Завоевания в Центральной и Южной Америке XV—XIX веков. Под властью испанской короны

Справедливая завоевательная война дала индейцам не только блага цивилизации и истинную религию, но и экономические преимущества. Испанцы завезли в Новый Свет вьючных животных, открыли рудники и научили индейцев прибыльным методам ведения сельского хозяйства. Конечно, в этом процессе они и сами извлекали для себя пользу, хотя Сепульведа очень резко высказался о завоевателях, которых вдохновляла auri inexplebili cupiditate (ненасытная жажда золота). Он неоднократно и недвусмысленно отрицал право завоевателей захватывать частную собственность тех, кого они завоевали. Еще одной проблемой был труд. В обмен на услуги, которые оказывали завоеватели, они, по его мнению, вполне естественно и справедливо использовали труд индейцев для выполнения работ, необходимых для цивилизованной жизни, осуществляя над ними «смешанную и умеренную отеческую власть».

Сила доводов Сепульведы была неоспорима. Их главным недостатком было то, что они имели тенденцию доказывать слишком многое. Его холодные и жесткие рассуждения вызвали немного ответных откликов (за исключением более восприимчивых колонистов, которые справедливо сочли его поборником их интересов; городской совет Мехико послал ему поздравительное и благодарственное письмо). Многие современники и историки считали его апологетом рабства. Его теория естественного рабства была отвратительна большинству испанских богословов и правоведов-теоретиков. Великий Суарес лаконично опроверг ее: «hactenus tamen, ut existimo, tam barbarae gentes inventae non sunt». Безусловно, Сепульведа писал, не зная условий жизни в Америке, и использовал теоретические аргументы в поддержку системы, которая приспособилась на практике к ужасным надругательствам. Он, безусловно, признавал справедливость обращения в рабов пленных, взятых при подавлении восстания или во время ведения ими несправедливой войны, – это было право завоевателя, признанное всеми в то время. Однако к этому признанию он добавил предостережение о том, что порабощение уже не является достойной уважения практикой среди христианских народов и что многие индейцы, вероятно, оказывали сопротивление, добросовестно думая, что у них самих есть обоснованная причина для войны. Завоевание этих людей было бы, несомненно, несправедливым. Сепульведа в своих более поздних трудах и частных письмах энергично протестовал против тех, кто обвинял его в жестокости в этом вопросе. Он утверждал, что предлагал не порабощать, а «поделить индейцев… между уважаемыми, справедливыми и рассудительными испанцами, особенно теми, которые способствовали приведению их под власть Испании, чтобы они могли обучить своих индейцев добродетельным и гуманным обычаям и христианской религии». Эти оправдательные отговорки не помогли смягчить тех, кто имел взгляды, отличные от взглядов Сепульведы, и горячо отвергал его главный аргумент. Распространение Democrates Alter в рукописи вызвало бурю протестов, особенно у доминиканцев. Лас Касас и Мельчор Кано (р. ок. 1509 – ум. 1560) написали резкие опровержения. В разрешении на публикацию книги было отказано, и обсуждение поднятых в ней проблем продолжалось до 1550 года, когда они подчинились приказу императора провести официальные дебаты в Вальядолиде, на которых Сепульведа и Лас Касас спорили, стоя лицом к лицу перед комиссией из выдающихся правоведов. Разбирательство было длительным и не привело ни к какому результату. Судьи так и не вынесли окончательное заключение; но Сепульведа косвенно проиграл спор, так как он так и не получил разрешения на публикацию своей книги Democrates Alter, которая была напечатана лишь через двести лет после смерти своего автора.

Сепульведа и Лас Касас представляли две различные, но дополняющие друг друга тенденции в теории империи своего времени. Оба они стремились изменить королевскую политику и ограничить осуществление королевской воли. Мышление обоих коренилось в Средних веках. Сепульведа хотел вклинить между короной и индейцами благосклонную к ним аристократию, которая могла непосредственно проявлять отеческую власть, которую корона не могла осуществлять на расстоянии; и аристократии полагалось право использовать труд индейцев в награду за свою службу. Феодальные последствия этого предложения сами по себе делали его неприемлемым для королевской власти, всегда с подозрением относившейся к притязаниям аристократов; но провозглашать индейцев рабами от природы означало не признавать гораздо более тщательно разработанные законы, королевские и папские, и отнять пятьдесят лет от королевских публичных заявлений. В отношении завоеванных индейцев Лас Касас хотел наложить на корону те же самые ограничения, которые, по его мнению, закон Божий и законы страны наложили на нее для правления в Испании, и, более того, запретить использование вооруженных сил против индейских народов в будущем. Но от правительства, которое действовало в Индиях как безответственная, хотя и добросовестная неограниченная монархия, едва ли можно было ожидать, что оно согласится с теорией, которая ограничивала его независимость и могла даже поставить под сомнение его право управлять. Утверждать вместе с Лас Касасом, что индейцев следует склонять на свою сторону путем убеждения, означало лишь забыть обо всех завоеваниях в будущем и признать несправедливость уже состоявшихся завоеваний. Весь подтекст любой теории был не по нутру любому уважающему себя правительству того времени.

Дебаты в Вальядолиде не были просто схоластическими упражнениями. Никто не знал, сколько мексиканцев или перуанцев еще ожидают своего открытия. А филиппинцы? А Эльдорадо? А «Семь городов Сиболы»? Карл V отнесся к этому вопросу серьезно и даже запретил дальнейшие завоевательные экспедиции до тех пор, пока вопрос о справедливой войне не будет решен. Он так и не был решен, но в третьей четверти XVI века интерес короны совпал, по крайней мере с некоторыми, идеями Лас Касаса. Империи нужен был период консолидации и мира, во время которого можно было эксплуатировать минеральные богатства Индий и улучшить управление ими. Чтобы сдерживать постоянные передвижения первых завоевателей и поселенцев, мешать им держать границы в постоянном напряжении и избежать повторения жестокостей вроде тех, которые имели место в ходе первых завоеваний и получили такую нежелательную огласку, было необходимо ограничить новые entradas (вторжения) и держать их под строгим контролем. С этой целью в 1573 году были опубликованы Ordenanzas sobre descubrimientos. Тогдашний председатель Совета по делам Индий Хуан де Овандо – необыкновенно компетентный и честный чиновник – был поклонником Лас Касаса (который умер в весьма преклонном возрасте в 1566 году). По распоряжению Овандо рукописи Лас Касаса были привезены из монастырского хранилища в Вальядолиде и использованы Советом по делам Индий при разработке нового свода законов. Ordenanzas не помешали полностью использованию силы против мятежников; также запрет в печати слова «завоевание» и замена его на слово «умиротворение» не обязательно обеспечивали применение мирных методов. Тем не менее новые правила подчеркивали – в выражениях, которые мог бы использовать сам Лас Касас, – предпочтение, которое отдавала королевская власть, убеждению и взаимному согласию при расширении границ власти испанцев и важность эффективного – потому что добровольного – обращения индейцев в христианство. Они устанавливали обязательные условия для выдачи разрешений на проведение новых экспедиций и строго запрещали несанкционированные entradas. По крайней мере, хотя бы так испанская корона отказалась от безжалостных методов, с помощью которых была приобретена большая часть ее владений в Индиях.

Оставался вопрос, касавшийся обращения с покоренными индейцами; гражданских прав тех, кто мирно жил под властью испанцев; духовного положения в обществе тех, кто принял христианство. Были и другие неразрешимые проблемы. Здесь были замешаны интересы власти. Законы об encomiendas могли провоцировать – и иногда провоцировали – опасные вспышки среди колонистов. Законы о принудительном труде затрагивали важный источник королевских доходов. В духовных делах многие честные священнослужители с трудом могли согласиться с утверждением Лас Касаса о том, что индейцы полностью способны понять принятую ими веру и имеют право на все ее таинства. И все же на сознание сменявших друг друга монархов и политику, поддерживаемую их советниками, не могли не повлиять веская аргументация, горячая пропаганда и резкое осуждение, которые раскололи богословов и правоведов в Испании и вызвали волнения по всем Индиям. Насколько эффективными были теоретики и пропагандисты в своем влиянии на государственную политику? До какой степени на деятельность и организацию церкви и государства в Индиях воздействовали рассуждения об ответственности по отношению к завоеванным народам?

Глава 8. Распространение веры

Первооткрывателями и завоевателями Америки были в основном религиозные люди, набожность которых принимала формы одновременно и общепринятые, и утилитарные. Из многих возможных форм религиозного рвения две особенно нравились им, а также правителям и инвесторам, которые их туда послали. Первой было простое желание, давно знакомое в Испании, обеспечить военными и политическими средствами безопасность и независимость своей собственной религиозной общины, а еще лучше – ее главенство над другими общинами, защищать верующих от вмешательств и нападений, убивать, унижать или подчинять себе неверующих. Второй формой было более глубокое желание обращать в христианскую веру – взывать к умам и сердцам отдельных неверующих путем проповедей, рассуждений или силой примера, любыми средствами убеждения, за исключением силы или угроз, и таким образом привести неверующих к вере. Эти две возможные линии поведения могли смешиваться или сочетаться; например, могло казаться благоразумным подчинить себе неверующих, чтобы обратить их в христиан. Однако, в общем, эти два способа выражения религиозного рвения в действии отчетливо присутствовали в умах людей. Первый, являясь выражением политико-милитаристских настроений, обеспечивал повод для широкомасштабных завоеваний и грабежей. Второй требовал больших усилий с небольшой вероятностью немедленного получения материального выигрыша. Если при обращении Америки в христианскую веру не меньшее, чем завоевание (скорее даже наоборот, большее значение), имел христианский долг, то на ком лежала ответственность за его выполнение? Только на преданном профессиональном духовенстве. Кто мог обеспечить организацию и руководство, необходимые для выполнения такой миссии, и взять на себя большие расходы, которых она неизбежно требовала? Безусловно, не конкистадоры. Действительно, некоторые наиболее думающие из них признавали и желательность, и осуществимость апостольской миссии по отношению к индейцам, а некоторые из наиболее набожных были щедрыми благотворителями церквей и монастырей. Но от временного правления военачальников и городских советов нельзя было ожидать, что они будут набирать, организовывать и обеспечивать большое количество обученных людей, необходимых для выполнения такой огромной задачи.

Главная ответственность за поддержание и организацию миссий к язычникам лежала на папской власти, но римские папы в те времена не имели достаточных ресурсов для выполнения этой задачи в Америке и достаточного количества обученных людей в своем распоряжении, чтобы взять на себя ее решение. Более того, им не хватало необходимых знаний. Даже для получения элементарной географической информации, необходимой для выбора места для церквей и определения границ епархий, они зависели от правительства Испании. В Америке, как и везде за пределами Центральной Италии, папы римские могли эффективно проводить в жизнь свою волю, только оказывая моральное давление на гражданских правителей. С самого начала они понимали, что апостольская миссия в Америке может быть организована только испанской короной.

