Наш дикий зов. Как общение с животными может спасти их и изменить нашу жизнь

Знание ворон питает дух Стивенса и поддерживает его на выбранном им пути. Его образ жизни опирается на интеллект и игривость, но в основном на верность семье и природе. Почти каждое утро по дороге на работу Стивенс останавливает свой грузовик, чтобы сфотографировать два дерева на земле своих предков, записать, как они меняются и растут в разное время года в течение многих лет. «Иногда деревья просто покрыты стаями ворон».

Здесь он сделал паузу и спросил, знаю ли я этот термин – murder of crows (буквальный перевод – «смертоубийство ворон»). У нас есть другие названия групп животных: стая сов, павлинов, семейство лисиц, свора собак. «Большая группа ворон называется «смертоубийство ворон», потому что их часто видели на полях сражений, когда они питались мертвецами, поэтому их связывают со смертью, с убийством». Другие теории о происхождении этого термина не менее мрачны. Считается, что вороны во множестве кружат над тем местом, где вскоре умрет человек или другое животное – вероятно, они ждут возможности попировать, а может даже – отдать должное усопшему или оплакать его.

Что же касается их резких криков, то здесь скрыто нечто большее, чем видно на первый взгляд. Вороны используют по меньшей мере 250 различных видов звуковых сигналов для связи с другими воронами и другими видами животных. «У одной местной вороны, – рассказывал мне Стивенс, – выработалась привычка лаять, подражая собакам. Она лаяла, как соседская собака, подражала далекому лаю, скулила, как маленький щенок или как собака, выпрашивающая еду».

Вставая, чтобы попрощаться с Бернхаймом, я спросил этого человека с татуировкой ворона, научился ли он за столь долгое время изучения этих животных, элементарному языку ворон или, по крайней мере, их голосовым сигналам. «Это гортанное рычание и щелчки, а также различные варианты карканья», – начал он. А затем он вдруг он вспомнил то, что случилось давным-давно:

«Когда умер мой дед, я был в скаутском лагере. Это не было неожиданностью – он сильно болел… Но я был в скаутском лагере Раф-Риверс – это недалеко отсюда. Дед умер ближе к концу первой недели моего пребывания в лагере, и мои родители и вожатые решили не сообщать мне сразу это известие, а подождать, пока смена не закончится.

Родители сообщили мне о смерти деда, когда забирали меня из лагеря. Затем мы направились к нашему старому дому. Когда мы приехали туда, мне велели приготовиться к похоронам, надеть хорошую одежду. Я так и сделал, а потом вышел и сел на заднее крыльцо. С орехового дерева слетел ворон и приземлился на перила крыльца. Он делал то, что обычно делают все птицы, особенно вороны. Он посмотрел на меня одним глазом, повернул голову и посмотрел другим глазом. Ворон крутил головой, рассматривая меня то одним глазом, то другим, как будто разные глаза давали ему различную информацию. Я не двигался с места. Просто сидел. А потом он каркнул три раза. Затем улетел. Это было похоже на: «Черт, такого раньше никогда не было!» Мой дед сказал мне, что будет присматривать за мной, став вороном, и в этот момент я уверился – он говорил правду. Этот момент накрепко запечатлелся в моей душе. Связь с ним. Это было что-то вроде: «Ну вот, все хорошо, он выполняет то, что сказал».

Дух браминского коршуна

Мы – спящее животное, но не единственное спящее животное. Что видят во сне вороны или коровы? У нас с другими млекопитающими одинаковые нервные структуры, необходимые для того, чтобы видеть сны. Исследование, проведенное в Массачусетском технологическом институте, показало, что крысы могут видеть во сне, как быстрее пробежать лабиринт. Эти факты стимулируют, по общему признанию, причудливые вопросы, которые в другой культуре вовсе не казались бы странными: могут ли люди и другие животные жить в одном и том же мире сновидений? Адаптируя фразу писателя Филипа Дика – будут ли роботы-собаки когда-нибудь пасти во сне электрических овец?

Когда Джанани Эсвар исполнилось девятнадцать лет, она основала Growing in Nature – индийскую организацию, базирующуюся в Бангалоре, которая помогает воссоединить детей с природой. Ее беспокоило отсутствие такой взаимосвязи во всем мире даже в сельских районах. Ее мотивация также коренилась в собственном опыте общения с животными. Когда ей было восемнадцать, одна встреча с животными коренным образом изменила ее жизнь. Она поделилась со мной этой историей:

«Когда это случилось, мы с бабушкой сидели бок о бок, потягивая утренний кашайам (травяной напиток). Мгновенная тревога нектарниц, «чип-чип» – предупредительные крики цветососов – и замеченное краем глаза, мелькнувшее светло-коричневое пятно. Я подбежала к перилам балкона и позвала бабушку. Как только я добралась до перил, снова мельком увидела хищную птицу, называемую браминским коршуном, которая взмыла над зданием и исчезла из виду. Когда я росла, мне рассказывали истории о браминском коршуне, который, как говорят, является изображением Гаруды (священной птицы Вишну), индуистского божества. Эти истории часто повествуют о доблести, крепости духа и спокойной силе.

Обычно я скептически отношусь к снам. Я имею в виду, что сон может просто означать расстройство желудка, верно? Но в ту ночь мне приснилась та птица. Это был очень простой сон. На этот раз, пролетая мимо балкона, он заглянул мне в глаза. И я отчетливо видела, как он летит за угол. Я ощутила глубокое чувство поддержки и признания, а также предупреждение: во-первых, необходимо обращать внимание на то, какое влияние я оказываю на этот мир, следить за любыми тревожными сигналами, которые я создаю своим существованием; а во-вторых, нужно быть готовой при необходимости кардинально изменить свои планы. До сих пор, когда я вижу браминского коршуна, то вспоминаю эти уроки. Я чувствую себя любимой и посылаю ему благодарные мысли за то, что он есть».

