Наш дикий зов. Как общение с животными может спасти их и изменить нашу жизнь

Небо над Веллингтоном было кристально-голубым. Во время визита в Новую Зеландию в 2014 году я стоял на вершине холма, возвышающегося над столицей, а Чарльз Догерти указывал на то, что, по его мнению, в будущем свяжет человека и животных – зеленая прогалина в горах на другой стороне города. «Это Зеландия», – сказал он. Городской природный заповедник. Зеландия является одним из элементов масштабного плана по восстановлению биологического разнообразия Новой Зеландии и возвращению ее части, страны множества островов, к своему первоначальному виду.

Догерти – бывший заведующий кафедрой биологических наук, профессор экологии и помощник вице-канцлера университета Виктории в Веллингтоне, а также один из ведущих зоологов страны. В течение многих лет он работал над тем, чтобы киви и туатары перестали балансировать на грани вымирания. Догерти питает особую слабость к туатарам – рептилиям, которые выглядят как ящерицы или динозавры, но не являются ни тем, ни другим. Среди животных они представляют собой уникальный отряд Rhynchocephalia, отдельный от крокодилов, черепах, змей и ящериц, но близкий к ним. Они обитают только в Новой Зеландии.

Зеленовато-коричневая туатара (она же – гаттерия. – прим. ред.) может достигать длины 77 см от головы до кончика хвоста и весить до трех фунтов (1350 г). Вдоль спины туатары тянется колючий гребень, у нее ярко выраженный прикус, а у детенышей можно заметить третий глаз – едва заметное фоторецептивное пятно между ее такими узнаваемыми глазами. Позвоночник туатары больше всего напоминает позвонки рыб и некоторых земноводных, чем позвоночник других рептилий. Туатара может прожить сто лет, но легко способна перейти этот рубеж.

Догерти, американец по рождению, – дружелюбный человек, страстно желающий вернуть свою приемную страну в прежнее благодатное состояние. Много лет назад, когда он впервые начал свою работу на небольших изолированных островах, его поразила их первозданная природа. Около восьмидесяти пяти миллионов лет назад Новая Зеландия отделилась от суперконтинента Гондвана – это произошло еще до того, как появились хищные млекопитающие. В результате острова Новой Зеландии стали настоящим раем для птиц. Некоторые из них, в том числе гигантские моа и киви, не имея необходимости спасаться от хищников, разучились летать. Первые люди-переселенцы привезли сюда безбилетных пассажиров – домашних мышей и три вида крыс. Затем, позже, для борьбы с кроликами, которые, размножившись, стали настоящим бедствием после их ввоза в середине 1800-х гг., привезли хорьков и короткохвостых ласк (в Новой Зеландии из называют горностаями), а также других животных, включая оленей, диких коз и свиней, что стало настоящей катастрофой для исконной природы Новой Зеландии. Эти захватчики уничтожили лесную среду обитания и пировали птицами и их яйцами. В скором времени были полностью уничтожены более сорока видов птиц, а другие по-прежнему остаются под угрозой, в том числе культовый новозеландский киви. Ежегодно привозимые хищники продолжают убивать двадцать пять миллионов птиц, они охотятся на местные виды ящериц и крупных насекомых. Какими бы красивыми и зелеными они ни казались посетителям, два самых больших острова страны остаются биологическими призраками. Догерти описал свой первый опыт работы на одном из прибрежных островов, где сумели выжить местные виды:

«Я погрузился в мир, который существовал здесь по меньшей мере восемьдесят пять миллионов лет. Путешествие на острова похоже на путешествие во времени. Ночью морских птиц так много, что они буквально натыкаются на вас. Шум стоит просто оглушительный. Земля лишена растительности из-за большого количества животных. И повсюду снуют туатары. Абсолютно доисторический пейзаж. Этот опыт изменил меня, заставил усерднее думать об экологической реставрации. Я понял, что есть места, где можно увидеть, каким был мир без людей, и мы способны не только сохранить его, но и воссоздать. Именно это здесь и происходит – мы восстанавливаем первозданную природу. Есть шанс, что вернутся морские птицы. Не было ни одного мгновения, которое бы не оказывало на меня преображающее действие. Это ощущение погружения в мир, где повсюду снуют туатары, порхают птицы и летают огромные насекомые – в несколько дюймов длиной! – и жизнь кипит, и вы чувствуете, что выходите за границы своего тела и сливаетесь с окружающим миром. Эти переживания превратили меня в миссионера, который пошел дальше простого изучения животных, взяв на себя ответственность за них и за их будущее».

Когда Догерти и его товарищи начали свою работу по восстановлению среды обитания на прибрежных островах, включавшую в себя удаление хищников, дни туатары были практически сочтены. Взобравшись на гребень холма, он указал на синеющее вдали море. «Теперь имеется сорок островов, где живут туатары, – сказал он, – включая тот остров, который вы видите вон там». При описании устрашающего вида туатары глаза Догерти смягчились от нежности. Он уверял меня, что это нежные животные, хотя и с мощными зубами, рассчитанными на то, чтобы крепко держать еду. Когда нужно, Догерти хватает их за шею; они быстро успокаиваются и спокойно сидят на его руке. «Туатары бесконечно терпеливы – роют норы и живут на площади размером с большую столешницу. Порой они годами не выходят далеко за пределы этой своей территории». Их рацион состоит в основном из насекомых и дождевых червей, а также, в зависимости от сезона, детенышей морских птиц и ящериц. Этот вид существует уже 250 миллионов лет, и туатары тесно связаны с животными, которые предшествовали динозаврам или появились примерно одновременно с ними.

Для Догерти сохранение и восстановление популяции туатар и других коренных обитателей островов, включая большие северные и южные острова Новой Зеландии, не является абстракцией или научным экспериментом. Для него это личное дело.