Поручение заняться обращением в христианство аборигенов недавно открытых Индий было подробно изложено в булле Inter caetera («Между прочим») от 1493 года. Монархи должны были «послать… добродетельных и богобоязненных людей, имеющих подготовку, опыт и умение, с целью обучать местных жителей… и внушать им… христианскую веру и правильную мораль». В соответствии с нею Колумб взял с собой во второе плавание небольшую группу монахов, о которых мало что известно, кроме их имен. О брате Бернардо Буиле и его товарищах известно, что их выбрали монархи и что полученные ими указания – обучать местных жителей испанскому языку, проповедовать им и крестить их, хорошо обращаться с ними и так далее – исходили из королевской канцелярии. Корона оплатила поездку монахов в Индии и выплачивала им жалованье, пока они там находились. Именно в знак признания этой важной и растущей доли расходов против королевских доходов папа Александр VI в 1501 году издал последнюю из своих булл, имеющих отношение к Индиям, Eximiae devotionis, которая облекала испанских монархов властью получать десятину, взимаемую с их жителей. Овандо, назначенный в тот же год губернатором Эспаньолы от имени короны, получил распоряжение организовать сбор десятины. Последующие королевские письма к Овандо содержат подробные указания по руководству церковными делами – по выплате жалованья, разграничению приходов, даже по методам распространения христианства. Во всей этой переписке корона, вне всякого сомнения, полностью брала на себя контроль за развитием церкви в своих новых владениях.

Тем не менее конституционное положение было неясным. В одном недавно завоеванном государстве – эмирате Гранада – Фердинанд и Изабелла осуществляли контроль за церковными делами в гораздо большей степени, чем римский папа обычно был готов уступить, гораздо больший, чем они имели, например, в Арагоне или Кастилии. Однако они осуществляли его на основании особого законодательного акта – знаменитой буллы о Гранаде Orthodoxe fidei propagationem от 1486 года, которая давала им право представлять кандидатов на церковные должности во всех епископальных епархиях, монастырях и церквах в этом завоеванном государстве мавров. Для Индий такого законодательного акта не было. В основополагающей булле Inter caetera не было упоминаний о праве представления кандидатов на церковные должности, но в своих действиях в Индиях монархи, очевидно, брали на себя подразумеваемую в общих положениях этой буллы прерогативу, аналогичную той, которой они, бесспорно, обладали в Гранаде. Александр VI не чинил препятствий. На протяжении всего времени, в течение которого он занимал трон понтифика, он был чрезвычайно сговорчивым и откликался на просьбы и предложения испанцев, а в тот начальный период завоевания Индий их масштаб был очень незначительным. Однако завоевания в Индиях ширились, и преемник Александра VI Юлий II, чей характер Пастор[59] сравнил с характером Кортеса, оказался, несмотря на свое восхищение Изабеллой, менее уступчивым. В 1504 году испанские монархи впервые попросили, чтобы был принят папский закон о создании епископальных епархий в Новом Свете. В 1504 году Юлий ответил буллой Illius fulciti presidio, предусматривающей создание трех новых епископств, но в формулировке, которая полностью игнорировала притязания королей на право назначать на церковные должности.

Булла Illius fulciti presidio предала этот вопрос гласности и убедила монархов в необходимости дарования права назначения на должности в Индиях. Действие буллы было отсрочено из-за смерти Изабеллы вскоре после ее обнародования, сложных отношений Фердинанда с Филиппом Бургундским и кастильской знатью и его отъезда в Неаполь. Однако на протяжении этих непростых лет Фердинанд через своего посла в Риме продолжал оказывать дипломатическое давление на папу римского, которого к уступчивости подталкивала необходимость получить поддержку Фердинанда против французского короля Людовика XII. В 1508 году Фердинанд, который крепко держал в руках власть регента в Кастилии и контролировал все, что происходило в Индиях, получил все, к чему стремился. В том же году булла Universalis ecclesiae regimini передала навечно правителям Кастилии привилегию основывать и создавать все церкви и представлять кандидатов на духовные должности во всех епархиях и приходах на всех заморских территориях, которыми они владели на тот момент или могли обрести в будущем. Это знаменитое постановление было законным основанием королевского Patronato (попечительство) над Индиями. За этой буллой в 1510 и 1511 годах последовали буллы, регламентирующие нюансы, связанные с десятиной, взимать которую корона имела законное право, освобождающие производство драгоценных металлов от обязанности платить десятину, признающие Севилью центральной церковью Индий и заново проводящие границы первых епархий в соответствии с королевскими пожеланиями включить в них новые поселения в Пуэрто-Рико и на Кубе. Наконец, в 1512 году Фердинанд сделал королевский жест – подписал Бургосский конкордат, в котором огласил способ, с помощью которого он предлагал осуществлять свои новые широкие привилегии. В этом подробном и чрезвычайно важном договоре, почти каждый параграф которого приравнивается к какому-либо pragmatica (монарший указ) по тому или иному аспекту церковного управления, единственным самым важным пунктом было передаривание десятины. Обе стороны всегда понимали, что десятина, которую королевская власть имела право собирать, будет потрачена на содействие работе церкви. Договор конкретизировал это понимание. Корона уполномочила на неограниченный срок епископов в Индиях осуществлять сбор и распределение десятины со всей продукции, получаемой в Индиях, за исключением драгоценных металлов, которые десятиной не облагались. Распределение следовало осуществлять согласно обычаю, принятому в провинции Севилья: столько-то епископам, столько-то кафедральным соборам, столько-то нижестоящему духовенству и так далее; одна девятая оставлялась для короны. Этим далекоидущим законодательным актом король обеспечил церковь в Индиях постоянным доходом, поддержал сбор этого дохода весом своей королевской власти и гарантировал, что деньги будут потрачены людьми, которых он назначил, и согласно правилам, которые он одобрил.

Так по-дружески установленный Patronato (патронат) передал испанской короне огромную, уникальную власть. За исключением маленького завоеванного испанцами эмирата Гранада, ничего подобного в Европе не существовало, пока в XVIII веке испанские короли не закрепили за собой такую же власть в остальной Испании. Ни Фердинанд, ни Юлий II, конечно, не понимали до конца значения уступки, сделанной со стороны папской власти. В 1508 году «Индии» все еще означали, в сущности, остров Эспаньолу. Однако по мере продвижения открытий, завоевания и роста поселений этот термин с широким значением подчинил королевской воле все духовенство огромной империи. Король был лицом, назначавшим на должности; его административные представители, вице-короли и губернаторы тоже действовали как вице-руководители, проводя в жизнь его волю в церковных делах. Центральная администрация Patronato была вверена комитету – сначала Совету Кастилии, а после 1524 года Совету по делам Индий. В общей структуре Совета Patronato имел свою собственную канцелярию, состоящую из отделов, секретариат и архив, но монарх часто лично вмешивался в его дела, осуществляя власть квазипонтифика даже в вопросах религии и духовной юрисдикции. Проповедникам мог быть сделан выговор за «неумеренность в деятельности», епископам мог быть отдан приказ простить чиновников, которых они отлучили от Церкви. В плане привилегированных полномочий Patronato тяготел к тому, чтобы стать более широким и распространенным в применении и истолковании. При назначении епископов, например, роль короны была ограничена их представлением, так как ни один светский правитель не мог облекать духовной властью. Но на практике епископов выпроваживали в их епархии в Америке неподготовленными и нерукоположенными, где они немедленно приступали к работе, уверенные в том, что необходимые документы автоматически последуют из Рима должным порядком. Первый епископ Мехико святой Хуан де Сумаррага, вытащенный против его желания безо всякого предупреждения из малоизвестного монастыря по личному распоряжению Карла V после случайной встречи, провел четыре тяжелых года в качестве нерукоположенного назначенного епископа; его рукоположение сначала было отложено из-за разграбления Рима в 1527 году, а затем из-за случайной церковной ошибки. Все это время он считал себя обязанным принимать решительные и неотложные меры по защите местного населения, включая отлучение от Церкви Нуньо де Гусмана и других высокопоставленных представителей королевского audiencia (суд). Его действия явно не были освящены традициями, но их поддержала корона, и они возымели действие. Сумаррага был преданным священником, невосприимчивым к мнению людей и угрозам быть снятым с должности; но он был готов подчиниться распоряжению короля как приказу Бога. Позднее, когда он оказался вовлеченным в судебную тяжбу с Васко де Кирогой, епископом Мичоакана, по поводу границ епархий и других церковных дел, он не колеблясь адресовал свою апелляцию в Мадрид, а не Рим, считая Совет по делам Индий высшим церковным судом. Даже когда была желательна апелляция к Риму – что было очень редко, – Patronato делал это весьма затруднительным. Более того, корона контролировала все поездки в Индии и обратно. Ни один священнослужитель не мог поехать туда без разрешения Совета по делам Индий. Никакие прямые контакты не были возможны между Римом и духовенством в Америке. Никакие документы невозможно было распространять в Индиях без королевского одобрения. Pase regio – королевское разрешение на присутствие какого-либо церковнослужителя или распространение какого-либо церковного документа в Индиях – было односторонним и решительным расширением использования placet (санкция монарха на публикацию или исполнение какого-либо церковного указа, дозволение) и exequatur (разрешение на исполнение иностранного судебного решения) европейскими правителями – использования, которое было разрешено дипломатической традицией, но которое само по себе не было нигде признано папской уступкой. Pase regio никогда не было официально включено в Patronato, и папская власть никогда не принимала королевский довод, что оно подразумевается в нем. Тем не менее обнародование папских булл и бреве в Индиях часто откладывалось, а иногда и совсем прекращалось, если казалось, что их содержание может посягнуть на власть короны. Среди людей, преданных церкви и гордых своей правоверной набожностью, какими были испанцы, это были большие полномочия; неудивительно, что Patronato был среди самых ревностно охраняемых привилегий короны. Также неудивительно, что испанские короли при поддержке гражданских законоведов стали постепенно незаметно забывать, что оно появилось благодаря папскому дару и теоретически могло быть отменено, и считали его прерогативой, неотъемлемой от их монаршей власти. Его отдельные нарушения или критические выступления в его адрес жестко наказывались. Единственной серьезной попытке римского папы ограничить его действие (это был папа Пий V в 1568 году) было оказано сильное и успешное сопротивление.

Конфликт в 1568 году был исключением. В целом отношения между папской властью и испанской короной, касающиеся религиозных дел в Индиях, были гармоничными. Папы ценили отзывчивость испанских королей во всех вопросах, затрагивающих их власть в Индиях, и сознавали свое собственное бессилие действовать там. Они обычно молча признавали распространение Patronato за пределы и так уже широких условий изначального дара. Короли со своей стороны честно и решительно исполняли свои чрезвычайные полномочия для достижения общих целей, которые должна была одобрить папская власть. Patronato не было средством освящения и укрепления власти короны. Еще меньше патронат был оправданием незаконного присвоения пожертвований религиозных организаций. В начале завоевания Индий на самом деле не существовало таких организаций, которые стоило бы пограбить, и корона пошла на расходы, чтобы их основать. Патронат в те времена был тем, что он и подразумевал, – средством обеспечения эффективности и быстроты воцарения церкви в Индиях и обращения индейцев в христиан без проволочек и возможных раздельных обсуждений, которые стали бы следствием постоянных обращений в Рим. На протяжении XVI века монархи Испании без исключения были очень преданы целям, для осуществления которых был установлен патронат. Они использовали свою власть, чтобы отправлять с миссионерским заданием людей с выдающимися способностями, опытом и рвением, которые – с учетом малого своего количества и масштаба стоящих перед ними задач – добились необыкновенных успехов.