Несколько лет назад, благодаря нашей совместной работе по объединению детей и их семей с миром природы, я познакомилась с Даниэлой Бенавидес, замечательной тридцатилетней женщиной, которая живет в Перу и путешествует по всему миру в качестве эколога и активистки-феминистки. Она работает с общинами, пострадавшими от политических зверств и деградации окружающей среды. Она стала соучредителем перуанской неправительственной организации ConCiencia, которая занимается повышением экологической грамотности и расширением прав и возможностей общин в бедных и уязвимых общинах, и продолжает руководить ею. В более поздней переписке со мной Бенавидес описывала свою родную страну как страну пустынь: «Пустыня, окружавшая мое детство, отражала неосязаемую атмосферу страха, в которой протекала наша жизнь. Террор, похищения, телефонные угрозы, бомбы в автомобилях, комендантский час и взорванные электрические вышки, омрачали наши вечера».

Тем не менее, Бенавидес любит тишину пустыни, где кипит жизнь: «Там крики ястреба пронзают небо, пыль, скалы и отпечатки ног, идущего по тропе десятилетнего ребенка, восхищающегося увиденным». Однажды пасмурным воскресным днем она решила подняться по тропинке, которая вилась вверх по суровым склонам Чаклакайо. Девочка бы предпочла пойти с подругой, но в тот день с ней рядом не было никого для игр. Пока она шла, ее лицо покраснело от страха, а горло сжималось. Девочка боялась, что заблудилась, ведь она забралась на гору намного выше, чем раньше. Тогда она представила, что стоит в одиночестве, окруженная апукуна – горными духами-защитниками, о которых любил рассказывать ей отец. В общине, где провела детство Бенавидес, знали, что апукуна существовали еще во времена империи инков. Их можно найти в скалах и пещерах и, возможно, в животных, которые населяют высокогорные пустыни и сами горы. Хотя апукуна обитают там, чтобы защищать людей, Даниэла боялась их.

– Внезапно что-то привлекло мое внимание, – сказала она. – Она была черная и зловещая на вид, и лежала, свернувшись на камне и приподнявшись вверх. Это была первая змея, которую я когда-либо видела. Она была больше любого дикого животного, с которым я сталкивалась в своих приключениях на заднем дворе. Мне стало страшно. Потом я разозлилась на нее за то, что она испугала меня. Затем мне стало любопытно. Я бросила рядом с ней камень, желая, чтобы она отреагировала. Змея отшатнулась. Так же, как и я. «Она такая же, как я, – подумала я, – любопытная, испуганная, а теперь, может быть, и сердитая». Когда она медленно приблизилась сбоку к змее, та повернулась к ней лицом.

«Я села на камень на приличном расстоянии от змеи. Мы обе хранили молчание. И тогда я поняла, что все живые существа одинаковы, что все мы хотим только есть и спать, пускаться в приключения, с любопытством разглядывать других животных, ну и иногда – есть их.

Уже темнело. Меня ждали дома. Я попятилась назад, оставаясь лицом к змее. Я оставила ее там, обдумывая нашу случайную встречу. Вероятно, она продолжала смотреть мне вслед, глядя, как неуклюжее существо спускается с холма на длинных костлявых ногах. В тот день я оставила рядом с ней большую часть своего страха».

Возможно, для Бенавидес змея была воплощением духа апукуны.

Для многих из нас первая встреча со змеей происходила в присутствии взрослого человека, который норовил ударить ее мотыгой или лопатой, чтобы убить. Сегодня большинство из нас, скорее, постаралось бы сдержать этот порыв, а некоторые не стали бы убивать даже ядовитую змею. Отчасти это объясняется более глубоким осознанием экологической значимости любых животных. Другая возможная причина – возрастающее понимание того, что в других животных есть нечто большее, что неспособно воспринять наше сознание.

Возникает вопрос: есть ли у животных – не-людей – душа?

Берни Краузе дает ответ скорее эмпирический, чем интеллектуальный. Краузе, автор записей звуков природы, рассказал мне историю о Лизбет, аспирантке из Нидерландов. Когда они познакомились, она работала в отдаленном исследовательском центре в тропических лесах провинции Ачех на Суматре, недалеко от того места, где в 2004 году прошло цунами – та же волна, которая унесла жизни примерно 250000 человек в Таиланде и других странах. Несколько лет спустя Лизбет приехала туда, чтобы изучить дымчатого леопарда Сунды – кота весом от двенадцати до двадцати пяти килограммов, с очень четкими и красивыми овальными отметинами на шерсти, которые выглядят как маленькие облака.

В течение шести месяцев Лизбет находила только помет на тропах. Она изучала этот помет, анализируя его содержимое, чтобы раскрыть тайны пищеварения и здоровья кошки. Но ей отчаянно хотелось увидеть это загадочное животное до того, как через две недели истечет срок ее исследовательского гранта. «В ту же ночь мы с моим коллегой прибыли в лагерь, – продолжал Краузе. – Мы присоединились к другим исследователям и гидам за ужином, и Лизбет спросила, записывали ли мы когда-нибудь облачного леопарда». Краузе записывал звуки, издаваемые этой кошкой в зоопарке, но никогда – в дикой природе, где ее вокализация была бы совсем другой. Лизбет спросила его, не может ли она отправиться вместе с ним. На следующее утро, еще до восхода солнца, они прошли по одной из лесных тропинок до многообещающего места в двух милях от лагеря. Краузе установил диктофон и разложил маленькие походные табуретки на пересечении того, что выглядело как несколько охотничьих троп. Сидя как можно тише, Краузе записал «часовой рассветный хор, затем полуденный звуковой пейзаж».