Во всем мире мужчины и женщины, подобные Догерти, идут на беспрецедентные меры, чтобы противостоять экстремальным изменениям климата и краху биоразнообразия, которые начались задолго до первых предсказаний глобального потепления. Будучи попечителем Predator Free New Zealand и бывшим попечителем заповедника «Зеландия», Догерти также является одним из лидеров растущего движения за то, чтобы сделать всю Новую Зеландию свободной от хищников. Во время моего визита проект находился на стадии планирования и был официально запущен два года спустя. В июле 2016 года тогдашний премьер-министр Джон Кей и другие министры объявили об официальном принятии плана по искоренению семи видов инвазивных «вредителей», как их небрежно называют в Новой Зеландии. План встретил некоторую критику – а как, например, насчет диких кошек? (Придет и их черед…) Некоторые скептики считали эту цель недостижимой; по их словам, финансирование было недостаточное, и они указывали, что план требует разработки технологий, которых еще не существует. Тем не менее, уже имеются новые методы, такие, как GPS-ловушки, которые, по некоторым оценкам, составляют одну семнадцатую стоимости обслуживания тех, которые использовались всего несколько лет назад. Есть еще новые приманки и генетические уловки, предназначенные для сокращения плодовитости конкретных хищников. Эти усилия могли бы сделать Новую Зеландию мировым лидером в области природоохранных технологий.

А еще есть яд, который возвращает нас к Зеландии, первому в мире полностью огороженному городскому природному заказнику – 556-акровому (2,25 кв. км. – прим. ред.) «ковчегу», который позволил видам, отсутствовавшим на материке более века, вернуться домой. Чтобы убить крыс и других хищных захватчиков, природозащитники сначала огораживают участок, а затем с помощью вертолетов сбрасывают фторацетат натрия, убивая почти всех млекопитающих на огороженной территории. Животных, которым удается выжить, ловят с помощью ловушек или расстреливают. Позже реинтродуцируют аборигенные виды, которые вскоре начинают процветать.

В Веллингтонском заповеднике «Зеландия» убитых млекопитающих заменили более чем двадцатью пятью видами местных птиц, а также многими другими видами ящериц и беспозвоночных, различными растениями. И все они процветают в своей восстанавливающейся материковой среде обитания, что делает заповедник самым биологически богатым участком Новой Зеландии. Защитники природы уже создают подобные заповедники во многих городах Новой Зеландии или рядом с ними. Аналогично в Новой Зеландии подходят к созданию морских заповедников. «В морских заповедниках защищают определенную область и надеются на “эффект ореола” – то есть на то, что сохраняемая рыба распространится за пределы заказника» – объяснил Догерти. С другой стороны, некоторые жители Новой Зеландии «в ужасе от того, что в их дворах начинают появляться kakas» (большие хриплые местные попугаи, обосновавшиеся в заповеднике). Как только kakas окончательно перепрыгнут через забор и направятся в Веллингтон и дальше, за ним последуют и другие виды. «Это признак успеха – kakas в каждом дворе! Это и должно быть нашей целью».

Использование яда остается спорным. «Люди по-разному воспринимают это, некоторые категорически против использования любых ядов, даже когда нежелательные эффекты минимальны, ведь долгосрочные последствия таких действий неизвестны», – признал Догерти, отметив, что исследователи в срочном порядке работают над поиском новых методов уничтожения вредных видов животных, чтобы заменить использование ядов. Среди скептиков есть и представители коренного народа маори. «Один из них спросил меня, сколько стоит докторская степень, – сказал Догерти, – в конце концов, это всего лишь клочок бумаги. Если ты встанешь на него, то не станешь выше». Он был прав. Тем не менее, Догерти отметил, что у новозеландцев есть фраза: «Просто продолжайте». И это, по его словам, полностью отражает «идею сохранения видов». Правительство Новой Зеландии взяло на себя обязательство достичь цели по освобождению страны от семи видов хищников к 2050 году. Теоретически это позволит кротким аборигенам унаследовать эту часть Земли.

Проект «Мамонт»

Внимание других защитников природы в большей степени сосредоточено на диких животных, обитающих за пределами городов. Одним из уже существующих методов их сохранения является перемещение целых популяций и даже видов в ответ на угрозу изменения климата и краха биоразнообразия. «Грядет великое переселение, – говорит Кортни Уайт, бывший директор Quivira Coalition – организации, объединяющей владельцев ранчо и защитников окружающей среды на западе США и использующей земельные трасты для защиты открытых пастбищ и культуры скотоводства. – Некоторые виды уже перемещаются, другие следует собрать и переместить, помогая преодолеть различные препятствия, такие, как железные и шоссейные дороги или сотни миль пути».

Транслокация, также называемая вспомогательной миграцией, вспомогательной колонизацией (или управляемым переселением), независимо от того, осуществляющаяся или просто поддерживаемая правительством, не является новой стратегией управления. И нет никакой гарантии достижения положительных результатов.

Один из самых вопиющих негативных случаев произошел в конце девятнадцатого века, когда министерство сельского хозяйства США поощряло фермеров выращивать привезенные из Японии растения под названием кудзу. Целью было препятствование эрозии почвы. С тех пор фермеры и садоводы проклинают крайне агрессивную, уничтожающую урожай, убивающую деревья и кустарники виноградную лозу. Сегодняшние противники транслокации предсказывают аналогичные последствия, например, вымирание местных видов. Они утверждают, что биологи-консерваторы еще не накопили достаточного количества знаний для принятия по-настоящему мудрых решений. Однако сторонники вспомогательной миграции считают, что суровые изменения климата требуют радикальных методов сохранения.

По оценкам Акселя Мереншлагера, председателя группы специалистов по реинтродукции Международного союза охраны природы (МСОП), из-за изменения климата, браконьерства и выдавливания людьми с привычных мест обитания, около тысячи видов уже были перемещены. Некоторые из них перемещаются на большую высоту где-то поблизости, другим приходится преодолевать большие расстояния. В качестве примеров можно привести переселение индийских тигров в Камбоджу, перевозки по воздуху южноафриканских носорогов в Австралию и содействие миграции других животных в их исторические ареалы, таких как серый волк в Соединенных Штатах и арабский орикс в Объединенных Арабских Эмиратах. В интервью в 2016 году Мереншлагер объяснил, что «во всем мире различные виды животных находятся под все возрастающей угрозой, но наука совершенствует методы возвращения их популяций… Это не новый инструмент, он существует уже более ста лет, но в настоящее время возрастает частота его применения и широта охвата – в его орбиту попадают не только отдельные виды, но и целые экосистемы».