Церковь в Испании в конце XV – начале XVI века пережила подъем религиозных волнений, во многом схожих с движением, которое потрясло церковь в Северной Европе поколением позже. Эти волнения были наиболее выражены среди монахов нищенствующих орденов, особенно среди строго соблюдающих предписания религии францисканцев. На протяжении многих лет для них были характерны недовольство относительной легкостью монастырской жизни и решимость вернуться к строгому уставу ордена францисканцев с его отказом от собственности. К этой приверженности изначальному уставу группы строго соблюдавших все предписания монахов, возникшие в Испании во второй половине XV века, добавили практику аскетического духовного уединения с жесткой самодисциплиной и, прежде всего, сильным ощущением своей евангельской миссии. Последователи блаженного Иоанна из Пуэблы и его ученика Хуана де Гуадалупе предпочитали проповедовать свое простое и суровое христианство среди бедных и пренебрегаемых всеми людей, особенно горцев-крестьян из Западной Андалусии и Эстремадуры и нехристиан. После завоевания Гранады такие монахи стали считать своей миссией чрезвычайно трудную задачу обращения в христианство мусульманского населения.

Движение за реформу и культ аскетизма приняло административную форму и стало более эффективным благодаря руководству и поддержке кардинала Хименеса де Сиснероса. Сиснерос – духовник королевы Изабеллы, францисканец, возглавлявший орденскую провинцию Кастилию, архиепископ Толедский, примас Испании, дважды регент – всю свою общественную жизнь стремился очистить испанское духовенство, усиливая аскетизм и проповедническую миссию монахов нищенствующих орденов. Среди своих монахов-францисканцев он, естественно, благоволил к тем, кто строго соблюдал все каноны веры, в противовес монастырским монахам, так что в год его смерти в Испании не осталось ни одного монастыря. С его одобрения прошли соответствующие реформы среди доминиканцев и иеронимитов. При нем после реформы число нищенствующих монахов сильно выросло; эти монахи образовали обученное и дисциплинированное духовное народное ополчение, готовое служить в любой точке мира. Более того, к аскетизму и дисциплине Хименес – основатель университета Алкалы, инициатор появления Библии, в которой текст был изложен на разных языках в параллельных колонках, поборник Philosophia Christi (христианской философии) в дореформаторской Европе – добавил еще одну характерную черту – гуманитарное образование. Его влияние привело к появлению среди монахов духовной и интеллектуальной элиты евангелического толка, которая благожелательно относилась к Эразму Роттердамскому и даже позднее в этом веке навлекла на себя подозрения в лютеранстве. В основном из таких людей и брались лидеры духовного фронта для Индий.

Американские индейцы, которые встречались испанцам во времена Хименеса, были слабыми и примитивными, а на островах после прибытия на них европейцев их численность стала сокращаться с устрашающей скоростью. Это прискорбное сокращение не давало возможности исполнять миссию по обращению в христианство местного населения. Тем не менее даже в таких безнадежных обстоятельствах чувствовалась реформаторская традиция нищенствующих монашеских орденов. Самые энергичные, хотя и не самые первые миссионерские попытки на островах предприняли доминиканцы. Среди их самых известных фигур Доминго де Бетансос, позднее ставший известным миссионером в Новой Испании, имел репутацию строгого и аскетичного реформатора. Говорили, что он повлиял на Лас Касаса, чтобы тот принял доминиканское облачение, что имело важное значение. Другой доминиканец, Антонио де Монтесинос, произвел фурор своими проповедями против жестокого обращения с индейцами и своими усилиями побудить королевскую власть к действиям от их имени. Поездка Монтесиноса в Испанию привела к принятию закона, исполненного самых благих намерений, но не к решительным действиям. Вероятно, в тех обстоятельствах никакие действия в рамках полномочий короны не могли бы принести большой пользы, да и условия на перешейке при жестоком правлении Педро Ариаса Авилы не давали широких возможностей для миссионерской деятельности. Первый большой шанс для миссионерской деятельности и вызов рвению монахов появились с вторжением в Новую Испанию, Гватемалу и на Юкатан. При общении с многочисленными оседлыми народами этих регионов миссионерская политика стала вопросом чрезвычайной важности. Религии этих народов включали обряды ужасающей дикости, но по отдельности индейцы оказались податливыми и разумными, а их сельскохозяйственный коллективизм обеспечивал основу, на которой можно было построить христианские общины. Сам Кортес написал императору из Мехико, прося прислать францисканских миссионеров, и решение вверить новую сферу деятельности монахам нищенствующих орденов было немедленно принято. Для того чтобы корона могла поручить духовные труды членам ордена с разрешения папской власти и чтобы члены этого ордена могли взять на себя пастырские священные обязанности, которые обычно возлагаются на приходских священников, необходим был папский закон. Необходимые полномочия были с готовностью гарантированы в 1522 году в булле Exponi nobis fecisti папы Адриана VI по прозвищу Omnimoda (всеми средствами). В 1523 году глава ордена францисканцев Франсиско де Киньонес, сам будучи испанцем, глубоко интересовавшимся на протяжении всей своей карьеры проблемами Индий, приказал Мартину де Валенсия, возглавлявшему орденскую провинцию Сан-Габриэль, приступить вместе со своими приверженцами к миссии в Мексике. Провинция Сан-Габриэль была одним из главных центров, где царило строгое следование всем церковным канонам. В него входили 175 монахов, почти все из которых намеренно оставили более легкую жизнь в монастыре ради суровых условий реформы. Некоторые, включая самого Мартина де Валенсия, были учениками Хуана де Гуадалупе и служили в Гранаде. Брат Мартин выбрал 12 самых способных и рьяных – число конечно же было выбрано намеренно, – и в 1524 году они пересекли Атлантический океан. В Мехико их принял Кортес с впечатляющим публичным смирением, где они немедленно приступили к методически спланированной миссии, основывая свои монастыри в главных центрах скопления индейского населения в долинах Мехико и Пуэбла. Вскоре за ними последовали другие группы нищенствующих монахов. Первые доминиканцы прибыли в 1526 году тоже сначала в количестве 12 человек, включая Бетансоса и четырех человек с Эспаньолы, хотя их численность сократилась в дороге ввиду смерти нескольких членов группы. Сначала они обосновались в густонаселенной Алта-Миштека (Мистеко), где сохраняли фактическую монополию много лет. Августинцы появились в 1533 году. Об их миссии известно меньше, но они построили в Новой Испании несколько великолепных церквей – в том числе в Аколмане и Юририи, – и среди них были выдающиеся писатели и ученые, включая поэта и просветителя Луиса де Леона и богослова Алонсо де ла Веракруса, который учился у Витории в Саламанке. Брат Алонсо провел большую часть своей долгой и продуктивной карьеры проповедника и ученого в Новой Испании и был первым профессором-библиоведом в Университете Мехико, который был основан по императорскому указу в 1551 году. Смело и открыто перед всем университетом он поддержал Луиса де Леона, когда этот несчастный мистик за недооценку текста Вульгаты (латинский перевод Библии. – Пер.) и буквальный перевод Песни Песней Соломона из Ветхого Завета был арестован инквизицией.

Большинство первых епископов в Новой Испании были монахами нищенствующих орденов. Первым был доминиканец Хулиан Гарсес, епископ Тласкалы, верный сторонник Лас Касаса, основатель знаменитой больницы для путешественников в Пероте по пути из Веракруса. Францисканец Сума́ррага, которого Карл V представил в 1527 году для епархии Мехико, помимо личной святости, аскетизма и умения управлять, привез в Новую Испанию другую жизненно важную составную часть реформы нищенствующих монашеских орденов – гуманизм. Приблизительно в 1534 году он ввез в Индии первый печатный станок и позднее использовал его, чтобы напечатать учебники по вероучению – Doctrina breve для обучения священников в епархии и Doctrina christiana – простой катехизис на испанском языке и языке науатль для индейцев. Первый состоит главным образом из отрывков произведений Эразма Роттердамского. В обоих учебниках утверждается превосходство веры над трудом и пропагандируется безграничное распространение Библий. Сумаррага также читал труды Томаса Мора и восхищался ими – сохранился экземпляр с его комментариями, – и его восхищение разделял его друг и правовед-гуманист Васко де Кирога, епископ Мичоаканский, который попытался – и с немалым успехом – организовать находящиеся на самообеспечении индейские коммуны, основанные на плане из «Утопии», на берегах озера Пацкуаро.

Список имен и достижений впечатляет. Люди, которые возглавили духовное завоевание Индий, были не простыми монахами; это были отобранные люди, бесстрашные религиозные радикалы, представлявшие и аскетизм, и интеллектуальную закваску реформы церкви в Испании. Многие из них обладали подготовкой и опытом, соответствующими задаче, которая перед ними стояла. Более того, они были армией духовных бойцов, чьи командиры стояли близко к трону: королевская поддержка давала им в их чрезмерной скромности могучую власть. Их миссия планировалась с дисциплиной и вниманием к деталям как военная кампания. И как военная кампания она была, по крайней мере сначала, разрушительной. Несколько десятков решительных людей среди миллионов индейцев – монахи хотели начать свою работу с чистого листа. Они не надеялись воспользоваться какими-то элементами, которые религия местного населения могла иметь общими с христианством. Понятие ацтеков о жизни после смерти, их обряды, на первый взгляд напоминающие крещение и исповедь, казались им дьявольскими пародиями. Более изощренный интерес был у монаха-этнолога Саагуна, принадлежавшего ко второму поколению миссионеров. В первые годы все, что могло сохранить «идолопоклонство» индейцев, должно было быть уничтожено. Демонтировать главные храмы и изгнать жрецов – это была чистой воды предусмотрительность, так как все огромные облицованные камнем пирамиды были потенциальными крепостями. Но для монахов было важнее уничтожить святилища, алтари и скульптуры, которые в них хранились. Идолы, особенно маленькие резные божества деревенских культов, можно было спрятать, – и многие были спрятаны – но делались усилия, чтобы отыскать их, и главные фигуры либо систематически разбивались молотками, либо сбрасывались с фасадов пирамид. В письме от 1531 года Сумаррага утверждал, что в его епархии были разрушены 500 храмов и уничтожены 20 тысяч идолов. Сумарраге, как и другим епископам, также приписывают массовое уничтожение индейских рукописей. Факты, свидетельствующие об этом, менее ясны. Рукописи – многие из них были податными списками и представляли собой чисто мирской интерес – исчезали по многим причинам. Безусловно, сохранились очень немногие.

После уничтожения последовала замена. Монахи быстро разошлись по двое, по трое по огромным территориям, и, куда бы они ни приходили, они основывали церкви, и при каждой церкви был монастырь для проживания монахов, работающих в этом регионе. Районы, обслуживаемые этими монастырями, зачастую были очень большими, и монахи постоянно путешествовали. Одни только францисканцы основали в Новой Испании 9 церквей в первые пять лет своей миссии. К 1560 году у них их было больше 80 с общей численностью монахов около 380. В общей сложности в Новой Испании в XVI веке монахами были основаны около 270 церквей, в основном до 1576 года. Сначала церкви были скромными временными постройками, но, имея, очевидно, в своем распоряжении неограниченное количество рабочих рук, включая большие группы людей, привыкшие строить из камня, строительного раствора и саманных кирпичей, с 1540 года их основатели приступили к строительству постоянных церквей зачастую значительных размеров. Многие из этих церквей выросли на местах разрушенных индейских храмов. Очевидная причина этого крылась в символическом значении христианской церкви, увенчивающей древний языческий холм-храм. Но существовала и более утилитарная причина: большие храмы-холмы находились в основном в крупных населенных пунктах. Обучение и крещение многих сотен тысяч человек могло быть осуществлено небольшим числом монахов только в городских общинах, расположенных близко к центру, – церкви и монастырю, откуда миссионеры и выходили осуществлять свою деятельность. Естественно, монахи обосновывались в тех местах, где уже существовали городские общины. Однако во многих районах Новой Испании не было такой концентрации населения, и индейцы жили в далеко расположенных друг от друга деревнях среди своих полей. В этих регионах миссионеры тратили много энергии на то, чтобы убедить или заставить жителей деревни перебраться в новые городки, построенные вокруг церкви и монастыря и предназначенные для проживания индейцев, в которых существовала система совместной обработки земли под руководством монахов. Они утверждали, что благодаря этим мерам новообращенные христиане могли иметь не только моральные преимущества городской жизни и обучение у миссионеров, но и экономические и социальные преимущества – изоляция от мирян-испанцев. Политика расовой сегрегации была рекомендована не для удобства европейцев, а для того, чтобы защитить индейцев от эксплуатации и морального разложения, которые могли последовать за слишком тесными контактами с европейцами, и держать их под постоянным церковным надзором.