Десять часов спустя они все еще сидели. Краузе описал, что произошло дальше:

«Как раз тогда, когда мы собирались сдаться и вернуться в лагерь – усталые, голодные и окоченевшие от долгого сидения – мы с удивлением увидели, как редкий облачный леопард сделал круг прямо перед нами, бросив взгляд в нашу сторону, элегантно двигаясь мимо нас по широкому кругу, возможно, в радиусе метров шести. Затем он снова прошел мимо нас примерно на том же расстоянии. Когда я взглянул на Лизбет, которая сидела в трех метрах от меня, я увидел на ее лице слезы радости, облегчения и разочарования – боясь спугнуть это удивительное животное, она не хотела двигаться, чтобы взять камеру из рюкзака. Словно в знак подтверждения, леопард медленно обошел нас в последний раз, а затем, так же таинственно, как и появился, исчез из виду в густом подлеске. Больше мы никогда его не видели. Хотя диктофон вел запись, она была пуста – в тот день леопард не издал ни единого звука. Все, что мы смогли услышать, когда проигрывали запись, были наши вздохи радости и удивления.

Возвращаясь к предыдущему вопросу, не была ли это проходящая мимо душа? Краузе считал, что леопард «похож на духа», но духом не является. И все же и Краузе, и Лизбет чувствовали себя так, словно их коснулся дух.

Если духи существуют, они, несомненно, вызывают ощущение благоговейного трепета. Исследователи из колледжа Клермонт Маккенна в Клермонте, Калифорния, изучали, как люди справляются с неопределенностью, вызванной таким трепетом. Они обнаружили, что это побуждает людей с меньшей вероятностью воспринимать как случайность то, что они испытали, и с большей вероятностью приписывать эти ощущения «агенту» – другому человеку или сверхъестественной силе, включая проявления божественного. В то же время, это может подтолкнуть людей к поиску научного объяснения произошедшего.

Пьеркарло Вальдесоло, адъюнкт-профессор психологии в Клермонт Маккенна, утверждает, что такое переживание «обычно усиливает желание объяснить то, что перед вами; при этом вы используете любую объяснительную структуру, которая вам больше нравится». Если отбросить религиозные, идеологические и временные аргументы, то за пределами того, что названо или не может быть названо, сущность взаимоотношений универсальна. Когда мы влюбляемся в другого человека, мы можем сделать это сначала из похоти или одиночества, но в дальнейшем его душа распахивается и позволяет нам войти внутрь. Но иногда даже в самом начале мы влюбляемся именно в дух другого человека. Дух, отделенный от плоти, интеллекта или даже личности.

Для некоторых идея духа человека более приемлема, чем понятие души. Мы ощущаем этот дух, он касается нас, это истинная сущность человека, которого мы любим. Говоря словами поэта Робинсона Джефферса, мы «выпадаем в любовь». В «Башню по ту сторону трагедии» он включает строки, описывающие чувство родства с природой, которое он ощущает: «Я был потоком, проливающимся дождем на горный лес; я был оленем, пьющим воду; я был звездами…» Другими словами, он описывает «ощущение – я бы сказал, уверенность – в том, что Вселенная – это единое существо, единый организм, единая великая жизнь, которая включает в себя все живое и все предметы».

Когда мы «выпадаем в любовь», мы становимся менее одинокими, и то же самое верно, как в отношении нашей связи с другими животными и вообще с природой, так и для нашей привязанности к другим людям. Даже если любовь мимолетна, скажем, на одно мгновение, когда пути двух существ пересекаются, их души встречаются и создают сущность, остающуюся даже после их смерти, пусть только во временных или генетических воспоминаниях живущих, которых коснулся этот объединенный дух. Если исключить животных из этой непрекращающейся любви, наш мир становится темнее.

Безусловно, многие люди испытывают дискомфорт при любом обсуждении духовной жизни животных и человеческой интерпретации – или проекции – духовного достояния как человека, так и других животных. На самом деле, наука, изучающая поведение животных, сложилась лишь в начале двадцатого века как противодействие тому, что считалось суевериями, связанными с ними. Точно так же некоторые религиозные организации и отдельные люди определенно не одобряют понятие духовного опыта, включающего не только людей, но и других животных. Но со временем сопротивление ослабло. Миллионы католиков, например, празднуют День Святого Франциска Ассизского, приводя своих домашних любимцев в церкви для церемонии, называемой благословением животных.[28]

В 2014 году СМИ широко распространяли сообщение, как папа Франциск встретил маленького мальчика, оплакивавшего свою умершую собаку. Утешая мальчика, папа сказал: «Однажды мы снова увидим наших животных возле Христа. Рай открыт для всех божьих созданий». Ватиканские традиционалисты ахнули. Не является ли это переворотом традиционной католической теологии? Началась шумиха. Ватикан отрицал это событие, утверждая, что все было совсем не так, как описывают в прессе (что часть цитаты была смешана с сообщением Папы Павла VI). СМИ, включая New York Times, напечатали опровержение.

Но затем, в энциклике 2015 года, посвященной глобальным экологическим проблемам – Laudato si ‘(Хвала вам) – папа, верный своему тезке Святому Франциску Ассизскому, поддержал идею спасения для всех животных:

«Вечная жизнь будет общим переживанием благоговения, в котором каждое живое существо, великолепно преображенное, займет свое законное место и будет иметь, что дать тем бедным мужчинам и женщинам, которые получат свободу раз и навсегда». Ни одно живое существо на Земле, – заключил он, – не забыто Богом».

Перечитывая это прекрасное утверждение, я задаюсь вопросом, что существа, кроме «этих бедных мужчин и женщин», получат от этой сделки. Где же взаимность? Папа все еще не сказал определенно, что у собак, ворон, жаб и кротов есть душа. И фраза «великолепно преображенное» вызывает больше вопросов, чем ответов, хотя, возможно, в этом и есть смысл. Тайна остается, благоговение остается в силе.

В огне и дыму

В любом случае, споры о душах животных – или, если уж на то пошло, о духах деревьев, скал и самой земли – были бы не понятны как нашим древним предкам, так и многим, кто живет с нами сейчас.