Этот подход, до сих пор вызывающий споры среди биологов, набирает популярность. Рон Свейсгуд из зоопарка Сан-Диего – один из тех биологов, которые в свое время сочли немыслимым до такой степени вмешиваться в природу. Когда его спросили о нынешней точке зрения, он сказал: «Я думаю, что это неизбежно, и наше представление по этому вопросу эволюционировало. В условиях фрагментированного ландшафта нам придется перемещать виды, если они имеют ограниченную способность к расселению, иначе они застрянут в резервациях, где больше нет подходящих мест обитания. За последние двадцать лет способность биологов дикой природы к транслокации видов улучшилась», – сказал он. МСОП сообщает о 58 процентах полностью успешных транслокаций и 95 процентах, по крайней мере, частично успешных.

Тем временем Эрик Динерштейн и другие уже вовсю планируют создание огромного парка для мегафауны – крупных животных. В дополнение к другим своим ролям в области охраны природы, Динерштейн является автором книг «Царство редкостей» и «Возвращение единорогов». В 1984 году он возглавил группу по спасению большого однорогого носорога в Королевском национальном парке Читван в Непале, где их популяция некогда сократилась до ста особей. Динерштейн также является членом Национального совета Американского заповедника в прериях – некоммерческой организации, базирующейся в Монтане и собирающейся создать, если удастся, крупнейший природный заповедник в континентальных Соединенных Штатах. Одна из ее целей – вернуть свободно кочующие стада бизонов, подобных которым за пределами Йеллоустоуна американцы не видели с 1840-х гг. «Представьте себе, какое влияние огромные стада бизонов должны были иметь на американские прерии и прилегающие к ним регионы, когда они там повсеместно бродили, – сказал Дайнерштейн в интервью, данном им в 2013 году. – Держу пари, что прерия выглядела совсем не так, как сегодня: было больше болот и пустых пространств с участками выпасов, богатые минералами почвы, где могли скапливаться кости бизонов… Большое количество бизонов привлекло бы грозных хищников и большое количество падальщиков. Это был другой мир. Но если мы сможем его представить, возможно, мы будем способны восстановить этот мир, по крайней мере частично». В 1830-х годах в Северной Америке было больше диких копытных, – бизонов, оленей, лосей, рогачей, горных овец – чем сегодня в Серенгети. Динерштейн хочет понять, не сможем ли мы хоть немного вернуться к прошлому.

По ту сторону Тихого океана, в северной Сибири, Северо-Восточная научная станция и «Плейстоценовый парк» проводят еще более масштабный эксперимент. Обе научные организации расположены в нескольких километрах от города Черский. Северо-Восточная научная станция, основанная в 1977 году, является крупным исследовательским постом. Постепенно развивается «Плейстоценовый парк», где в 1988 году экспериментально началась реинтродукция животных. Ученые пытаются вернуться на двенадцать тысяч лет назад, чтобы восстановить экосистему мамонтовой степи позднего плейстоцена. В настоящее время парк представляет собой закрытую территорию площадью более семи квадратных миль. Его директор Никита Зимов хотел бы, чтобы она «распространилась по арктической Сибири и переместилась в Северную Америку». Плейстоценовый парк представляет собой те же травянистые равнины, которые были важным элементом пейзажа конца последнего ледникового периода. В парке, основанном в 1996 году, обитает множество выносливых травоядных животных, в том числе: бизоны, овцебыки, лоси, якутские лошади, северные олени и яки.

Как и создатели «Зеландии», создатели «Плейстоценового парка» надеются, что эффект ореола заставит популяции крупных животных расселяться и за пределами парка. Ученые также работают над тем, чтобы вернуть вымерших животных «из подземного мира геологических слоев», как изящно выразился Росс Андерсен в апрельском номере журнала The Atlantic за 2017. План состоит в том, чтобы «импортировать пары крупных травоядных животных плейстоцена… из дальних стран, словно наполняя Ноев ковчег».

Но для того, чтобы превратить парк в биом (биом – совокупность экосистем одной природно-климатической зоны. – прим. ред.), простирающийся от Сибири до североамериканской Арктики, потребуется также привлечение миллионов других животных, которые могли бы жить там в Ледниковый период. Команда парка надеется, что уплотнение почвы с помощью этой копытной мегафауны, а также новой версии мамонта, с одновременным уменьшением количества деревьев и расширением площадей лугов помогут замедлить таяние арктической вечной мерзлоты и уменьшить выделение метана из разлагающихся почвенных организмов.

План предполагает, что выгода от уплотнения почвы мегафауной превысит ущерб от их метанообразующих пищеварительных систем. Одно из проявлений технологической природы – некоторые называют это наукой о противостоянии вымиранию, синтетической биологией или биологией воскрешения – может сыграть определенную роль в возрождении мегафауны. Работа гарвардского генетика Джорджа Черча и его команды ученых привлекла внимание и широко освещалась в СМИ, когда они попытались использовать технологию редактирования генома CRISPR для производства искусственно созданного мамонта (а затем, как считается, и многих других животных). Концепция впечатляющая. Если каким-то образом можно будет найти жизнеспособный генетический материал из глубоко замороженных туш мамонтов, извлечь его из вечной мерзлоты и затем объединить с генами азиатских слонов, то в результате получится существо, очень похожее на мамонта. Идеальная копия мамонта не требуется. В 2017 году Черч и его команда опубликовали прогноз, что первый гибридный шерстистый мамонт может сойти с конвейера генной инженерии в течение ближайших двух лет. Однако, как и в случае с новыми моделями Toyota и Chevrolet, вполне возможны задержки производства и политика отзыва брака.

Людей привлекает идея воскрешения различных существ из мертвых и возможность встречи с ними когда-нибудь так же, как вероятность внезапно столкнуться со снежным человеком. Здесь проявляется то же самое стремление к контакту с первичным, первобытным, оно порождает болезненное возбуждение. По иронии судьбы, возвращение этих великолепных животных, уничтоженных первобытными людьми во время раннего изменения климата, могло бы дополнительно смягчить последствия сегодняшнего антропогенного изменения климата.