Миссионерские церкви были базами для выдающейся кампании по всеобщей христианизации. Мартин де Валенсия оценил число крещеных в Новой Испании одними только францисканцами цифрой свыше миллиона человек к 1531 году. Мотолиниа назвал цифру почти пять миллионов человек к 1536 году и утверждал, что были случаи, когда монахи крестили в день по полторы тысячи человек. Индейцы приходили креститься каждый день в любое время суток. Францисканцы более последовательно, чем доминиканцы и августинцы, взяли себе за правило никогда им не отказывать и с этой целью использовали сильно сокращенную и упрощенную церемонию. Члены других монашеских орденов даже обвиняли (хотя они и отвергали это) их в том, что они крестили окроплением. Большая часть неофитов была, разумеется, взрослыми людьми, и все монашеские ордена каждый по-своему изо всех сил старались справиться с серьезной задачей – наставлением перед крещением. Об оглашении в современном смысле этого слова не могло быть и речи. Основы веры преподавались всем вместе кандидатам перед крещением. Некоторые официальные выступления «двенадцати» по такому случаю были записаны Саагуном; они представляют собой шедевры простоты и краткости. Индивидуальное обучение посредством катехизиса и проповедей оставлялось на потом, и огромные мастерство и усилия тратились на то, чтобы сделать такое обучение эффективным. Все первые монахи пытались овладеть языками индейцев, обычно языком науатль, хотя некоторые научились говорить и на других языках. Первому спутнику Сумарраги, ученому Андресу де Олмосу, приписывали знание десяти индейских языков. Музыка, живопись, пантомимические пьесы на морально-нравственные темы – использовалось все. Монахи даже придумали специальную архитектурную форму для того, чтобы требовать внимания больших толп народа – atrio, – просторный, обнесенный стенами двор с открытыми приделами, выходящими вовнутрь через определенные интервалы вдоль стены. Необходимый объем обучения, прежде чем новообращенного индейца можно было принять в христианскую общину – если это вообще случалось, – вызывал очень много споров внутри монашеских орденов, и по этому вопросу августинцы с самого начала придерживались самых либеральных взглядов: индейца можно было принять в христианскую общину сразу после крещения, если его духовник был удовлетворен его благочестием и пониманием азов христианства. Эта точка зрения в конце концов и возобладала в булле Altitudo divini consilii, которая официально и решила этот вопрос. Все ордена с самого начала уделяли внимание образованию индейских детей. Во многих миссиях были школы, в которых не только давали религиозные наставления, но и обучали испанскому языку, а в некоторых классах – европейским ремеслам. Самым известным и вызвавшим дискуссии миссионерским образовательным учреждением был францисканский колледж в Сантьяго-Тлателолько, который открылся в 1536 году в присутствии вице-короля. В его учебный план входила латынь, и он был предназначен для подготовки священнослужителей из местного населения.

Успех монахов в установлении своего влияния на индейцев был необыкновенным. Сделав соответствующую скидку на их таланты и преданность делу ради авторитета, возникшего из их бескорыстной бедности, это влияние можно было объяснить только психологией индейцев. Индейцы привыкли жить в соответствии с замысловатым и нескончаемым ритуалом, который управлял всей их деятельностью в общине, включая крайне важные процессы сельского хозяйства. Церемонии и работа были переплетены и неразделимы. Испанское завоевание вместе с разрушением храмов, запрещением языческих танцев, насильственным обращением в христианство ослабляло и в некоторых местах уничтожало древнюю обрядовую организацию. Труд – будь то принудительный труд на encomendero, или труд за плату, или даже сельскохозяйственный труд для пропитания – перестал быть частью социорелигиозной церемониальной системы и стал просто необходимостью. В духовной и общественной жизни индейцев образовалась пустота, которую можно было заполнить, хотя бы частично и зачастую поверхностно, церковными обрядами и деятельностью – постройкой церквей. Монахи понимали эту необходимость, и по всей Новой Испании были построены многочисленные и иногда очень большие церкви. И хотя своей массивностью они были обязаны соображениям обороны, но своим великолепием – желанию возместить утраченное великолепие языческих храмов. Аналогичным образом великолепие церковных ритуалов, гораздо более замысловатых, чем обычно в Европе, было попыткой удовлетворить тоску индейцев по былой церемониальной жизни, которую они во многом утратили.

В Новой Испании, несмотря на сильное желание монашеской братии исключить языческие элементы, те индейцы, которые находились в постоянном контакте с миссионерами, – это было меньшинство, конечно, – обрели новую теократию – новых священников и гибридную религию. Культ Девы Марии был введен и смешан с культами матери-земли и богини кукурузы. Боги войны были забыты, потому что они оказались откровенно беспомощными против испанской стали. Языческие ритуалы для обеспечения плодородия были облечены в христианскую форму путем включения в них предварительной церковной службы и шествия через деревню с образами святых или местных богов, так как разницу индейцы часто понимали плохо. Тем не менее при всей неизбежной путанице и размывании произошло необычное завоевание, не менее удивительное, чем успех испанского оружия. Была создана новая действующая церковь. Ее внешние признаки и по сей день можно увидеть в церквях XVI века, украшенных индейскими ремесленниками, в которых из камня вырезаны ангелы в чепчиках из перьев, а Мадонна изображена смуглой и с прямыми черными волосами, как у индианки.

События в Перу пошли по другому пути. Перу была более далекой и менее доступной страной; на пути к ней лежали грозные природные препятствия; ее местное население оказывало более стойкое сопротивление. По географическим, политическим и стратегическим причинам испанские и перуанские общины оставались в значительной степени разделенными. Более того, предпринимательство в Перу началось позднее. В то время как Новая Испания была заселена за десятилетие, когда в Испании господствовали гуманисты, Перу была завоевана в десятилетие антигуманистической реакции. Корона во времена Кортеса была глубоко озабочена духовным благополучием новых подданных. Во времена Писарро ее это еще интересовало, но у нее было много и других забот, и, по крайней мере, некоторое время она имела меньше власти над испанскими поселениями. И вероятно, она не могла найти достаточно людей с необходимыми качествами, чтобы повторить этот успех – духовное завоевание Новой Испании. Ко времени завоевания Перу и радикализм Эразма Роттердамского, и апостольское рвение испанской церкви утратили во многом свою силу, и представители мексиканских миссий прочесывали монастыри нищенствующих монахов в Испании и других странах в поисках подходящих людей. Поэтому в Перу не дождались группы фанатиков, которую можно было бы сравнить с «двенадцатью». Народ кечуа не был фактически обращен в христианство до середины XVII века. Христианство – насколько оно вообще было принято – стало вторым и отдельным церемониалом, тогда как поклонение традиционным богам тоже продолжалось иногда тайно, а иногда открыто. За двести лет после завоевания церковные власти сочли необходимым периодически посылать visitadores de idolatría (инспекторы идолопоклонничества) в тщетной попытке уничтожить языческие ритуалы. Помимо этих периодических столкновений, индейцы – пока они платили свою дань и выполняли работы, которые с них спрашивали, – были предоставлены сами себе. Перу стала и до сих пор остается страной с испанским истово католическим правящим классом и индейским, в основном языческим, крестьянством.

В Новой Испании сам успех монашеских миссий принес свои проблемы. Их влияние на индейцев и власть, которую они получили благодаря королевской и папской поддержке, дали им на время фактически независимую власть и сделали их объектом зависти на местах. Неизбежно они оказались вовлечены в сложную борьбу за власть сначала с главами колониального сообщества encomenderos, а затем с епископами и немонашеским духовенством. Разногласия с encomenderos были очевидными: политика орденов неминуемо вмешивалась в управление трудом индейцев, от которого зависела экономическая деятельность в Испании. Они касались сохранения – даже расширения – индейского общинного сельского хозяйства для обеспечения миссионерских городов. Потребность миссий в труде индейцев и их успех в его получении для строительства церквей, монастырей и новых жилищ напрямую конкурировала с потребностями мирян-испанцев. Encomenderos жаловались на расточительность миссионерских строительных программ. Особые подозрения у них вызывали школы и предложение обучать местных священнослужителей. Херонимо Лопес – procurador (прокурор) Мехико – исключительный пример – считал, что «чертовски опасно» учить мексиканцев читать и писать, и высказался так же в письме королю. Что еще хуже, они подозревали, что за указаниями, данными Audiencia в 1530 году, скрывается влияние нищенствующих монахов с целью сократить количество выделяемых encomienda. Некоторые монахи, безусловно, принципиально возражали против encomienda с ее возможностями местной тирании и жестокого обращения с индейцами, с подразумеваемой квазифеодальной светской властью над их деревнями. Отношение Лас Касаса, сформировавшееся благодаря его опыту, приобретенному на островах в молодости, и мало изменившееся с тех пор, было исключительным примером этой точки зрения. И хотя в Испании Лас Касас имел влияние, он не был типичным церковнослужителем. Многие монахи, включая его старого наставника – достойного, но придирчивого Бетансоса, с ним были категорически не согласны. Они признавали в encomienda уникальный эффективный аппарат испанского расселения, понимая, что без него не будет поселений. Они надеялись, что большие феодальные владения, пока они получают свою дань, не станут чрезмерно вмешиваться во внутреннюю жизнь индейских деревень. В начале 1540-х годов после более чем десятилетия взаимной враждебности между этими двумя группами выявилась необходимость во взаимопомощи, и они начали сближаться. Церкви нищенствующих монахов начали получать финансовую помощь от encomenderos; некоторые из них выступили с инициативой и попросили создать у себя миссию. Более благочестивые encomenderos, как Кортес, восхищались миссионерами. Более умные ценили стабилизирующий эффект миссий, особенно на разработках месторождений, и понимали, что процветающие индейские общины производят больше дани. Более того, они брали на себя обязательства строить церкви и обеспечивать приходское духовенство на территории в пределах своих владений. Если монахи будут делать это для них, то они будут освобождены от ответственности и проблем. И что самое серьезное, их положение и привилегии находились под все возрастающим давлением со стороны короны и ее чиновников в audiencias; им была нужна влиятельная и явно незаинтересованная поддержка, которую могли оказать им монашеские ордена. Нищенствующие монахи со своей стороны, желая ослабить противодействие гражданских лиц своей работе, увидели выгоды в союзе с главами поселений. Во время кризиса, который начался после публикации в 1543 году Новых законов, они встали на сторону encomenderos; в 1544 году все три ордена в Новой Испании послали делегацию к королевскому двору с протестом против Новых законов, которая настаивала на сохранении системы encomienda.