В 1988 году мы с Бобом Шимеком два дня путешествовали по тюрьмам строгого режима у северо-западного побережья Тихого океана. В то первое утро мы отправились на лодке через пролив Пьюджет-Саунд в исправительный центр Острова Макнейл, расположенный недалеко от Стейлакума, штат Вашингтон. В 1970-х годах Шимек был избран старейшинами для изучения ритуалов Анишинаабе, известных лишь горстке людей. Я спросил его, не боится ли он, что эти ритуалы исчезнут. «Нет. Четырех человек вполне достаточно, – сказал он. – И мои старейшины сказали мне, чтобы я передал эти секреты дальше, а когда появится тот человек, которому должны быть переданы ритуалы, я узнаю его». Шимек был первым капелланом-индейцем в Соединенных Штатах, которого наняла тюремная система. Несколько лет знахарь Анишинаабе проводил очистительные церемонии с паром и курительными трубками, укрепляя доверие между заключенными и тюремными чиновниками.

Вначале он встретил сопротивление со стороны администраторов из-за своего настойчивого требования пронести через ворота лекарственные травы, трубки, медвежьи когти и барабаны. В западных штатах группами коренных американцев было подано несколько судебных исков – они добивались религиозной свободы в тюрьмах. И, по крайней мере, в тот момент, сопротивление в вашингтонском департаменте исправительных учреждений ослабело. Одной из причин предшествующего сопротивления, объяснил Шимек, было незнание процесса, отчасти потому, что духовные верования коренных американцев опираются на изустные традиции. Согласно некоторым интерпретациям мифов Анишинаабе, предки Шимека были созданы божественным дыханием, но Шимек избегал использовать только одно слово, чтобы описать эту сущность. Потому что он считает: попытка полностью охватить ее лежит за пределами человеческих лингвистических возможностей.

Лодка причалила, мы поднялись по тюремному трапу, освещенному прожекторами. «Иногда ранним утром на этом берегу появляются олени, и заключенные кормят их через забор, – сказал Шимек. – Весь этот остров – охотничий заповедник». Когда мы входили в старую тюрьму, этот длинноволосый долговязый человек нес с собой рюкзак, набитый травами, погремушками и оленьими рогами.

В исправительном центре острова Макнил, открытом в 1875 году, когда-то содержалось несколько известных заключенных, в том числе и Роберт Страуд, который убил там охранника. Позже он выращивал и продавал птиц в ливенвортской тюрьме и стал признанным орнитологом, известным как «Птицелов Алькатраса» (хотя администрация федеральной тюрьмы Алькатрас положила конец его работе с птицами). Мы вошли в тюрьму через старые, богато украшенные железные ворота и прошли мимо ухоженного огорода с капустой. Шимек медленно поднялся по лестнице и вошел в здание. В приемной охранник передал Шимеку телефон, обмотанный шнурком, а еще один охранник повел нас вниз по нескольким лестничным пролетам, расположенным глубоко под островом Макнил, прямо под главным блоком камер. Мы находились в подвальной «тихой комнате», окруженной стальными балками и трубами отопления. Заключенные гуськом спустились вниз и вошли в комнату. Я услышал, как где-то захлопнулась дверь, прозвучало эхо. С нами не было никакой охраны.

– А зачем тебе телефон? – спросил я.

– Это наш спасательный круг. Я позвоню, если что-то пойдет не так. – Он проверил свой бумажник. – Кажется, я потерял номер.

Он неторопливо удалился и на мгновение исчез.

Я огляделся по сторонам. Некоторые из заключенных были коренными американцами, другие – нет. Один молодой парень сказал: «Я потомок Черноногих и Чероки, но вырос в Лос-Анджелесе и никогда не знал своей культуры. Знаете, я учусь этому по брошюрам, которые они оставляют здесь». Один Чероки из Талсы рассказал мне о том, как его впервые пригласили в парную: «Я пришел туда в своих спортивных штанах. Я думал, мы собираемся бежать». Он сказал, что когда впервые пришел сюда, то был «белым изнутри». «Но, – добавил он, – все меняется».

Шимек вернулся с клочком бумаги с написанным на нем номером телефона. Еще один человек сказал, что его индейское имя – Олень. Он заново открыл через Шимека то, что потерял, и теперь его покидает бесцельная жестокость. Олень рассказал, что иногда по ту сторону забора можно увидеть оленей и енотов, он наблюдает за ними и для этого стремится выйти на улицу. Олень описал, как иногда на территорию тюрьмы с неба падали орлиные перья. Он собирал их для ритуалов. Кто-то еще говорил о выходе из тюрьмы, и Шимек, проходя мимо, тихо произнес: «Там гораздо труднее, чем здесь».

Мужчины образовали круг, и Роджер Орел-Лось из Черных холмов осторожно развернул деревянную трубку длиной около полутора футов (45 см.), поднял ее и передал Шимеку вместе с маленьким оленьим рогом, который использовался для утрамбовки в ней табака, кедра и других трав. Шимек раскурил трубку, поднял ее к небу на четыре стороны, а затем в пятую сторону – в свое сердце. Трубку передавали из рук в руки, густой дым поднимался к металлическим стропилам, были произнесены молитвы. Лица мужчин расплывались и дрожали в дыму, и когда мне протянули трубку, я вспомнил слова Шимека: «Если мы не вспомним, откуда мы родом, и не найдем наши духовные корни, то все, что мы выиграли, потеряем. Тогда мы все окажемся в тюрьме».

На следующий день мы с Шимеком отправились во вторую тюрьму – исправительный центр Твин-Риверс, расположенный неподалеку от Монро, штат Вашингтон. Шимек рассказывал мне, что он проводил по двадцать-тридцать часов в неделю с заключенными в эмоционально и физически сложных парны́х. Обезвоживание может быть тяжелым для почек. Я спросил, как у него дела. «Пока все в порядке, – усмехнулся он. – В любом случае, у нас есть очень хорошее лекарство для лечения почек».