На пути к Затерянному Миру

Динерштейн рассматривает такие усилия как часть гораздо более масштабного плана: выделить половину земной территории для дикой природы, защищенной от людей. Эта обширная территория, участки которой не всегда прилегают один к другому, сохранит не только среду обитания мегафауны, но и растения, миллионы беспозвоночных животных и микроорганизмов, от которых зависят экосистемы планеты. Эта идея была впервые предложена биологом-консерватором Ридом Моссом и защитником природы, писателем и фотографом Харви Локком, и была воплощена в статье «Основанный на экорегионах подход к защите половины земного шара», соавтором которой был Динерштейн и почти пятьдесят других ученых со всего мира. Статья была опубликована в журнале BioScience. Уилсон отстаивает это предложение в своей книге «Половина Земли». Он сообщает, что биогеографическое сканирование обитаемых районов планеты показывает, что «подавляющее большинство видов может быть сохранено на половине поверхности планеты».

Если достигнуть отметки в половину территории или более, Земля войдет в зону безопасности и жизнь может стабилизироваться. Прежде всего он приводит биологические аргументы:

«Продолжающееся массовое вымирание видов, а вместе с ним генов и экосистем, наряду с пандемиями, мировыми войнами и изменением климата относится к числу самых смертоносных угроз, которые навлекло на себя человечество. Тем, кому нравится неуклонное развитие Антропоцена и та судьба, к которой он бездумно дрейфует, я говорю: пожалуйста, задумайтесь и постарайтесь передумать. К тем, кто способствует росту числа природных заповедников во всем мире, позвольте обратиться с серьезной просьбой: не останавливайтесь! Просто цельтесь намного дальше».

Затем Уилсон приводит психологические и политические аргументы в пользу идеи защиты половины биологической Земли:

«Половина Земли – это цель, люди понимают и ценят четкие цели. Им нужна победа, а не просто известие о том, что процесс идет. Такова человеческая природа – стремиться к завершенности, к чему-то, что позволяет нам избавиться от тревог и страхов. Мы продолжаем бояться, если враг все еще у ворот, если банкротство все еще возможно, если дополнительные тесты на наличие рака могут оказаться положительными. Это наша природа – ставить крупные цели, которые, хотя и труднодостижимы, потенциально меняют правила игры и приносят пользу всем. Бороться с трудностями во имя жизни на Земле было бы самым благородным поступком человечества».

Что касается столь крайнего варианта, то есть веские причины для осторожности, которые можно резюмировать в трех словах: Великий Китайский Голод. Это самый ужасный период современной Китайской истории – с 1958 по 1962 год. При коммунистическом правительстве миллионы людей этой огромной страны были высланы из городов, чтобы обеспечить волну индустриализации сельских районов. Результатом этого стал повсеместный голод, нищета и десятки миллионов смертей. Связывать предложение Уилсона с величайшей ошибкой Китая, на первый взгляд, несправедливо, но вопросы все же возникают. Например, сохранит ли человечество право посещения этой половины?

Ким Стэнли Робинсон, писатель-фантаст, наиболее известный своей трилогией, где описывается жизнь людей на Марсе, предпочитает в качестве нашего пункта назначения Землю. Сторонник идеи Половины Земли Уилсона, он утверждает, что для того, чтобы создать столь огромный заповедник, людям даже не придется оставлять многие регионы. Во всем мире многие уже покидают сельские районы и переезжают в города. «На всех больших участках планеты стало меньше людей, чем было столетие назад, и становится еще меньше, – пишет он в Guardian. – По мере того как молодежь уезжает на заработки, деревни уменьшаются и объединяются с другими деревнями, так что даже не придется навязывать освобождение половины Земли от людей, это все равно происходит. Скорее это вопрос контроля за тем, как мы осуществляем подобные действия, и какого рода соглашения этому соответствуют. В опустевших регионах часть земель будет отдана под новые виды сельского хозяйства и пастбища, которые включают коридоры обитания, где наши собратья по планете смогут передвигаться без препятствий на пути в виде заборов и без риска быть убитыми поездами». Люди там получат работу в регенеративном сельском хозяйстве, пермакультуре, биологии дикой природы и будут выполнять другие работы, восстанавливающие природный баланс.

Когда Ной отправился в плаванье в своем ковчеге, его задачей было спасти не только пары животных Земли, но и своих собратьев-людей. Сравнение с Китаем может быть полезным предупреждением – мы предполагаем, что, образно выражаясь, необходимо построить новый ковчег, чтобы удобно разместить в нем людей, и что все мы играем определенную роль в его создании. Для того чтобы сохранить биологическое разнообразие, этот процесс должен создать рабочие места и дать лучшую жизнь наиболее пострадавшим при этом людям.

Какой бы радикальной ни казалась концепция Половины Земли, уже сейчас существуют успешные примеры меньшего масштаба. Один из них – огромный парк Адирондак в северной части штата Нью-Йорк. В девятнадцатом веке лесорубы полностью извели жизнь на этих горах. В начале двадцатого века фермеры, ученые, защитники природы и избиратели штата объявили пятьсот тысяч акров «вечно дикими». Затем, благодаря земельным трастам, сервитутам и другим методам, парк вырос до трех миллионов акров – это 20 процентов штата. С самого начала мудрое планирование предполагало, что люди будут жить в стратегически разумно расположенных и четко ограниченных городах и деревнях. Основная идея состояла в том, чтобы взять экологически разрушенный район и возродить его, приведя в него людей так, чтобы не нарушить экологический баланс. Сегодня парк Адирондак процветает, в нем хорошо жить как людям, так и представителям дикой природы. Он служит экономической и экологической моделью для подобных заповедников, которые можно создавать где угодно.

Как сообщает Чарльз Догерти, в Новой Зеландии в дополнение к плану восстановления местных популяций в «Зеландии» и аналогичных заповедниках, в настоящее время осуществляются крупные региональные инициативы. «Их концепция очень похожа на концепцию Адирондака, в которой предусматривается расширение сферы человеческой деятельности, а также поддержка природной устойчивости», – сказал он мне недавно.