Ненадежный союз с главными encomenderos мало помог монахам в их попытке помериться силами с епископством и немонашеским духовенством. До середины века немонашеское духовенство играло второстепенную роль в росте церкви в Новой Испании. Сообщения о невежестве, глупости и общей безнравственности его представителей писали главным образом монахи, и к ним следует относиться с осторожностью, но, безусловно, таких было немного. После 1555 года их число увеличилось; им стало доступно больше приходов; стало приезжать больше испанцев, и на посвящение в духовный сан стали предлагать к рассмотрению кандидатуры молодых креолов. Они имели преимущества – недавно основанные университеты как центры обучения в Индиях и церковные советы в Мексике как местные законодательные органы. Создание и управление системой приходов были обязанностями епископов, и, по мере того как епархии заселялись и становились все более организованными, епископы начали создавать новые приходы в христианских районах и ставить во главе них священников не из монашеских орденов. Однако монахи в добавление к своей деятельности по христианизации местного населения также выполняли обязанности приходских священников среди индейцев. По мере развития колоний и увеличения числа христиан изначальные первопроходческие миссии превратились в doctrinas – приходы во всех отношениях, кроме названия, хотя многие из них охватывали территории гораздо большие, чем было необходимо для отправления функций приходского священника. Опираясь на папскую привилегию и королевскую благосклонность, монахи могли, если хотели, не обращать внимания или игнорировать полномочия епископов. Они использовали свое привилегированное положение, чтобы всеми возможными средствами противостоять созданию новых приходов и введению в должности немонашеского духовенства, представителей которого они считали неподходящими как по характеру, так и по подготовке для принятия на себя духовного руководства новообращенными индейцами.

Первые разногласия возникли по поводу выплаты десятины. С момента своего появления в Индиях монахи настаивали на том, чтобы индейцев не облагали десятиной, чтобы вера казалась им привилегией, а не бременем. Епископы подчеркивали, что система епархий и приходов не может существовать без уплаты десятины. Это был вопрос для Patronato, и указы 1533, 1534 и 1544 годов поддержали религию: индейцам было приказано платить. Монахи воспротивились и побуждали индейцев в своих приходах оказывать сопротивление, так что на протяжении нескольких лет во многих районах десятину нельзя было собрать. Подозревали, что это сопротивление в меньшей степени возникло как возражение против самой десятины, а в большей – из желания не допустить в эту сферу немонашеское духовенство.

Три фактора в этой ситуации долгое время удерживали епископов от согласованных действий с целью взять миссии под свой действенный контроль: явная поддержка орденов первыми двумя вице-королями Новой Испании; тот факт, что многие епископы сами были членами нищенствующих орденов; и нехватка немонашеского духовенства. Тем не менее корона, как покровительница, не могла бесконечно терпеть непримиримый раскол между двумя ветвями духовенства, особенно ввиду принятого Тридентским собором[60] решения о том, что ни один церковнослужитель не может иметь власть над мирянами в плане врачевания душ, если он не подчиняется власти епископа. В Перу это решение было приведено в исполнение без особых трудностей. В Новой Испании оно встретило сопротивление. Филипп II был вынужден указать на невозможность укомплектовать большую часть существующих там приходов священниками не-монашеского толка и обратился к папе римскому Пию V издать новую буллу Exponi nubis fecisti, которая в 1567 году подтвердила привилегии, дарованные Адрианом VI. Однако эти привилегии могли быть аннулированы правом на представление кандидатов на церковные должности согласно Patronato. В 1574 году корона наконец встала на сторону епископов. Cédula (свидетельство, документ) того года дала каждому епископу, одобренному вице-королем как вице-покровителем, всю власть над монахами в своей епархии, их передвижениями и представлением в приходах. Еще тремя годами раньше административная и функциональная структура святой инквизиции была распространена на Индии. Эта грозная сила была озабочена главным образом искоренением ереси и надзором за значительными массами евреев и conversos (новобращенные), которые приехали в Индии. Она также была мощным дисциплинарным инструментом среди духовенства; в частности, она очень помогала епископам, ужесточая дисциплину и поддерживая стандарты поведения среди немонашеского духовенства. Утверждение монахов, что только они могут помогать индейцам, становилось все труднее подкреплять. В конечном счете указ 1583 года постановил, что всюду, где возможно, в приходах должны быть представлены предпочтительнее священнослужители немонашеского толка, а не монахи. В то время в Новой Испании работали около 500 священников-немонахов.

В 1570 году закончился великий век миссионерской деятельности в Новой Испании. Когда их особые привилегии были ограничены, а сфера деятельности все более сужалась, монахи встали перед выбором: удалиться в свои монастыри и заниматься рутинными приходскими обязанностями под дисциплинирующей властью епископа до тех пор, пока им на замену не найдутся священники немонашеского толка, или уезжать на периферию колониального мира и основывать там новые миссии. Их тяжелое положение нельзя было целиком отнести на счет ссор с епископами и королевских законов – это были сопутствующие симптомы, а не основополагающие причины упадка деятельности орденов нищенствующих монахов. К 1570 году их первые фанатики уже умерли, а воодушевление и пыл первых дней во многом поугасли. Письма Мендиеты – автора Historia eclesiástica Indiana и других выдающихся францисканцев полны жалоб не только на преследования со стороны епископов, но и на равнодушие и хаос в провинциях. Попечители слагали с себя полномочия и просили о возвращении в Испанию; число приезжавших в Индии новобранцев было небольшим, и они все были плохо подготовленными и невежественными; из оставшихся монахов немногие были готовы путешествовать, и никто не хотел брать на себя труд изучать местные языки. Умные францисканцы даже ставили под сомнение ценность уже проведенной работы: произведения Саагуна полны пессимизма в отношении эффективности уже осуществленных обращений индейцев в христианство. Только в надежде повысить эффективность распространения христианства он занялся изучением культуры ацтеков, что навлекло на него неудовольствие его более ортодоксального начальства. Явное ослабление строительной деятельности монахов нищенствующих орденов тоже могло быть свидетельством упадка, хотя на нее в гораздо большей степени оказала влияние катастрофическая эпидемия 1576 года и тот факт, что строительство монастырей достигло точки насыщения во многих частях Новой Испании. Правда состояла в том, что миссии нищенствующих монахов в населенных регионах исчерпали свою примитивную функцию. Подобно тому как покрытые боевыми шрамами конкистадоры сменились чиновниками и юристами в администрации Индий, так и босоногим монахам пришлось уступить место приходским священникам, как только духовное завоевание показалось прочным.

Во многих отношениях эта потеря для Новой Испании была тяжелой. Замечательные планы францисканцев вырастить священнослужителей из местного населения были забыты. Колледж в Сантьяго-Тлателолько пришел в упадок ввиду недостаточной поддержки, и в начале XVII века его здания превратились в развалины. Идея об изолированных сельскохозяйственных общинах индейцев под руководством церкви уже утратила покровителей, а вместе с нею утратилась еще одна гарантия неотчуждения индейских земель и нераспространения латифундий, находящихся в собственности испанцев. Так или иначе картина тысячелетнего христианского царства поблекла среди суровой реальности колониальной жизни.

Упадок деятельности монахов нищенствующих орденов в колонизованной Новой Испании не был, разумеется, концом миссионерства в Индиях. Ordenanzas sobre descubrimientos (законы об открытиях) в 1573 году, которые запретили вооруженные entradas, возложили ответственность за умиротворение приграничных районов, главным образом на миссионеров, а миссии монашествующего духовенства были самыми характерными для приграничных районов Индий институтами до сравнительно современной эпохи. В горнодобывающих районах Халиско развитие францисканских миссий и монастырей – в сравнительно скромных масштабах – продолжалось до конца XVII века и далее. В этом огромном горном регионе учреждение немонашеских приходов было предпринято полувеком позднее, чем в центральной части Новой Испании. В конце XVII века миссии францисканцев проникли еще дальше, растянувшись тонкой длинной цепочкой от Мехико до Калифорнии. Местность была необжитая, а многие ее обитатели – примитивные и враждебные, так что сами монахи и несколько сотен обращенных индейцев, живших при каждой миссии, должны были жить под защитой срубов и окружающих их массивных стен. В XVIII веке большинство пограничных блокгаузов были укомплектованы небольшими военными гарнизонами, или presidios.

Изначально только трем монашеским орденам было разрешено короной работать в Индиях, но в конце XVI века с одобрения Филиппа II в миссионерское поле вошли другие религиозные ордена. Из них самыми активными и успешными были иезуиты – орден с сильными связями в Испании, дисциплиной, организацией и системой подготовки, более всеобъемлющими, чем у любых их предшественников. Из всех орденов иезуиты были, вероятно, самыми учеными и интеллектуально самыми активными, и им мы обязаны почти всеми самыми лучшими отчетами о гражданской и естественной истории Индий в XVII и XVIII веках. Они были вооружены папскими привилегиями, аналогичными тем, которыми были наделены францисканцы со стороны Omnimoda; но когда они прибыли в Перу в 1569 году и получили указания от вице-короля Толедо осуществлять контроль за doctrinas там, где не было других священников, они были против на том основании, что их призвание состояло в том, чтобы работать среди язычников. Филипп II приказал им уступить, издав указ, демонстрирующий исключительно широкие привилегии лица, назначающего на должности. В конечном счете они полем своей деятельности избрали малоизвестный лесной регион в долинах верхнего течения рек Парана и Уругвай и в регионе Гуайра к востоку от Параны. Иезуитская провинция Парагвай была основана в 1607 году, а первая миссия среди индейцев-гуарани – в 1610 году. В первые сорок лет начали свою работу 48 миссий. И индейцы-гуарани, и обитатели Гуайры доброжелательно относились к жизни миссии, и главная опасность для миссий исходила не от враждебности индейцев, а от вооруженных отрядов налетчиков из Сан-Паулу, ищущих рабов для бразильских плантаций. Из первых 48 миссий жители Сан-Паулу уничтожили 26, и иезуитам пришлось обращаться за помощью к правительству Перу, чтобы вооружить своих индейцев для обороны. Миссии демонстрировали большое мужество и стойкость. В середине XVI века незадолго до изгнания иезуитов их было 30 с общей численностью индейского населения около ста тысяч человек. Их организация напоминала организацию поселений, основанных раньше Васко де Кирогой в Мичоакане. Это были пастушеские и земледельческие коммуны, в которых главное имущество, скот и плантации, находились в собственности миссии, и лишь дома и огороды – в частной собственности. Они были тщательно изолированы от внешнего мира, и индейцы, которыми управляли священники вплоть до мелочей, были знакомы лишь с теми элементами европейской культуры, которые, по мнению священников, были совместимы с их примитивным разумом. Язык гуарани был языком и богослужений, и повседневной жизни. Подобно францисканцам, которые своими проповедями помогали распространять язык науатль как язык межнационального общения в Новой Испании, иезуиты помогали распространять язык гуарани. С экономической точки зрения миссии процветали. Излишки хлопка, табака, кож и yerba mate (трава мате), пригодные для экспорта, отправлялись вниз по течению реки в Корриентес или Буэнос-Айрес с целью продажи для ордена. С общественной точки зрения они тоже, по-видимому, были достаточно удовлетворены в узких рамках дисциплины, насаждаемой священниками. Однако у них были маленькие возможности внутреннего роста; с индейцами в общинах обращались доброжелательно, но твердо, как с пожизненно второстепенными членами; они были абсолютно зависимы от руководства и инициативы священников. Когда иезуитов изгнали из владений испанской короны, изолированная утопия в джунглях рухнула.

