотичной власти, которая была совсем не по вкусу ни дворянству, ни городам. Сиснерос оказался слишком негибким, а его рука слишком тяжелой, и многочисленные жалобы на его правление нашли отклик в Брюсселе. Но смерть Фердинанда в определенной степени изменила отношения между лидерами недовольных кастильцев и фламандскими советниками Карла. До тех пор, пока был жив Фердинанд, самые непримиримые кастильские националисты, возмущенные арагонским характером его режима, могли рассчитывать на симпатии и поддержку фламандцев. Но смерть Фердинанда сделала Карла таким же правителем Арагона, как и Кастилии – факт, которым не преминули воспользоваться бывшие приспешники Фердинанда. Как только их прежний хозяин умер, они устремились в Брюссель. Среди них были главный секретарь Фердинанда Лопе Кончильос, арагонские секретари Педро де Кинтана и Уго де Урриес, вице-канцлер Совета Арагона Антонио Агустин и главный помощник Лопе Канчильоса Франсиско де Лос Кобос, хотя последний не был арагонцем. По прибытии в Брюссель большинству из этих людей удалось сохранить свои должности, к глубокому огорчению Сиснероса, который постоянно посылал во Фландрию предупреждения в отношении найма бывших слуг Фердинанда, многие из которых были всем известными взяточниками.

После этого между правительством Сиснероса и растущим числом испанских чиновников в окружении Карла стали постоянно возникать трения. Однако в глазах кастильской аристократии, ненавидевшей режим Сиснероса, круг испанских советников Карла тоже становился все менее приемлемым. Многие из этих людей были выходцами из Арагонской короны, и кастильцы считали, что для королевства лучше доверить правление чистым французам, чем арагонцам, многие из которых – что еще сквернее – были конверсо. Будущее правительство, состоящее из фламандцев, арагонцев и евреев, – это худшее, что могли себе представить кастильцы, возлагавшие надежды на Карла Гентского.

И все же по мере того, как приближался момент долгожданного визита Карла в Испанию, такой состав правительства становился все более вероятным. 4 июля 1517 года Карл со своей свитой прибыл в Мидделбург, где его ждала флотилия, но ему еще два месяца пришлось дожидаться попутного ветра, и отплыть он смог только на второй неделе сентября. И даже тогда вместо того, чтобы, согласно плану, высадиться в Сантандере, Карл из-за ненастья был вынужден высадиться на узкой полоске дикого берега в Астурии. Последовавшие за этим дни были похожи на странный сон. Вместе со всей свитой из 200 дам и кавалеров, которым ввиду нехватки лошадей были спешно предоставлены мулы и повозки, запряженные волами, ему пришлось ехать по ветреным горным дорогам Северной Испании, где им попадались лишь жалкие примитивные селения, совершенно не подготовленные к приему короля. В довершение всего во время этого путешествия Карл заболел, и врачи настояли, что нужно повернуть вглубь, подальше от опасного морского воздуха. В тумане под моросящим дождем процессия медленно двигалась к югу. Наконец, 4 ноября они прибыли в монастырь Тордесильяс, где состоялась короткая встреча Карла и его сестры с матерью, которую они почти не помнили. Истинной целью этой встречи было получение от Хуаны необходимого Карлу разрешения на принятие королевской власти. Теперь, когда оно было получено, Карл мог вести себя как король Кастилии.

Первым действием главного советника Карла Шевре стало отправленное Сиснеросу письмо, где он предписывал кардиналу встретить короля и сообщал, что в дальнейшем его услуги больше не понадобятся. Сиснерос был тяжело болен, и в тот самый день, когда пришло письмо – 8 ноября 1517 года, – он умер в Роа в окрестностях Вальядолида. Маловероятно, что справедлива гипотеза о том, будто письмо ускорило смерть кардинала, но нет никаких сомнений относительно значимости этого письма. В последние два года Сиснерос и другие кастильцы боролись за то, чтобы вырвать Карла из рук его бургундских советников, и планировали обеспечить себе контроль над его правительством, как только он прибудет в Испанию. Письмо об отставке Сиснероса показывает, что этот план провалился.

Шевре со своими фламандцами обыграл кастильцев, и они видели, как сбываются все их дурные предчувствия. Властью в Испании завладел иноземный Габсбург, и вместе с ним пришли иноземные министры.