Как в созданных природных заповедниках, так и в существующих городских центрах может возникнуть всплеск новых рабочих мест. Особенно если определение «зеленых» рабочих мест расширится и будет включать не только работу, ориентированную на энергоэффективность и сокращение выбросов углерода, но и возможности трудоустройства на должности, связывающие людей с природой (и друг с другом). Многие такие рабочие места уже существуют, а другие могут быть созданы при помощи различных предпринимателей, инвестиционных капиталов и институтов, которые будут их поддерживать: это городские менеджеры дикой природы; профессиональные «дикие охотники», помогающие домовладельцам и предприятиям заменить традиционные газоны привлекающей птиц местной растительностью; натурфилософы и тренеры; биофильные архитекторы и градостроители, а также застройщики и строители, создающие экологически чистые жилые комплексы. Некоторые из этих профессий могут быть просто увлечениями, но большинство из них должны стать вполне высокооплачиваемой работой. Истинное озеленение Америки и всего мира приведет к возрождению городских территорий, на которых будут жить как дикие животные, так и люди. И в то же время будут созданы обширные заповедники, предназначенные для восстановления естественной жизни. В некоторых из этих заповедников, например, в парке Адирондак, могли бы разместиться и человеческие поселения. Другие, как, например, «Зеландия», будут отданы исключительно не-человеческим видам. Из-за «эффекта ореола», описанного Чарльзом Догерти, возрожденные виды из заповедников естественным образом переселятся и в окружающие районы. И, в конце концов, в Симбиоцене популяция диких животных вполне может стабилизироваться как в пределах границ города, так и за ними. И, возможно, некоторые приграничные обитатели, проснутся однажды утром и отправятся искать свой путь из городов в исконные родовые земли – по зову дикой природы.

Часть 5. Дикие души любовь, смирение и принцип взаимности

Предположим, Бог вернулся оттуда, где он был, и с улыбкой спросил нас – догадались ли мы о том, что его не было? Предположим, он захотел узнать, не пришло ли нам наконец в голову спросить кита. А потом он огляделся бы и спросил: «Кстати, а где киты?»

Кормак Маккарти, «Киты и люди»

Глава 19. Спящие животные

На ежегодной конференции Общества дикой природы Северной Америки в 2015 году я познакомился с Овидом Меркреди, поэтом и бывшим национальным руководителем Ассамблеи коренных народов. В то время он также был президентом новой демократической партии Манитобы. Меркреди вырос в общине Кри, которая до 1960-х гг. была изолирована, и стал национальным лидером по защите прав коренных народов, избрав ненасильственный путь гражданского неповиновения. На конференции, в которой приняли участие несколько сотен биологов дикой природы и других специалистов, он призвал участников расширить свои представления о взаимосвязи с другими животными, если они этого еще не сделали.

«То, что вы называете дикой природой, мы называем родственниками, – сказал он им. – Мы не рассматривали дикую природу как ценность, мы просто были глубоко связаны с ней, получая от нее одежду и пищу». Но в его культуре потребление других животных носит священный характер, и эта этика передавалась из поколения в поколение при помощи пересказывания историй и личного примера, являясь частью повседневной жизни. Так, когда он и его семья разбивали лагерь у залива Лаймстоун на северном озере Виннипег, недалеко от того места, где его отец родился в железнодорожном вагоне, они искали яйца чаек на завтрак.

«Урок детям состоял в том, чтобы брать лишь столько, сколько нам нужно, и не брать все яйца из одного гнезда. Когда мы это делали, я думаю, что чайки благодарили нас за то, что мы позволяем им продолжать свою жизнь на этой планете. Потом, в конце лета, мы катались на каноэ по озерам и ручьям. Видели, как молодые утки плавали по воде, и наши родители говорили: «Не охотьтесь на них, пока они не вырастут». А затем мы охотились на них не для развлечения, а ради еды. Проявляйте уважение к животным.

В понимании общины Кри того, что правильно и что неправильно, есть то, что мы, Кри, называем «пастаховин» – не грех, но хуже, потому что ваши действия вернутся к вам. Моя мать часто рассказывала историю о старике, которому нравилось причинять боль кроликам, которых он ловил. Когда ему пришло время умереть от старости, он умирал не легко, а в течение длительного периода времени. И когда он умирал, перед ним маячил кролик.

Мне объяснили эту идею святости – идею о том, что животные не просто дикие, но и священные – на примере красной малиновки, птицы, которая прилетает ранней весной. Нам, молодым охотникам, говорили, что убивать эту священную птицу запрещено, и если мы это сделаем, кто-то из нашей семьи обязательно умрет. Вам может показаться странным, что подобные истории рассказывают еще совсем юным мужчинам. Но когда вы охотитесь, очень важно, чтобы рядом с вами не было красных малиновок».

Пока он говорил, я припомнил весенних малиновок, появлявшихся, когда начинали отступать долгие зимы Среднего Запада. Ощущая весеннее возбуждение, я воспринимал этих птиц как нечто необычное, особенно первую увиденную малиновку, прыгавшую через все уменьшающиеся островки снега.

Аватары, символы и посланники

Сегодня все большее число религиозных или духовно богатых людей раскрывают свои объятия животным. Многие религиозные лидеры всех вероисповеданий, а также неверующие, независимо от их политических убеждений, поддержали растущее движение за единение детей с миром природы. Некоторые даже признают, что духовная жизнь начинается с чувства удивления, и что опыт общения с природой первым дарит это ощущение.

Эта открытость глубже и существует дольше, чем многие из нас могли бы предположить. Исследование, проведенное в 1960-х годах сотрудниками Массачусетского технологического института, показало, что люди с различными духовными корнями склонны говорить о природе, используя одинаковую духовную терминологию. И даже атеисты. Некоторые называют эту склонность анимизмом (от anima, латинского слова, означающего «дыхание» или «душа»). Как бы это ни называлось, они верят или ощущают, что животные, предметы и участки земли в той или иной степени имеют духовную форму – нечто, обретающееся внутри. В синтоистской, буддийской, индуистской, викканской и туземной культурах это «нечто» выражается совершенно по-разному. Эта вера поддерживается возрождением религиозных традиций коренных американцев – или, по крайней мере, воспринимаемых как возрождение. Хотя эти традиции и пострадали от внешнего угнетения, они веками оставались живыми и актуальными.