Пограничные миссии от Техаса до Калифорнии и от Венесуэлы до Чили, несмотря на свои достижения, были периферийным явлением. Люди, охваченные их деятельностью, были относительно примитивными, а их количество – относительно небольшим. В Индиях не было никаких других возможностей, сравнимых с теми, которые предлагали странствующие монахи в Новой Испании и Перу, возможностей обращать в христианство население, достигнувшее высокого уровня культурного развития, насчитывавшее много миллионов, возможностей, за которые с готовностью ухватились в Новой Испании, запоздало и без энтузиазма – в Перу. Характер христианского общества в этих двух центральных регионах был определен главным образом благодаря деятельности обычных орденов в конце XVI века. При обращении индейцев в христиан монахи подчинялись своей собственной совести и следовали призванию, которому были посвящены их жизни; но они действовали и как посланцы короны, вооруженные привилегиями Patronato. Церковь и государство в Индиях росли в тесной и постоянной взаимосвязи, в которой каждый из них черпал силу у другого. Благодаря своей роли, которую монахи сыграли в формировании этой сложной системы, они многократно увеличили власть короны и укрепили ее как духовно, так и административно в ее отношениях с беспокойными феодальными вассалами, которые были ее самыми проблемными подданными. Они сделали даже больше: постоянно напоминали правителям Испании об их моральной ответственности – прилагать усилия к установлению порядка в обществе в Индиях, который должен был быть справедливым и терпимым к завоевателям и завоеванным в равной степени.

Глава 9. Управление обществом

Испанское общество в Новом Свете не включало крестьян и фактически людей ручного труда. Во всех доиндустриальных обществах община, управляемая военной кастой, склонна не принимать в расчет общественную и этическую ценность ручного труда, и испанцы в Новом Свете демонстрировали это предубеждение в крайней форме. В их число входили поселенцы – encomenderos и их последователи, владельцы скотоводческих ферм и рудников – класс вооруженных подданных, обладавших огромными привилегиями и в некоторых случаях – в рамках одного поколения колонистов – значительным богатством; духовенство, многочисленное по отношению к общему числу испанцев, но являвшееся лишь каплей в океане индейского населения; значительный и быстро растущий чиновничий аппарат вместе с юристами, нотариусами и разнообразными клерками; небольшое число торговцев, владельцев магазинов и ремесленников в основном в немногих крупных городах. Новая испанская экономика в Индиях зависела от старой индейской экономики в отношении большей части продовольствия, особенно зерна, овощей и птицы – продукции, производимой главным образом индейцами, и рабочих рук, так как, за исключением островов и нескольких регионов на карибском побережье, ввоз африканских рабов был слишком мал, чтобы иметь значение. Без труда индейцев испанская община не могла существовать. Однако большинство индейцев, знакомых с жизнью в коммуне и совместным ведением сельского хозяйства, с неохотой трудились на посторонних работодателей. И по причине своего положения новообращенных христиан, своего относительно беззащитного состояния и в силу неоднократных заявлений королевской власти они имели особые претензии к короне на защиту. Проводники королевского патернализма должны были, как ожидалось от них, защищать личную свободу индейцев, не отвергая справедливые претензии достойных завоевателей и колонистов; обеспечивать приток достаточного количества рабочих рук для испанских поселений, при этом защищая индейцев и их земельные владения, что освобождало их от необходимости работать за жалованье; и больше всего охранять и увеличивать доходы, которые извлекала корона из Индий и от которых на протяжении XVI века она становилась все более и более зависима. Естественно, эти объекты королевской политики конфликтовали. Ежегодно корона получала от отдельных людей или групп людей сотни прошений о милостях, которые во многих случаях могли быть оказаны только за счет чьих-то интересов. Ответами на них могли быть только ДА или НЕТ, но, давая любой ответ, корона – источник справедливости – подразумевала общие руководящие принципы общественной организации. Десятки сообщений, жалоб и рекомендаций от духовенства, чиновничества и муниципальных властей поступали с прибытием каждой флотилии, подсказывая со всех мыслимых точек зрения, каковы должны быть эти принципы. Корона старалась выбрать и решить и сделать свои решения понятными в нескончаемом потоке законов. Ничто в истории Индий не производит большего впечатления, чем этот огромный массив «писаных законов», которые в 1680 году были собраны, расставлены приблизительно в порядке появления и опубликованы как Recopilación de los leyes de las Indias (Свод законов Индий). Многие указы касались конкретных дел, и системность в них найти трудно. Однако время от времени корона издавала общие законодательные акты для Индий в целом. Эти общие декреты или кодексы были серьезными и сознательными попытками примирить конфликтующие интересы. В них можно проследить – со многими колебаниями и противоречиями – развитие сознательной официальной политики в управлении колониальным обществом.

Почти в каждом испанском законодательном акте, касающемся обращения с индейцами, утверждалось, что индейцы – свободные люди. В Индиях были рабы, разумеется, и не только африканцы, привезенные в качестве рабов, но и индейцы, захваченные в плен во время бунта и обращенные в рабство в качестве наказания; но последние были исключениями. Обычно считалось, что статус индейца под властью Испании – «юридически свободный», и это важно для понимания того, что в испанском законодательстве означало слово «свободный» в этом контексте. Оно означало свободу передвижения, смены места жительства по его желанию, свободу владеть собственностью (за исключением такого имущества, как лошади и огнестрельное оружие, по причине и безопасности, и социального «уровня»); свободу возбуждать иск и быть ответчиком в суде (подчиненную правилам, определяющим различную ценность свидетельских показаний людей, принадлежащих к разным классам) и неограниченный доступ к соответствующим судам; свободу выбирать себе занятие в жизни, менять его и своего работодателя. Безусловно, это слово не означало свободу исповедовать ошибочную религию, как только им была открыта истинная религия (хотя епископы обращались с индейцами гораздо снисходительнее в этом отношении, чем с испанцами, и у святой инквизиции в XVI веке не было над ними власти). А также – и это был самый важный момент – свобода не означала свободу не работать, быть предоставленным самому себе, не делать никакого вклада в благосостояние общества и доходы короны. Король защищал своих подданных, отправлял среди них правосудие, защищал их права согласно их общественному положению. В обмен на это его феодальный вассал – encomendero должен был служить в армии, церковнослужитель – проповедовать и молиться; крестьянин-индеец – работать и обеспечивать других плодами своего труда. Короче, свобода индейца в том смысле, в котором испанские законодатели использовали это слово, означала mutatis mutandis (с соответствующими изменениями) ту свободу, которую имел юридически свободный крестьянин в Испании, свободу в контексте общества в целом, к которому он принадлежал и по отношению к которому должен был выполнять соответствующие обязательства, как устанавливала традиция.

Всего через несколько лет после возникновения первого поселения на Эспаньоле путем жалоб и прошений колонистов корона была поставлена в известность о трудности применять испанские понятия общественного порядка к людям, которые обычно жили в «праздности», если можно так выразиться, вели примитивное, скудное существование, обеспечивая себя сельскохозяйственным трудом, охотой и рыболовством. В этих обстоятельствах принуждение с целью заставить аборигенов выполнять разумный объем работы в интересах общества не считалось несовместимым с их статусом свободных людей. Обязательный труд того или иного рода был широко распространен в Европе, и тех, от кого требовался этот труд, не путали с рабами. Указания, данные Овандо как губернатору, иллюстрируют этот вопрос. Получив назначение, он должен был провозгласить индейцам, что они свободные люди и могут перемещаться по острову по своему желанию. Они должны были платить дань, как это делают все подданные короля. Их нельзя было заставлять работать только на короля ни на мытье золота, ни на общественных работах; ни один испанец не мог ограбить или причинить им вред. Через несколько месяцев после своего приезда Овандо сообщил, что, когда индейцам сказали, что они свободные люди, они убежали в заросли и оставили поселения без пищи и рабочих рук. Его полномочия к принуждению соответственно были укреплены в новой серии указаний, посланных ему в 1503 году: индейцев следовало заставить селиться организованно в деревнях; каждая деревня должна была находиться под защитой покровителя-испанца, который обязан был обеспечить деревне школу и священника; для удобства работы по найму деревни следовало располагать вблизи «рудников», то есть рядом с золотоносными реками; индейцам можно было приказать работать в случае необходимости не только на «рудниках», но и на строительстве, и в поле, и не только на корону, но и на частных работодателей. Периоды работы по найму должны были быть умеренными, а заработки – справедливыми; в добавление к своей занятости каждый индеец должен был иметь дом и надел земли, который он не мог отчуждать; смешанные браки между испанцами и индианками следовало поощрять; и во всех случаях с индейцами следовало обращаться «как со свободными людьми, ибо таковы они и есть».

Нечего и говорить, что эти инструкции полностью противоречили обычаю индейцев-таино, и неразвитое колониальное правительство не обладало властью претворить их в действие. Овандо истолковал их как разрешение расширить временно repartimiento времен Колумба: поделить все мужское население Эспаньолы на группы приблизительно по 100 человек или численностью кратной ста, дав этому название и юридическую форму (с которой как comendador Алька́нтары он, вероятно, был знаком в Испании) encomienda. Каждая группа индейцев была приписана к испанцу, который, – руководствуясь обязанностями и ограничениями, изложенными в инструкции, – мог использовать их труд по своему выбору. Институту encomienda в этой первой незрелой форме Фердинанд как регент Кастилии дал свое юридическое одобрение в указе от 1509 года, который предусматривал, что по завершении любого нового завоевания adelantado, или губернатор, может поделить аборигенов завоеванной территории среди завоевателей.

Encomienda времен Овандо нарушала юридическую свободу индейцев в том, что вместо того, чтобы возложить на них общую обязанность работать (что считалось совместимым со свободой), она ставила их в постоянную личную зависимость от отдельных испанцев. Поэтому она вызывала серьезные принципиальные возражения. Однако более очевидными и непосредственными последствиями были человеческие страдания, которые могли быть вызваны такой безграничной – так как неконтролируемой – зависимостью. Испанские поселенцы сами переживали большие трудности. Многие из них умерли вскоре после прибытия на Эспаньолу. Энергия оставшихся в живых была сконцентрирована главным образом на жадных поисках золота, но им тоже надо было поддерживать свою жизнь: находить пропитание, строить себе пригодные жилища. Между их возбуждением от золотой лихорадки и отчаянной борьбой за выживание в их разуме не было места для сопереживания или чувства ответственности. Они испытывали только яростное раздражение по отношению к непрактичным, ненадежным дикарям, которые не имели понятия о постоянной работе, вечно убегали в леса или непредсказуемо умирали. Индейцы действительно умирали в огромных количествах, так что их хозяева, чтобы продолжать производство золота, преследовали и пороли оставшихся в живых индейцев, чтобы получить от них последнюю унцию их труда, прежде чем они умрут. Это были преступления, которые ужасали миссионеров-доминиканцев, прибывших из Испании на Эспаньолу в 1510 году. Из многих причин сокращения численности индейского населения некоторые – разрушение их общества, убийства детей, отчаяние – были непонятны для европейцев; другие – голод и чума – были божественными актами, знакомым и неизбежным жребием многих людей в Испании и других местах. Миссионерам нечего было сказать по этому поводу. Их негодование было обращено на ужасы, которые они считали предотвратимыми, – порка кнутом, порабощение и институт encomienda, который делал их возможными.