Окруженные колючей проволокой, пулеметными точками и заснеженными горами, он и дюжина индейцев-заключенных построили на тюремном дворе парилку из ивовых веток, брезента и одеял. Один из мужчин указал на ведра, наполненные ледяной водой. «Вылей это на голову и тело, – сказал он. – И возьми полотенце. Вот, положи его в воду. Тебе это понадобится. Когда жар станет слишком сильным, поднеси его ко рту и носу. Так ты не потеряешь сознание». Шимек пригласил меня присоединиться к ним. Мужчины сидели кружком вокруг горящих углей. В густом дыму и головокружительной жаре мужчины говорили по очереди и распевали молитвы о силе, о семьях, о всех живых созданиях. В какой-то момент я понял, что они молятся и за меня тоже.

Шимек сунул руку в маленький мешочек из оленьей шкуры и бросил что-то в огонь. Показались светящиеся оленьи рога. В течение нескольких секунд, которые с таким же успехом могли бы быть двадцатью миллионами лет, этот олень жил среди нас.

Глава 20. Мирное королевство

Добро пожаловать в электронный костер.

В 2015 году на видео-фестивале кошек в Интернете, проводившемся в Сент-Поле, штат Миннесота, около пятнадцати тысяч человек всех возрастов собрались на новом городском стадионе. В этот летний вечер они пришли с корзинами для пикника, расстелили одеяла на земле и устроились, чтобы посмотреть любительские видео с кошками на огромном экране. Мой друг, который присутствовал на этом мероприятии, так описал эту сцену: «Это было что-то сюрреалистическое – сборище людей, одетых в костюмы кошек – полностью: от привязанных на голове ушей до меховых костюмов. Это было нечто!»

Смешные видео с кошками. Виноватые собаки. Эти ролики распространены почти так же, как поп-песни. В фильме «Охотники за привидениями» доктор Питер Венкман (Билл Мюррей) и его команда пытаются предупредить город о готовящемся нашествии призраков и демонов, катастрофе библейских масштабов: «Сорок лет тьмы! Землетрясения, вулканы!.. Мертвые восстают из могил!.. Человеческая жертва! Собаки и кошки живут вместе! Массовая истерия!». Пожалуй, «собаки и кошки живут вместе» – самая запоминающаяся фраза в этом фильме. И предвидение тоже, учитывая всех этих межвидовых друзей-животных, заполонивших YouTube и рынок подарочных книг. Кошка и черепаха. Лиса и барсук. Собака и львенок. Медведь и тигр. Собаки и кошки живут вместе!

Профессор Денверского университета Филип Тедески так описал эту тенденцию:

«Есть бесчисленные видео-примеры того, как животные помогают друг другу, реагируют на серьезные проблемы друг у друга, демонстрируют любовь и горе, связь и защиту. В поведении животных можно наблюдать все то же самое, что мы бы делали с членами наших собственных семей. И все же, во многих случаях мы говорим: «Ну, поскольку это не человеческая любовь, мы не знаем, действительно ли это любовь». И дистанцируемся от них. А увидев несчастных животных, переживающих сильный стресс, мы готовы отрицать то, что видим своими глазами.

Высокоразвитые животные постоянно ведут себя так же, как и люди, но многие из нас часто предпочитают отрицать их похожесть на нас. Многие, но не Барбара Сматс, исследователь приматов из Мичиганского университета. Для описания связей между самками бабуинов она использует слово «дружба». А почему не между представителями разных видов? На ранчо в Вайоминге Сматс стала свидетельницей того, что она считала дружбой между ее собственной собакой Сафи и ослом по имени Уистер. Сафи научила Уистера поднимать палку и нести ее. «Уистер выглядел так, как будто он не совсем понимал, почему он ходит с палкой во рту», – сказала она в интервью газете «Нью-Йорк Таймс», которая написала: «Эти двое животных, казалось, выработали общий язык. Когда Уистер, который был в несколько раз больше Сафи, случайно ударил собаку во время игры, осел замер, как бы говоря: «Я нечаянно, я не хотел этого». Сафи, со своей стороны, вскочила и куснула Уистера за шею, как бы подавая сигнал: «Это было больно». Затем эти двое продолжили игру с того места, где остановились».

До недавнего времени подобные разговоры вызвали бы аллергию у исследователей животных, которые так реагируют на все, напоминающее антропоморфизм. Но ситуация меняется. Гордон Бургхардт, который первым выдвинул концепцию критического антропоморфизма, а также другие ученые, полагают, что изучение подобных историй и видеозаписей может дать нам новые знания о дружбе животных, а также об отношениях человека с другими видами живых существ.

Одно из препятствий, которое необходимо преодолеть, или возможность, которой следует воспользоваться, – создание базы данных таких примеров, необходимой для установления критериев «дружбы» между разными видами животных. Профессор на пенсии Барбара Дж. Кинг, антрополог из колледжа Уильяма и Мэри, предлагает свои мерила этого понятия: «Дружба должна поддерживаться в течение определенного периода времени; должны присутствовать взаимность или симбиоз, когда оба вида вовлечены в отношения и взаимодействуют; должно быть какое-то приспособление друг к другу, выработанное ради поддержания этих отношений».

Проверьте еще раз свою электронную почту. Возможно, вас ждет еще одно неожиданное видео о дружбе животных. Собаки и кошки живут вместе. Собаки и кролики тоже. Неважно, что собака на видео, которая дружит с кроликом, – это исключение, что на каждый новый случай дружбы есть множество других примеров, когда собаки пожирают кроликов. Эти видео имеют меньше общего с реальностью, чем одиночество человеческого вида и наше стремление к миру в семьях и во всем мире. И поэтому миллионы людей смотрят видео о дружбе животных, а затем пересылают как письмо любви, сыновьям, дочерям и друзьям, а затем показывают на фестивалях, привлекающих тысячи людей.

Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи.

Исаия, 11:6–8

Этот библейский стих может быть истолкован как радикально отличающийся, даже противоестественный, договор между животными и богом. Я попросил своего друга, лютеранского священника, преподобного Синди Джонса расшифровать этот стих. Первый ответ был довольно резким: «Один мой друг говорил – «лев и ягненок лягут вместе, но долго поспать ягненку не удастся». Затем последовал серьезный ответ: «В Эдеме Бог создал растения, чтобы животные ели, но после грехопадения Адама и Евы животные начали есть друг друга. Когда будет явлено новое небо, мы восстановим созданный порядок. Люди и все животные будут вегетарианцами. Поэтому животные смогут лежать вместе. В этом отрывке говорится о Новом небе и Новой земле».