Ранее я упоминал биолога Молли Маттесон, которую слегка обескураживают некоторые люди, рассказывающие о своих духовных контактах с другими животными так, как будто этот их опыт был историей, выделенной из мира других животных. Маттесон сказала, что подход «животные, как духи-проводники» смущает некоторых людей, особенно когда это ощущается или является корыстным. Будучи ученым-биологом и защитником природы, она также сопротивляется грубому антропоморфизму, который может, в зависимости от истории, изображать животное чем-то вроде бога. И все же у нее была своя история.

Маттесон произошла во время экскурсии, организованной Институтом долины Анимуса в Дуранго, штат Колорадо. Институт, основанный Биллом Плоткиным, пропагандирует глубокую связь с природой. Плоткин, получивший образование психотерапевта, является автором книги «Искусство души». «Некоторые люди называют этот процесс поиском мечты и перспективы», – объяснила Маттесон, отметив, что другие отвергают этот термин как культурное переосмысление индейской церемонии. Подход института, пропитанный экопсихологией, побуждает участников искать свой собственный путь, осмысляя опыт природы всего мира, а затем поделиться им. Причем не только для того, чтобы выразить свои чувства, но и в целях подготовки к более масштабному сдвигу в отношениях человечества с природой. «Очень важно попасть туда, где можно слиться с окружающим миром. Национальный парк Денали, Йеллоустоун, да любое другое место, где в животных не стреляют все время», – сказала она. Другими словами, идите туда, где можете найти отчетливый знак. Вот ее история:

«Я находилась в Долине Смерти – это было задание, предназначенное для меня одной. Два с половиной дня голодания я просто сидела на корточках в пустыне, сгорбившись и опустив глаза в землю. Что-то привлекло мое внимание. Это, казалось, был помет. Я пригляделась к нему и увидела нечто необычное. Сначала подумалось, что это птичье крыло. Потом поняла, что это крыло летучей мыши. Я продолжала поститься, большую часть времени сидя в кругу камней, где должна была медитировать, размышляя о своей цели и ожидая появления видений. Я часами смотрела на пустыню, в особенности на то, что выглядело как гримасничающее лицо на скале, и на тени от выветренного утеса за руслом высохшей реки.

Всю последнюю ночь я в одиночестве просидела в этом кругу камней. Я замерзла. Это была очень долгая ночь. Через некоторое время мне подумалось: «Ну ладно, и где это мое видение?» А потом я закричала вслух: «Ну, давай, мое видение!» А потом я увидела над собой два глаза. Затем небо наполнилось глазами, и все они смотрели на меня. Мое видение было глазами, глядящими на меня в темноте».

В течение двух лет Маттесон не могла никому рассказать целиком историю ее ночных поисков в пустыне. Жизнь шла своим чередом. Она согласилась работать в центре биологического разнообразия, где наука, право и средства массовой информации поставлены на службу делу защиты естественной среды обитания вымирающих видов. Маттесон помогла тусонскому центру создать свой первый северо-восточный офис в Вермонте.

Через пару месяцев после того, как она взялась за эту работу, ученые начали сообщать о тревожной тенденции в соседнем штате Нью-Йорк: летучие мыши по непонятной причине вылетали из пещер в середине зимы и умирали. То, что вскоре стало известно, как синдром белого носа, уничтожало большие популяции летучих мышей на северо-востоке и продолжало распространяться по всей стране, уничтожая колонию за колонией. Тогда Маттесон стала адвокатом летучих мышей. Она в течение многих лет работала, чтобы защитить виды летучих мышей, находящиеся под угрозой исчезновения как из-за болезни, так и из-за угрозы их среде обитания. «Летучие мыши появлялись в моей жизни по-разному. В тот первый год обнаружения синдрома белого носа я нашла летучую мышь, валяющуюся на земле рядом с моей припаркованной машиной. Еще одна летучая мышь пролетела через мой задний двор в середине февраля и приземлилась на крышу моего дома. Я постоянно сталкивалась с ними таким образом, что это нельзя назвать простым совпадением».

Маттесон сказала, что теперь понимает, почему видела кости летучих мышей, хмурое лицо на скале и глаза в ночном небе. «Мы живем в такой момент истории, когда гибнет очень много живых существ, – говорит она. – В ту ночь в Долине Смерти было что-то, чему меня призывали быть свидетелем».

Неужели она действительно видела глаза над пустыней? Или это просто были звезды? И действительно ли эти глаза смотрели на нее? «Кто знает, – сказала Маттесон. – Вероятно, более важно, готова ли я по-прежнему впускать в свою душу то, чего не понимаю, и руководствоваться этим».

Животные всегда играли определенную роль в духовном поиске человека, исполняя функцию аватара, посланника и символа. И, конечно, это особенно верно для коренных культур, хотя присутствует и в других религиозных традициях.

Отмеченная литературной премией книга Джей Гриффитс Kith («Знакомые»), впервые была опубликована в Великобритании, а в 2015 году вышла в США под заголовком «Страна под названием Детство». Автор долго и вдумчиво размышляла о том, где пересекаются пути духа, общества и природы. Она пишет: «Квест – это импульс, подталкивающий человеческий дух двигаться вперед, все дальше и дальше. То есть ритуал перехода, наиболее широко известный по поискам видений американских индейцев, но в европейских сказках вы можете найти то же самое». Гриффитс изучает народные сказки о молодых людях, особенно о том, как они отправляются в дикую местность, «по пути обезглавливая троллей или ища замок к востоку от Солнца и к западу от Луны». Жажда зайти «далеко-далеко» никогда не бывает полностью удовлетворена. «Молодые люди должны пройти этот путь самостоятельно – пишет она. – В мире природы им необходимо использовать свой интеллект и, что особенно важно, опираться на свое внутреннее духовное развитие, слушая голоса птиц или других животных, обращая внимание на ветер, луну и деревья. В сказках всегда полно животных-помощников, разнообразной природы, которая говорит и которую просто нужно уметь услышать».