Первое открытое нападение на эту систему было осуществлено в 1511 году в ряде негодующих проповедей, прочитанных в Санто-Доминго испанцем-доминиканцем Антонио де Монтесиносом, за которыми последовал отказ в причастии некоторым encomenderos. Эти проповеди возбудили сильное волнение на Эспаньоле, а когда о них стало известно в Испании, вызвали серьезное недовольство в ее официальных кругах. Вице-король Диего Колумб получил приказ положить конец дальнейшим публичным обсуждениям этой темы миссионерами. Монтесинос поспешно отправился в Испанию в надежде убедить советников короля в серьезности ситуации. В этом он, очевидно, преуспел; как было принято при публичном обсуждении вопросов такого рода, корона назначила комиссию, члены которой были и церковнослужителями, и чиновниками, с целью изучить сделанные голословные утверждения и предложить план реформы. Результатом их обсуждений была публикация в конце 1512 года Бургосских законов – первого свода законов, определяющего статус аборигенов и обращение с ними в Испанских Индиях. Encomienda и система принудительного труда были сохранены, за исключением того, что право поручать индейцев покровительству феодала (в котором было отказано вице-королю в 1511 году) теперь принадлежало исключительно короне. Каждый мужчина-индеец должен был проводить девять месяцев в году на службе у испанцев, и одна треть всей рабочей силы должна была использоваться в добыче золота. С другой стороны, легализуя принудительный труд, законодатели попытались ограничить связанные с ним злоупотребления. В кодексе содержался категоричный и подробный регламент, определяющий часы работы, жилищные условия, одежду, питание и обучение рабочих-индейцев. За исключением подробностей, эти два раздела кодекса содержали мало новшеств. Первым новшеством была уступка колониальной экономической необходимости и потребности в доходах, вторым – уступка совести и человеческому давлению. Главное новшество в кодексе касалось понимания свободы индейцев. Законодатели приняли свободу индейцев как принцип, но решили, что большинство индейцев на практике не способны воспользоваться своей свободой. Было сделано различие между теми, кто мог это сделать, и теми – большинством, – которые не могли; способные воспользоваться своей свободой индейцы были готовы стать христианами и перенять европейский образ жизни, им в определенных границах можно было доверить управлять самими собой. Эти Indios capaces должны были быть «освобождены» и стать свободными, очевидно от системы encomienda, так как, будучи цивилизованными, они должны были добровольно принять необходимость иметь постоянную занятость, приносящую заработок. Таких индейцев следовало собирать в деревнях, чтобы ими руководили их собственные вожди, находившиеся под надзором испанских священников и чиновников. Encomenderos, утратившие их труд, должны были получать компенсацию из доходов с уплаченных ими податей. Чтобы увеличить число Indios capaces, следовало отбирать умных индейцев для обучения профессии учителя, а сыновей вождей должны были учить, помимо других вещей, латыни.

Бургосские законы с их любопытной смесью наивности и цинизма, естественно, оказались горьким разочарованием для инициативной группы доминиканцев, а попытки претворить их в жизнь – насколько какие-то попытки предпринимались – приносили еще большее разочарование. В 1514 году были присланы уполномоченные, чтобы проверить, как распределяются индейцы от имени короны, но единственным результатом их деятельности было запрещение нескольких случаев передачи большого числа индейцев отсутствующим encomenderos – королевскому секретарю Кончильосу и его арагонским друзьям при дворе, которые нанимали колониальных посредников с целью присматривать за тем, чтобы их индейцы продолжали работать на мытье золота. Однако смерть Фердинанда, регентство Хименеса и уход в тень Фонсеки и Кончильоса привели к изменению отношения при дворе. Власть Монтесиноса перешла к грозному Лас Касасу, которому в 1516 году удалось заручиться сочувствием регента. Диего Колумб отсутствовал и был занят тяжбой в Испании по поводу своих наследных прав. Хименес воспользовался этим, чтобы послать на Эспаньолу комиссию из трех монахов-иеронимитов с целью принятия в свои руки управления островом, проведения в жизнь Бургосских законов, в особенности положений о защите индейцев, и составления отчета о политике в отношении местного населения в целом. Прибытие этого триумвирата в конце 1516 года вызвало всеобщую тревогу среди колонистов, но от их миссии был небольшой прок. Они отменили encomiendas, которые были подарены отсутствующим испанцам, но их старательные усилия собрать «способных» индейцев в свободных деревнях потерпели неудачу; индейцы убегали, как и раньше. В своих отчетах иеронимиты подтвердили, что колония не могла выжить без принудительного труда. Их главные позитивные рекомендации касались эмиграции испанских фермеров, которую следовало поощрять, обеспечивая их семенами и орудиями труда; и – со многими опасениями – ввоза в Индии рабов-негров, чтобы снять часть трудового бремени с индейцев. Испанские плантаторы – многие из них с Канарских островов – и рабы-негры действительно вскоре стали основной частью населения Антильских островов по мере вымирания индейцев. В 1520 году Диего Колумб добился удовлетворения части – но не всех – своих притязаний и возвратился к своим обязанностям по управлению островом. Лас Касас, горько разочаровавшись в Эспаньоле, уехал в Испанию и в 1521 году начал свой собственный общественный эксперимент по основанию поселения на побережье Венесуэлы – общины испанских фермеров и ремесленников, живших простой христианской жизнью под руководством священников и обеспечивавших себя своим собственным трудом, не прибегая к принудительному труду. Целью этого предприятия было обращение в христианство силой примера. Оно провалилось точно так же, как и план создания свободных деревень на Эспаньоле; поселенцы были вырезаны местными индейцами. Дух даже Лас Касаса был сломлен какое-то время этим несчастьем. Он надел рясу доминиканца и удалился в монастырь в Санто-Доминго, где и жил в уединении последующие восемь лет.

Однако между крушением иллюзий на Эспаньоле и резней в Кумане Лас Касас и другие доминиканцы при дворе добились одного важного успеха. Они склонили на свою сторону молодого короля Карла[61] и надолго внушили ему неодобрительное отношение к системе encomienda с ее феодальным подтекстом и возможностями злоупотреблений. Эти сильные подозрение и неприязнь, разделяемые многими советниками Карла, влияли на официальную политику в отношении местного населения Индий на протяжении всего его царствования. Среди многих причин страданий индейцев encomienda была выделена – ошибочно – как главная и самая серьезная. Совет по делам Индий вскоре был поставлен в известность об уникальной эффективности ecomienda как средстве колонизации, но его члены считали ее – в лучшем случае – временной мерой, которая будет заменена на абсолютно официальную администрацию, когда испанские поселения будут в безопасности. Снова и снова они устраивали законодательные и административные атаки на этот институт, которые чиновники встречали вялым неисполнением, а encomenderos – резкими протестами, мрачными предсказаниями о запустении поселений, потере доходов, всеобщем хаосе и несчастьях, а иногда – вооруженным восстанием. Встревоженный такими демонстрациями недовольства, Совет по делам Индий шел на попятную, возвращал encomenderos некоторые их привилегии, уклончиво реагировал на другие привилегии, иногда даже шел на дальнейшие уступки. В то же время королевскую совесть успокаивали все более строгими правилами, направленными против злоупотреблений. Эти повторяющиеся кратковременные колебания королевской политики сбивают историка с толку и были чрезвычайно тревожными для колонистов, но общая тенденция на протяжении всего правления короля была последовательная – определить права encomenderos над их индейцами во все более строгой формулировке. В ходе этого процесса институт encomienda хотя и не был официально упразднен – правительство никогда не было достаточно решительным для этого, – но сильно изменился и утратил во многом свое первоначальное значение. Однако он был пополнен и в конечном счете заменен другими системами эксплуатации, экономически более эффективными, но с точки зрения общества не менее деспотическими.

Encomiendas в Новой Испании, созданные среди многочисленных, сильных и оседлых народов, были гораздо более прибыльными и менее тираническими, чем на островах, но они были не менее отвратительными для Карла V и его советников. Подозрительность, с которой относились к Кортесу при дворе на протяжении всей его активной деятельности, возникла во многом из-за того, что он выделял encomiendas в Новой Испании, не обладая на то соответствующей властью. В 1523 году ему было приказано отменить эти свои дары и больше этого не делать. Он обжаловал этот приказ и отложил его выполнение, объяснив – правдиво, – что без encomiendas завоевание проводить невозможно. Его объяснение подтвердил ряд негодующих петиций от его сторонников. В нескольких указах общего характера, вышедших в Гранаде в 1526 году и уточненных в 1528 и 1529 годах, правительство неохотно уступило: если это необходимо для обращения индейцев в христианскую веру, их можно распределять по encomiendas «как свободных людей». Их нельзя было ограбить, с ними нельзя было дурно обращаться и отдавать внаем третьей стороне. Дань, взимаемая с них, должна была быть разумной, а их труд – оплаченным. Вверенных покровительству феодала индейцев нельзя было использовать на рудниках или заставлять переносить грузы. До завоевания почти все наземные перевозки осуществлялись на человеческих спинах, но испанские чиновники и служители церкви, незнакомые с такой практикой, были потрясены зрелищем идущих мелкими шажками tamemes, удерживающих свои огромные грузы на плечах. Точно так же бывают шокированы европейцы, когда видят, как кули тянут повозки-рикши. Им не нравилось унижение человеческого достоинства, и решение им было известно. Подобно тому как в наши дни рикши могут быть на буксире у велосипедов, так и индейцы-носильщики со временем были заменены на мулов. Что же касается горных работ, то их могли выполнять рабы, либо захваченные при подавлении бунта, либо купленные у индейских вождей или привезенные издалека. Такой тяжкий труд был не для «свободных людей».

Перепалки 1523–1529 годов хорошо иллюстрируют неопределенное положение колонии, которая не могла быть из года в год уверена в своих трудовых ресурсах. Работа с целью получения жалованья для индейцев была новым занятием, изначально непривлекательным. Encomienda была единственным законным средством, с помощью которого отдельные поселенцы могли оказывать давление, чтобы обеспечить себе рабочую силу, необходимую им для построения общества европейского типа. Корона могла – по крайней мере, в теории – упразднить всю систему в любое время одним росчерком пера. Даже тогда, когда encomienda пользовалась поддержкой закона, контроль за трудовым процессом, который он давал, был слишком кратким и непостоянным, чтобы удовлетворять колонистов. Продолжительность существования грантов encomienda никогда не была четко определена. Некоторые острова выделялись в пользование на короткие периоды, три года, и решимость колонистов извлечь из них максимальную пользу за это время была причиной многих случаев безжалостных зверств. Никаких временных рамок при выделении земель Кортесом установлено не было; обычно считалось, что они выделяются пожизненно, и было бы чрезвычайно трудно на практике лишить людей, их получивших, права на владение ими, пока они были живы. Encomenderos неоднократно настоятельно требовали принятия закона, делающего их владения наследуемыми и бессрочными, как mayorazgos – майораты, которые были легализованы в Испании законами Торо и которые быстро завоевали популярность среди тамошних владельцев собственности. Кортес в своих депешах просил о введении бессрочных encomiendas, и, что любопытно, то же самое делали и Сумаррага, который был официальным защитником индейцев в Новой Испании, и епископ Мехико. Оба они правдоподобно доказывали, что бессрочность будет гарантией общественной стабильности и экономического развития и будет стимулировать среди encomenderos чувство отеческой ответственности за своих индейцев. Естественно, этим доводам противились испанские поселенцы, у которых не было encomiendas и которые надеялись, что наступит их очередь их получать, и корона, которая хотела сохранить свой контроль над процессом раздачи encomiendas, даже если она не могла на деле упразднить их.