С разрешения или же без санкции какой-либо религии возникает новое соглашение между людьми и другими видами живых существ, поскольку территориальные границы смещаются в связи с изменением климата и бесконтрольной застройкой. Мы видим внедрение человеческой технологии в тела и жизни как домашних, так и диких животных: от идентификационных чипов у домашних животных до усовершенствованных дронов и генетического смешения людей и других животных. В 2016 году Национальный Институт здравоохранения (NIH) решил отменить мораторий на научное исследование гибридов человека и животных для целей медицинских исследований. Такие исследования, как признает NIH, могли бы привести к созданию ферм человеческих органов (например, свиней с человеческой печенью или даже человеческим мозгом) или – кто знает! – к тому, что пока описывается только в произведениях научной фантастики. Меняется даже само определение жизни.

Веками при научном описании природы доминирующими были редукционизм, механицизм и эксплуатация. Наше поколение балансирует на грани между одним будущим, в котором человеческие гены будут внесены в код химеры, и другим будущим, в котором люди и другие животные станут ближе благодаря доброте, воспроизводясь природными способами, уже укоренившимися в общем естественном коде. Скорее всего, человеческая история превратится в гибрид двух противоположных сценариев. Но даже такой компромисс потребует изменения системы ценностей. Фермер и поэт Уэндел Берри пишет о войне между этими двумя видами этики:

«Стандарт эксплуататора – эффективность; стандарт воспитателя – забота. Цель эксплуататора – деньги, прибыль; цель кормильца – здоровье: его земли, его собственное, его семьи, его общины, его страны. Эксплуататор обычно служит учреждению или организации; кормилец служит Земле, семье, общине, своей земле. Эксплуататор мыслит в терминах чисел, количеств «твердых фактов»; воспитатель – в терминах характера, условий, качества, личности».

В мирном королевстве эксплуатация природы должна сдавать свои позиции по мере роста заботливой воспитательной этики. Воспитательная этика будет опираться на две концепции, являющиеся основой культурной антропологии: взаимности и перераспределения. В академическом мире интерпретация этих терминов может, мягко говоря, вызывать трудности. В устах экономистов и политологов эти слова несут сильный эмоциональный заряд. Но давайте примем их за чистую монету: взаимные отношения – это отдача и получение; перераспределение – это обмен. Сегодня мы получаем от природы больше, чем отдаем, а перераспределение обычно оказывается односторонним механизмом, способствующим нашему обогащению, по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Мы много отбираем у других животных и, за исключением домашних животных, очень мало даем взамен.

Мы можем изменить это, начав с повседневной жизни. Мы можем подумать – отдаем ли мы в наших непосредственных отношениях с другими животными столько же, сколько получаем? Мы можем создавать пространства, которые позволят животным выживать и процветать, в том числе больше заповедников дикой природы или садов во дворе, опыление в которых происходит за счет использования местных видов. Мы можем начать действовать, добиваясь большего биоразнообразия, поддерживать строительство мостов дикой природы или туннелей под шоссе. Профессор на пенсии университета Колорадо Луиза Чавла описывает основу зарождающегося движения за новую природу как «идею о том, что, будучи людьми, мы можем не только сделать следы своего воздействия на экологию настолько легкими, насколько это возможно, но и оставить окружающее нас пространство в лучшем состоянии, чем оно было тогда, когда мы появились, делая его поистине чудесным». Какое прекрасное наследие!

Право Быть

Моральные проблемы обострятся, когда мы осознаем, что невозможно организовать связь с другими животными только за счет технологии, что она глубже, чем просто биологическая общность. Декартовская концепция bête machine, согласно которой животные, в отличие от людей, являются тупыми машинами, явно устарела. Наше сосуществование с животными – необходимое условие выживания всех видов живых существ, включая наш. Следовательно, защита семьи живых существ в конечном счете является вопросом прав – права человека на единство с природой и прав самой природы.

Доктор Нушин Разани является основателем Центра природы и здоровья, который проводит исследования связи между временем, проведенным на природе, и здоровьем. Она является первой в стране клиникой, опирающейся на общение с природой, которая связана с крупным поставщиком медицинских услуг – детской больницей UCSF Benioff в Окленде, Калифорния. В июне 2018 года Центр начал выставлять счета страховым компаниям за визиты пациентов, которые включают в себя единение с природой в рамках лечения. Разани утверждает, что степень взаимосвязанности с природой может приравниваться к разнице между жизнью и смертью, особенно в наименее благополучных районах. В 2017 году исследование, опубликованное в престижном медицинском журнале The Lancet Planetary Health, показало, что люди, живущие в более зеленых кварталах, живут дольше, чем те, рядом с жилищем которых нет зеленых насаждений. Исследование, проведенное в тридцати крупнейших городах Канады, рассматривало в качестве контрольных факторов социально-экономические и образовательные различия.

Как я сообщал в журнале Sierra в 2019 году, психологические, физические и когнитивные преимущества связи с природой едины для всех, а вот доступ к участкам живой природы – нет. «Это вопрос социальной справедливости», – сказала мне Разани. Многие из ее пациентов страдают от отсутствия доступа к природе и от загрязнения окружающей их среды. Каждый день она становится свидетелем глубокого стресса, который испытывают семьи в городах. Некоторые из них лишены, казалось бы, базовой возможности проводить время на улице – родители чувствуют себя вынужденными держать своих детей взаперти из-за высокого уровня преступности. «Важно не считать, что люди с меньшим доходом меньше ценят природу, – добавила она. – Это не вопрос их системы ценностей, это вопрос возможности выбора жилья, имеющего доступ к природе. Некоторые застревают на идее, что мы должны научить людей любить природу, но на самом деле правда в том, что народы, чьи культуры были колонизированы, часто имеют в своей истории больше истинных связей с природой, чем культура колонизаторов».