Национализм и восстание

При первом появлении в Испании новый король – невзрачный неуклюжий юнец с нелепо выпяченной челюстью – не произвел благоприятного впечатления. Помимо того что он выглядел как слабоумный, Карл имел непростительный недостаток – он не знал кастильского языка. В довершение всего, он совершенно ничего не понимал в испанских делах и был окружен сворой хищных фламандцев. Естественно, что новый король самым неприятным образом контрастировал со своим братом Фердинандом, получившим блестящее кастильское воспитание. Этот факт показался советникам Карла чреватым такими опасностями в будущем, что через несколько месяцев после прибытия Карла в Испанию они отослали Фердинанда во Фландрию. Его отъезд, лишивший (как и планировалось) грандов потенциального лидера, а население символа, только усилил недовольство разочарованной нации. Прежде всего, недовольство кастильцев было направлено на фламандцев, которых обвиняли в ограблении страны, так удачно унаследованной их герцогом. Жалобы на жадность фламандцев зачастую воспринимаются с некоторым скептицизмом на том основании, что информация об их ненасытности исходит в подавляющем большинстве случаев от таких писателей-гуманистов, как Пьетро Мартире, ненавидевший аристократический мир Шевре и его друзей, или от королевских чиновников, как Галиндес де Карвахал, разочарованный в новой власти, на которую он возлагал большие надежды. Но этому существует достаточно доказательств, и, даже если кастильцы преувеличивали пороки чужеземцев, которых они не любили и не понимали, жадность фламандцев – прочно обоснованный факт. Карл был марионеткой в руках своего старшего камергера Шевре, и все должности и почести доставались его друзьям. Воспитатель Карла Адриан Утрехтский, который жил в Испании с 1515 года в качестве его специального представителя, получил епархию Тортосы. Самому Шевре достался лакомый пост главного счетовода Кастилии, который он продал герцогу Бежару за 30 000 дукатов, а его шестнадцатилетний племянник Гийом де Круа был назначен архиепископом Толедо. Жена Шевре и жена главного конюшего Шарля де Ланнуа получили разрешение на вывоз из Испании трех сотен лошадей и восьмидесяти мулов, груженных тканями, слитками и драгоценностями. Коменданту Бресса Лорену Горреводу выдали первую лицензию на вывоз негров в Индии – привилегию, которую оценили в 25 000 дукатов, когда он продавал ее генуэзцам. Нет сомнений, что истории об «ограблении» Кастилии фламандцами были преувеличены и намеренно искажены в целях пропаганды, но вывезено было, по меньшей мере, достаточно, чтобы дать основания для короткого куплета, сочиненного кастильцами о дукате, который каким-то странным образом еще не уехал во Фландрию: «Поздравляем двойной дублон с тем, что он не попал в руки Шевре».

Когда в январе 1518 года в Вальядолиде собрались кортесы, чтобы присягнуть в верности новому королю, procuradores воспользовались возможностью высказаться против эксплуатации Кастилии иноземцами и, давая выход своему возмущению, обращались к Карлу «ваше высочество», используя титул «ваше величество» исключительно по отношению к его матери Хуане.

После завершения сессии кортесов Кастилии Карл отправился в Арагонскую корону и 9 мая прибыл в Сарагосу. За семь месяцев, проведенных его двором в Сарагосе, где кортесы оказались гораздо более упрямыми, чем в Вальядолиде, скончался крайне непопулярный великий канцлер Жан Саваж, и его заменили на более космополитичную фигуру Меркурино Гаттинара. Этой замене предшествовали несколько месяцев, полностью изменивших положение Карла. В январе 1519 года по дороге в Барселону Карл получил известие о кончине своего деда Максимилиана, и через пять месяцев после долгих интриг и траты огромных денег он был избран императором, заняв трон деда. Гаттинара – человек, чье широкое имперское видение было предопределено его космополитичным воспитанием, знакомством с политическими сочинениями Данте и, самое главное, стремлением к respublica Christiana, оказался полностью готовым к таким переменам. Теперь к Карлу больше не обращались «su Alteza» («ваше высочество»), а только «S.C.C.R. Magestad» (Sacra, Cesarea, Catolica, Real Magestad). Герцог Бургундский, король Кастилии и Леона, король Арагона и граф Барселонский добавил к впечатляющему списку своих титулов самый впечатляющий из всех – император Священной Римской империи.