Молли Маттесон увидела свое будущее в костях летучей мыши. Некоторые люди присылали или рассказывали мне свои истории (конечно, это не научная выборка), предполагая, что животные преднамеренно несли им сообщения, хотя бы символически, суть которых рассказчики проецировали на посланцев. Большинство этих историй, посвященных духовным откровениям, было связано с птицами.

Я упомянул об этом в разговоре с экопсихологом Патрисией Хасбах. Она не была удивлена. «На протяжении многих лет я слышала, как многие люди говорят о птицах, используя духовную терминологию. Чаще всего такие истории связаны со встречами с птицами после смерти любимого человека, – сказала она. – Они описывают чувство привязанности и любви к умершему, и это часто сопровождается слезами. Клиенты также описывают птиц в своих снах как существ, которые уносят их прочь… Птицы взлетают, перемещаются за пределы человеческой досягаемости, переносятся через заборы, границы и т. д., они путешествуют между землей и небом».

Карл Юнг, швейцарский психиатр и психоаналитик, основавший аналитическую психологию, объяснял коллективное бессознательное как вместилище инстинктивных структур или архетипов, общих для всех. Поэтому не случайно Юнг считал птиц архетипическими символами духа, посредниками между физическим и духовным миром. «Он напоминает нам, – сказала Хасбах, – что символом христианского Святого Духа является голубь, и что птицы имели символическое значение во всех культурах на протяжении всей человеческой истории». Когда она слушает, как ее клиенты рассказывают свои сны и истории, применяя этот фильтр, то обнаруживает птиц, символизирующих «трансцендентность (смерть, возрождение, обновление), страх, мужество, мудрость, мир и плодородие».

Кристофер Мореман, заведующий кафедрой философии и религиоведения Калифорнийского государственного университета в Ист-Бей, изучал взаимосвязь птиц с духами умерших или, по крайней мере, то, как люди воспринимали этих духов. Он пишет: «Посещения птиц, как правило, рассматриваются как предзнаменования надвигающегося бедствия и смерти. Или будто они крадут души умерших. В Китае слышат, что сова кричит «ва, ва» (копай, копай!) и убеждают себя, что скоро понадобится могила». В некоторых традициях сова – синоним мудрости. Этим приметам есть и натуралистические причины: светящиеся глаза сов и их способность видеть в темноте, а также то, что этих птиц пугает внезапный свет. В старинном англо-американском фольклоре ласточка, влетевшая в трубу дома, или жалобный козодой на крыше – предсказывают смерть. Мореман продолжает:

«В некоторых частях Англии крик петуха по ночам может означать неминуемую смерть. Шотландский вариант приметы указывает, что сиделка должна пощупать ноги петуха – если они холодные, то это предсказывает скорую смерть, но если они теплые, то это хорошая новость. Многие индейские легенды демонстрируют двойственное отношение к ночным птицам. В качестве объяснения, орнитолог Эдвард Армстронг предположил, что крики ночных птиц обычно звучат жутковато. Они неприятнее, чем более музыкальные звуки, издаваемые певчими дневными птицами – как будто недостаточно темноты ночи. Согласно доисламской традиции, сохранившейся в некоторых частях арабского мира, жертва убийства возвращается в виде белой совы, взывая о мести… Считается, что исламские мученики становятся стаями зеленых птиц».

В некоторых культурах птицы также ассоциируются с плодородием, жизнью и долголетием. Аисты, приносящие младенцев, как в европейском, так и в индейском фольклоре связаны с плодородием, возможно, потому, что их появление указывает на возвращение весны. Считается также, что птицы несут духов. По словам Моремана, в русских легендах «мертвые дети возвращаются весной в виде ласточек, чтобы утешить своих родителей». «Как форма юнгианского архетипа, птицы отражают фундаментальный аспект человеческой природы – отрицание смерти, как конца, через стремление к обновлению, трансформации и возрождению».

А еще есть вороны.

Человек с татуировкой Ворона

Когда я в первый раз пожал руку Клоду Стивенсу, я был поражен, увидев ворона, выглядывающего из-за второй пуговицы его рубашки. Это была татуировка в натуральную величину. Стивенс – человек с озорной ухмылкой и неожиданно серьезный. Он является координатором программ информационно-пропагандистской деятельности и регенеративного дизайна в Бернхеймском дендрарии и исследовательском лесу, раскинувшемся на 65,3 кв. км недалеко от Клермонта, штат Кентукки. Большая часть заповедника была куплена и охранялась Исааком Вулфом Бернхеймом, который в 1929 году основал фонд, чтобы управлять заповедником как «местом, где все люди могли найти мир, взаимопонимание и общие интересы с природой, независимо от расы, вероисповедания или экономического статуса». Ранее эта местность была сильно вырублена, а сегодня склоны холмов покрыты лесами, и каждый год их посещают более 250000 человек.

Стивенс называет Фонд Бернхайма «организацией, опирающейся на невежество». Он сказал мне это с гордостью, отметив, что начинает каждое собрание персонала и даже встречи с потенциальными спонсорами, перечисляя «то, чего мы не знаем, а не то, что мы знаем». По его мнению, встречи проходят более продуктивно, когда он использует подход, который ассоциируется у него с воронами.

Подобно койотам и енотам, вороны – озорники и пройдохи. «Я подхожу к своей работе как озорник и пройдоха», – сказал он, когда мы шли по тропинке через лес, окружавший штаб-квартиру дендрария. Он считает себя «человеком, который использует удивление и юмор, делая нечто неожиданное». Стивенс указал на татуировку ворона под рубашкой. «Это сделано преднамеренно. Вороны озорные, и это показалось мне озорным – расположить его таким образом. В Instagram меня зовут “Ворона Холлистер”, потому что, когда мне было десять лет, мой дед, очень умный земледелец, сказал мне, что после смерти он вернется и будет заботиться обо мне, приняв вид ворона».

– А почему он выбрал ворона?