Разани входит в зарождающееся глобальное движение, состоящее из родителей, педагогов, исследователей и практикующих врачей. Они настаивают на том, что всеобщий и справедливый доступ к природе является основополагающим условием жизни человечества, а также будущей жизни на Земле. Единомышленники движутся вперед к признанию этого факта.

В Шотландии в 2005 году вступил в силу так называемый закон о праве на свободу передвижения. Закон «О земельной реформе» теперь предоставляет каждому право ответственного доступа на большинство земельных и внутренних водных путей по всей Шотландии. Туристы могут отправиться в любое место на общественной или частной земле, если они с уважением относятся к этой земле и ее владельцам. Когда на конференции 2018 года Nurturing Nature Play в Шотландии, проходившей в Королевском ботаническом саду в Эдинбурге, обсуждалось право на передвижение, министр по вопросам материнства и детства Мари Тодд процитировала строчку из творчества поэта Нормана Маккейга, которая выгравирована на стене здания шотландского парламента: «Так чья же это земля, – того, кто ею владеет, или того, кто одержим ею?»

Часто путешествующий американский писатель Кен Илгунас страстно отстаивает принятие аналогичного закона о праве на передвижение в Соединенных Штатах, но там такое право вряд ли будет установлено. Однако пример Шотландии говорит о том, что расширение доступа к природе возможно и там, и в других странах.

В 2012 году Международный союз охраны природы принял резолюцию, в которой говорится о том, что позитивная связь с природой является одним из прав человека, обязательным для детей. Все дети нуждаются в общении с природой, а не только дети с родителями, ценящими природу, или дети, родившиеся в семьях определенного экономического класса, или те, чьи способности дают им беспрепятственный доступ. Это право должно быть провозглашено и для взрослых. Я говорю здесь не о юридическом, а об определенном моральном праве. А право на связь с природой – это не право причинять ей вред. Как и с правом на свободу перемещения – с правом приходит ответственность. Чтобы защитить это право и осознать ценность его защиты, люди должны прочувствовать свою связь с миром природы.

Есть еще один, не менее важный вопрос: права самой природы. Томас Берри считал: «Все имеет право быть признанным и почитаемым. Деревья обладают правами деревьев, насекомые – правами насекомых, реки – правами рек, а горы – правами гор». Сейчас люди все быстрее приходят к осознанию этого. В 2008 году Эквадор изменил свою конституцию, чтобы дать природе «право на существование, сохранение, поддержание и восстановление ее жизненных циклов». В 2010 году Боливия приняла закон «О правах Матери-Земли», наделяющий природу правами, равными правам человека. А в 2017 году Новая Зеландия объявила, что третья по величине река страны, Вангануи, имеет те же юридические права, что и человек. Это сделало Вангануи первой рекой в мире, которая была признана живым существом. Это стало результатом 140-летней кампании коренных народов, в том числе новозеландских племен маори, которые считают, что река имеет важное значение для благополучия людей и любых других существ, выживание и воспитание которых зависит от нее. Законопроект наделил реку всеми правами, обязанностями и ответственностью, которые присущи личности, и теперь река может быть представителем в судебном разбирательстве. От имени реки будут действовать два Хранителя: член племени Иви Вангануи и представитель короны.

Конечно, найдутся люди, для которых идея о том, что природа имеет какие-то права, кажется смехотворной. Но вся жизнь, все растения и животные, которых коснулась река, имеют право на эту реку, и она сама имеет право на существование. Идея прав на природу должна быть вплетена в нашу систему образования, в само движение за сохранение природы. На недавних выборах в США доля голосов, поданных людьми, называющими себя защитниками природы или защитниками окружающей среды, была крайне низкой. Одна из причин этого заключается в том, что для большинства американцев защита природы – это некая абстракция. Но у большинства людей, неважно, либералов или консерваторов, прямая забота о благе животных вызывает глубокий эмоциональный резонанс.

Забота о природе становится реальной только тогда, когда она переходит из головы в сердце. Движение за обновленную природу не возымеет успеха, если оно будет подпитываться только страхом или интеллектуальным видением альтернативного будущего. Успех придет только в случае, если людьми начнет двигать глубоко эмоциональная, личная, духовная связь с другими видами. Чтобы это произошло, потребуются массовые культурные и даже нейрологические преобразования. Фантазия – скажут многие. Но разве вера в среду обитания сердца более фантастична, чем вера в то, что мы можем продолжать разрушать естественный мир, не разрушая себя?

Цель – не царство полного покоя, но такое существование, в котором поддерживается жизнь и ценится взаимность, где возникают маловероятные союзы между различными животными, включая людей, и где дикая природа возвращается не только в отдаленные парки, но даже в города.

Если мы всерьез хотим стать воспитателями природы, мы должны противостоять нашей противоречивой системе ценностей, где противопоставляются риски и выгода. Герпетолог Гарри Грин – один из самых ярых сторонников плейстоценовой перестройки, как способа борьбы с массовыми вымираниями и разрушением биоразнообразия. Как описано в главе 18, «Плейстоценовый парк» – это попытка выделить обширные участки земли для возвращения волков, горных львов, бизонов и другой мегафауны, которая когда-то царила на равнинах. Столкнувшись с резкой критикой со стороны общественности и некоторых биологов, Грин и его коллеги провели обзор ценностей, обнаружив, как говорит Грин: «Большинство биологов больше беспокоит наше предложение вернуть то, что может нас убить». Но возрождение биоразнообразия требует защиты и реинтродукции крупных хищников. Для некоторых людей эта цель кажется достаточно справедливой только до тех пор, пока рискует кто-то другой. «Мы хотим, чтобы танзанийцы заплатили за пребывание на земле африканских львов, – сказал Грин, – что включает в себя не только расходы на их содержание, но и случаи нападения львов на людей. Но давайте будем по-настоящему честны!»

Сохранение природы не должно быть чем-то, что делают и за что платят другие люди; оно должно осуществляться повсюду так, чтобы все люди в равной степени разделяли затраты, опасности и удовольствия. «Я провел большую часть своей карьеры, пытаясь заставить людей заботиться о змеях, даже гремучих змеях, – сказал он. – Мне кажется, что я в определенной степени преуспел в этом». Ключ к этому успеху – правдивый рассказ о змеях. То же самое верно и в отношении других опасных животных: следует говорить о них правду, а затем практиковать старые и новые методы воспитания участия и более глубокой связи и сопереживания. Чтобы откликнуться на этот призыв, нужно выработать в себе чуткость и понимание не только в отношении животных, но и людей.

Человеческое поведение управляется не столько законом или даже культурой, сколько духовностью и естественным природным циклом, который начинает и заканчивает все споры. Наши рассуждения об охоте и рыбалке, о животноводстве и тофу из соевых бобов, собранных с земли, где дикая природа находит свой конец под пашней – все это сбивающее с толку, бесконечное кружение со смешанными чувствами подозрения, превосходства, а иногда и смирения. В этих спорах мы могли бы подумать о возможности отнимать другие жизни только тогда, когда речь идет о том, чтобы обеспечить себя, свои семьи и сообщества пищей, необходимой для выживания. Мы могли бы думать об этом как об обмене жизнями. Под этим я подразумеваю, что когда мы едим других существ – животных или даже растения, которые, как мы теперь знаем, перешептываются с другими растениями, – мы обмениваем их жизни на наши. Мы будем жить, да. Но рано или поздно, даже став пеплом, наши тела пополнят бесконечную цепь еды и желания, плодоношения, жизни, смерти и разложения, чтобы воскреснуть – снова, снова и снова. Возможно, в этом и заключается высший смысл взаимности. И причастия.

Описывая биологическую реальность жизни, в которой по-прежнему доминируют зубы и клыки, мы также знаем, что у нашего вида больше свободы выбора, чем у большинства прочих. В малом и большом мы можем отойти от бездумного потребления и выйти за пределы проблем, связанных только с продолжительностью жизни. Мы не нуждаемся в поощрении, чтобы обменивать жизнь на жизнь. Скорее, нам необходим центр, где остаются верны философии сострадания и вдумчивости. Это наш дух и зов.

Глава 21. «Магия животных» в школьной программе

В век взаимосвязанности педагоги являются одними из первопроходцев. Особенно когда они подчеркивают, что связь с природой так же естественна, как электронная, или даже больше. Во время посещения средней школы в Лос-Анджелесе, где училось много детей кинозвезд и других деятелей индустрии развлечений, меня познакомили с Анджелиной – большой бородатой ящерицей – и ее маленьким компаньоном – гекконом Брэдом. Они были названы в честь актеров и бывших супругов Анджелины Джоли и Брэда Питта. Один из учеников сказал: «Хотите знать, чем мы их кормим? Тараканами и капустой». Мне показалось, что это название модного Лос-Анджелесского ресторана. Когда я спросил учителей, почему животные находятся в классе, ответ был единодушным: из-за их полезности для преподавания науки, но, что более важно, вследствие их эмоционального воздействия на учеников, особенно непослушных. Гекконы, морские свинки, кролики и бродячие собаки – все это успокаивает учеников. «Важно просто их присутствие, – сказал один учитель. – Это самое главное. Ученикам даже не нужно общаться с животными, чтобы успокоиться».

Не все уверены, что живым животным место в классах. Но Дэвид Собел, лидер в области изучения природы, объясняет, что, особенно в раннем детстве, основной целью экологического обучения является воспитание отождествления себя с природой. Один из самых простых способов сделать это – рассказывать истории, петь песни и представлять, каково это – быть животным. Он пишет: «Чтобы спасти животных, мы должны начать с сопереживания, став этими животными».

Однако до недавнего времени количество школ, где считалось нормальным поощрять связь с животными, было исчезающе мало. Для некоторых лидеров образования присутствие живых животных при подготовке учеников к работе в экономической сфере было и остается неуместным, другие же считают эту практику формой эксплуатации животных. Они правильно говорят, что животные, особенно маленькие, прячут боль или дискомфорт – это эволюционная адаптация, позволяющая скрыть свою уязвимость от хищников[29].

С другой стороны, сторонники присутствия животных в классах указывают, что большинство таких школьных питомцев, по сути, являются спасенными – брошенными собаками, ранеными птицами или такими животными, которые слишком привязаны к людям для того, чтобы их можно было безопасно для них самих выпустить в дикую природу. Кроме того, эта практика строго регламентирована, как с точки зрения обеспечения безопасности животных, так и – главным образом – для уменьшения риска, который может представлять для учащихся питомец, обитающий в классе.

В последние годы Шотландия заняла иную позицию. На упомянутой ранее Эдинбургской конференции по проблемам детей, игр и связи с природой Генри Матиас, бывший воспитатель детского сада, а ныне руководитель отдела профессиональной практики и стандартов шотландской инспекции по уходу за детьми, рассказал о своих планах по улучшению жизни в детских садах и домах престарелых. С этой целью Матиас ввел «магию животных» как часть программы, поощряющей контакты с животными. «Я помню времена, когда школьники брали домой на выходные школьных морских свинок, – сказал Матиас, вспоминая времена своей работы воспитателем в детском саду. – Этот ритуал исчез, когда люди начали слишком сильно беспокоиться об инфекциях». Он хотел бы, чтобы эта практика вернулась.

В директивных материалах инспекции по уходу за детьми прямо говорится, что если ребенок, живущий в детском доме, «хочет держать домашнее животное, служба обязана постараться поддержать его в этом». Но почему? Потому что выгоды намного перевешивают риски. Будь то в детском саду или в доме престарелых, животные «приносят трансформирующую пользу посредством сопереживания, и это влияет на всех». Матиас с восхищением описывал воспитанников одного из детских садов, которые выращивали кур, собирали и продавали яйца. «Когда я приехал туда, дети отвели меня к могиле умершей курицы и подробно рассказали, как жила эта курица и какой она была».