– Когда он был фермером, у него были любовно-ненавистнические отношения с воронами. Да, они могут погубить урожай, но в целом они ему нравились. А еще дед знал, что вороны – обычные животные, они живут на всех континентах, кроме Антарктиды. Он полагал, что после его смерти, куда бы я ни пошел, где-то поблизости будет ворон. Например, он мог бы выбрать синего кита, верно? Но это означало бы, что я никогда больше его не увижу. Поэтому он выбрал ворона.

– А откуда взялся Холлистер?

– Ты помнишь шоу Энди Гриффита? Там был житель южных штатов, которого звали Рэйф Холлистер. Так что мой псевдоним – Кроу (Ворона) Холлистер. Знаешь, – продолжал он, – если кто-то скажет тебе, что после смерти он будет присматривать за тобой как ворон, то с этого момента каждый ворон, которого ты видишь, каждый ворон, карканье которого ты слышишь… Я разговариваю с кем-нибудь, и говорю: «Подожди минутку», а они спрашивают: «Что? Что ты делаешь?» А я отвечаю: «Я только что слышал карканье, я слушаю «.

Восьмилетняя падчерица Стивенса тоже умеет слушать ворон.

– Ее любимое животное – ворона, потому что она знает эту историю о моем дедушке. Я рассказал ей ее. – Ей также нравится татуировка ворона на его груди. – Я могу заставить его двигаться для нее. Когда они вместе выходят на улицу, если она находит воронье перо, то поднимает его. Внутри грузовик Стивенса украшен такими подобранными перьями ворон.

– Она всегда напоминает мне, что у нее больше перьев, чем у меня.

Для Стивенса Ворон также олицетворяет землю, в которую он глубоко врос корнями и в которой похоронен его дед. Он кентуккиец в седьмом поколении. Семья Стивенса живет на земле, которая принадлежала ей все это время. А его брат живет в доме, который семья построила в 1780-х годах.

После смерти деда интерес Стивенса к воронам только вырос. Это одни из самых умных животных, у них отличная память. Недавние исследования показали, что врановые – в том числе во́роны, воро́ны и сойки – могут запоминать события и понравившиеся физические объекты. У них, похоже, очень плохое чувство юмора. Иногда Стивенс пытается обмануть этих пройдох:

«Я иду в поле с группой детей и ставлю там чучело совы. Мы отходим на сотню метров и тихо-тихо садимся. Ворона подлетает, видит сову, не понимая, что это чучело, делает еще один или два пролета, а затем садится на дерево над ней и подает сигнал тревоги, то есть три карканья. На этот сигнал откликаются другие вороны в лесу. Затем появится несколько ворон, держась на некотором расстоянии от чучела совы. Потом еще несколько. Так же, как и нам, воронам нравится все новое и они пытаются разобраться в увиденном, понять. И вот что они делают. Когда накапливается критическая масса ворон, одна из них пикирует на чучело, а затем другая говорит: «О, я тоже должна это сделать!» После чего они вдруг все начинают пикировать на сову.

Но им не требуется много времени, чтобы понять: «Да это всего лишь чучело! Эта сова не реагирует так, как реагировала бы живая. Нас обманули». И они улетают. Чучело их больше не волнует».

Стивенса восхищает в воронах даже больше, чем интеллект, их общественная жизнь. Мир ворон вращается вокруг ее сплоченной семьи, а затем вокруг своего очень большого клана. Они гнездятся очень плотно как для защиты от краснохвостых ястребов и большерогих сов, так и, по-видимому, потому, что им нравится общество друг друга.

В книге Ravensong («Песнь ворона») писательница Кэтрин Фехер-Элстон пишет о «воронах, окружающих раненых членов клана, чтобы защитить их от злоумышленников и издающих скорбные крики, когда член их семьи был тяжело ранен». Она описывает, как вороны играют не только друг с другом, но и с представителями других видов, особенно с собаками и волками. Они выжидают, пока волк уснет, а потом бросаются вниз и тянут его за хвост или за уши; похоже, им это нравится. Волкам иногда тоже. Она пишет: «Как известно, вороны, койоты и волки развивают уникальные симбиотические отношения. Навахо, Хопи, Койукон и другие коренные американские народности говорят, что вороны и эти члены семейства собачьих помогают друг другу охотиться. Было замечено, что вОроны и ворОны ведут койотов и волков к добыче, а затем делят мясо. (Любопытно, что врановые боятся грома и града. Во время грозы группы ворон иногда сбиваются в кучу «на низкорасположенных ветвях деревьев, поближе к стволам, жалобно плачут, их головы трясутся от страха. Известно, что в это время у некоторых из них случаются «сердечные приступы»).

Вороны образуют пары на всю жизнь. Они размножаются совместно – другие вороны помогают строить гнездо и кормить птенцов, а также защищать территорию группы. Птенцы остаются с родителями целых три сезона и помогают растить новых птенцов. Вороны также демонстрируют то, что можно было бы считать этикой или кодексом поведения. Лоуренс Килхэм, один из наиболее известных во всем мире специалистов по врановым, сообщает, что когда вороны разбредаются в поисках корма и одна ворона находит что-то интересное, то все они летят посмотреть, что это такое. Если это, скажем, лягушка, то ворона, которая ее нашла, получит ее обратно. «Другие вороны, – говорит Килхэм, – будут стоять вокруг и смотреть на ворону с лягушкой; может показаться, что они нападают и пытаются отнять ее, но они никогда этого не делают. Дело в том, что они уважают того, кто нашел пищу – это отношение можно назвать «чур, мое!» так что, даже если вы один из самых низких членов иерархии, то все, что вы найдете – ваше».

Вороны не грабят членов своей семьи или клана. Однако вороны могут наказывать за проступки других ворон или нападать на приближающихся ворон из других семей. Тем не менее, были замечены случаи, когда они приходили на помощь воронам, не принадлежащим к их собственному семейному кругу. Однажды я видел, как десятки ворон каркали, кричали и лаяли – они производили нервирующий шум. Подобно темным листьям, они покрывали ветви одного дерева, прогибающиеся под их весом. Они смотрели на землю. На траве лежала мертвая ворона. Как это часто делают вороны, они реагировали на смерть одного из членов своего клана и делали это достаточно долго.