Когда в 1528 году была создана аудиенция Новой Испании, среди инструкций, полученных ее членами, было проведение переписи индейского населения, которая должна была служить основой для перераспределения encomiendas, чтобы они могли стать передаваемыми по наследству. Эта задача выходила за рамки возможностей колониальной администрации; Нуньо де Гусман и его коллеги были слишком заняты тем, что вили свои собственные гнезда, создавая encomiendas для себя и продолжая травлю Кортеса, чтобы даже пытаться провести эту перепись. К моменту их увольнения и замены новыми судьями в 1530 году политика снова изменилась, в основном в результате сообщений Сумарраги о жестокостях, которым попустительствовал Нуньо. Другая королевская комиссия, заседавшая в Барселоне, заново рассмотрела вопрос об encomiendas и высказалась против них. Вторая аудиенция в 1530 году была проинструктирована соответственно – хотя эти указания не были сделаны достоянием гласности – заняться отзывом encomiendas короной, начиная с новых грантов, недавно выделенных Нуньо де Гусманом, с расчетом постепенно уничтожить этот институт. Индейцы, принадлежавшие короне, и в конечном счете все индейцы должны были быть вверены административной заботе региональных чиновников corregidores – это было первое упоминание таких важных чиновников в законе о местных жителях. Налеты с целью захвата рабов в приграничных районах и намеренные провокации восстаний с целью оправдать порабощение людей должны были быть прекращены.

Новые oidores делали осторожные шаги для выполнения полученных ими инструкций, которые, естественно, провоцировали противодействие и протесты. Так что, как и большинство колониальных чиновников, они в конечном счете пришли к заключению, что их задание безнадежно, и этот проект был снова заброшен. Указания, данные Антонио де Мендосе, который приехал в Новую Испанию в 1535 году в качестве первого вице-короля, ознаменовали возвращение encomienda под покровительство королевской власти, а общая законодательная система в тот год сделала еще одну важную уступку: encomienda могла после смерти ее обладателя быть унаследована второй раз пожизненно при условии, что наследник выполнял или платил кому-нибудь за исполнение воинской обязанности. Сам Мендоса был недвусмысленно уполномочен вверить индейцев покровительству феодалов. Это изменение политики важным образом совпало с основанием Лимы и открытием еще одного богатого и населенного континентального региона для эксплуатации Испанией. Эти уступки были сделаны, очевидно, с целью привлечь больше поселенцев в Индии. Encomiendas распространились на многонаселенных территориях Перу так же быстро, как и в Новой Испании, и этот институт, как казалось его бенефициарам, был наконец принят в их обществе на постоянной основе.

Чтобы император видел ситуацию в таком свете, было в высшей степени маловероятно. Габсбургские настойчивость, упорное цепляние за привилегии и принципы, несомненно, должны были вернуть все к стандартной традиционной политике. События начала 1540-х годов показали, насколько сильно креольское общество уже отличалось от общества метрополии – Испании. Лидеры колонистов не знали движущих сил политики Испании, равно как и испанские государственные деятели не знали реалий жизни в колониях. Колониальный кодекс 1542 года, известный как Новые законы Индий, с его радикальным ограничением привилегий поселенцев, и ужасал, и удивлял тех, против которых он был направлен, так как в Индиях никто никого не предупредил о смене политики. Однако в Испании признаки, указывающие на перемены, накапливались по крайней мере пять лет. Витория, читавший лекции в университете в Саламанке, подвергал волну испанских переселенцев в Индиях уничтожающему анализу. Папа Павел III в 1537 году поддался на уговоры миссионеров-доминиканцев издать несколько булл об Индиях. Из них булла Veritas ipsa представляла собой суровое осуждение рабства в Индиях, Sublimis Deus осуждала как ересь ту точку зрения, что индейцы не наделены разумом и не способны принять христианскую веру. Император действительно возражал на основании Patronato против распространения этих булл в Индиях, но не отрекся от принципов, которые они провозглашали, и Лас Касас и его друзья успели распространить сотни их экземпляров, прежде чем королевский запрет мог возыметь свое действие. Лас Касас сам, всегда будучи в центре полемики и обладая репутацией, которая чрезвычайно укрепилась благодаря успешному выполнению миссии в высокогорной Гватемале, возвратился в Испанию в 1539 году и был одним из специалистов, к которому регулярно обращались за консультациями на протяжении последующих трех лет из Совета по делам Индий, который заседал в Вальядолиде и составлял новый свод законов. Наконец, – и это, наверное, самое важное – сообщения о насилии и анархии, которые последовали за завоеванием Перу, были восприняты императором с сильным беспокойством и убедили его в необходимости разработки всеобъемлющего закона и принятия решительных мер с целью упрочения королевской власти.

Новые законы образовали всесторонний свод законов – первый полный и адекватный кодекс – для управления всеми провинциями Индий. В целом они не были революционными и представляли традиционную политику короны. Большинство их положений должным образом вступило в силу и в конечном счете было включено в Recopilación de Leyes (свод законов). Из 54 статей кодекса 23 касались политики по отношению к местному населению, и из них лишь четыре были по-настоящему спорными – четыре закона, в которых говорилось об encomiendas и рабстве. После многих лет увиливаний и уклонений от прямого ответа сражение между короной и поселенцами по этим важнейшим вопросам теперь должно было вестись серьезно. Статьи 31 и 35 на самом деле отменяли encomienda. Некоторые владения должны были быть аннулированы немедленно, в частности те, которые находились во владении чиновников и юридических лиц, таких как городские советы или монастыри, а также отдельных людей, которые принимали участие в недавних беспорядках в Перу. Эта последняя статья – если ее строго истолковывать – лишила бы собственности почти каждого encomendero в Перу. Все другие encomiendas должны были существовать до смерти их обладателей, а затем перейти к короне. Аналогично на протяжении одного поколения должно было исчезнуть рабство индейцев. Индейские женщины и дети, удерживавшиеся в рабстве, должны были быть освобождены немедленно. Рабы-мужчины, которые стали ими по законной причине, такой как захват в плен во время восстания, должны были оставаться ими, но все остальные должны были быть освобождены, и бремя предоставления доказательств было возложено на рабовладельцев. Ни один индеец ни по какой причине не должен был становиться рабом в будущем.

Время для распространения такого свода законов было особенно неудачным. В Новой Испании система encomienda недавно прошла суровую проверку на организацию обороны. Миштонское восстание 1540–1541 годов, начавшееся среди полупокоренных племен в Халиско, распространилось на всю Новую Испанию и серьезно угрожало правлению там испанцев. Encomenderos обоих королевств были призваны на помощь вместе со своими людьми под личное командование вице-короля. Восстание было подавлено путем ведения тяжелых военных действий в горах, в которых погибло некоторое количество испанцев, включая знаменитого Альварадо[62]. Encomenderos Новой Испании не хотели лишаться наград за храбрость и верность. В Перу распределение encomiendas среди завоевателей едва закончилось. Еще не так давно encomenderos были больше озабочены тем, чтобы перерезать друг другу глотки, нежели войной с индейцами. Но Инка Манко Капак-второй был все еще в бегах. Новая война либо между испанцами, либо против индейских повстанцев могла разразиться в любое время. Мужчины спали, держа под рукой оружие, и могли использовать его против правительства, которое хотело отнять у них их средства к существованию.

Совет по делам Индий по опыту знал, что когда колониальные чиновники получают распоряжение проводить в жизнь непопулярные законодательные акты, они склонны выжидать и находить отговорки для уклонения от исполнения. Чтобы обеспечить проведение в жизнь законов в такой критической ситуации, в 1544 году они отправили специальных эмиссаров в каждый из главных центров, где находились правительства колоний, с полномочиями сместить с занимаемых должностей неподчиняющихся или коррумпированных чиновников. В Новой Испании visitador (инспектор) Тельо де Сандовал имел здравый смысл и проконсультировался с Мендосой, который быстро убедил его в опасности ситуации. Он согласился отложить проведение расследования, и ответы на его вопросы представителей всех классов испанцев, включая миссионерское духовенство, продемонстрировали поразительное единогласие. Повиновение особенно доминиканцев дает яркое впечатление о страхах испанской общины, насчитывавшей всего несколько тысяч человек, окруженной индейцами, которые почти совершенно потеряли страх перед оружием европейцев, набивались до отказа в испанские поселения и реально контролировали большую часть поставок продовольствия колонии. Все истцы сходились на том, что без encomiendas поселенцы разбегутся или умрут с голода. В Перу события развивались по совершенно другому пути. Там не существовало никакой постоянной королевской администрации. Был назначен первый вице-король и создана audiencia Лимы на этот раз с четким приказом претворять в жизнь Новые законы. Слепая приверженность Бласко Нуньеса полученным указаниям, как мы уже видели, спровоцировала вооруженное восстание Гонсало Писарро, в котором был убит сам вице-король. Это было первое крупное открытое восстание испанцев в Новом Свете. Ответ на него мог быть только один: безжалостное подавление и казнь его руководителей. Военное искусство Педро де ла Гаска, а также страхи и раздоры среди восставших сделали это возможным в 1548 году. Тем временем сам факт восстания укрепил решимость короны осуществить свою волю. Вместо того чтобы отозвать свои непопулярные указы ввиду оказанного сопротивления, как это было в предыдущих случаях, Совет по делам Индий стал искать тот минимум уступок, чтобы Новые законы можно было претворить в жизнь, не принося в жертву никакие основные принципы. Результаты были воплощены в ряде указов 1545–1549 годов. Законы о рабстве индейцев должны были остаться и были приведены в исполнение в течение последующих нескольких лет, по крайней мере в Новой Испании и Гватемале. Encomiendas, с другой стороны, снова были разрешены, но с существенной разницей: encomenderos должны были получить право только на подати своих индейцев, которые в то время обычно принимали форму традиционно установленного количества кукурузы, домашней птицы, хлопковых тканей или какао. Им было запрещено требовать от индейцев любой труд или заявлять свои права на какую-либо власть. Таким образом сохранялись главные принципы личной свободы индейцев и непосредственной власти короны над ними, в то время как «старым завоевателям» и их потомкам был обеспечен доход с учетом их прошлых заслуг и нынешней воинской обязанности. Такое положение дел с незначительными изменениями существовало много лет. В пожизненном наследовании encomienda – хотя о нем часто просили – постоянно отказывали. Только в редких и особых случаях делались исключения. Две дочери Монтесумы получили индейские города в бессрочное пользование в качестве encomienda, но титул маркиза у Кортеса был единственной бессрочной наследуемой encomienda, которую когда-либо даровали испанцу в Индиях.

Уступки были сделаны: в Новой Испании третье пожизненное владение encomienda было разрешено в 1555 году, а четвертое – в 1607 году. В Перу правилом было два пожизненных владения encomienda вплоть до 1629 года, когда третье было разрешено в обмен на денежные выплаты. Encomiendas иногда перераспределялись, особенно в Перу, но чаще всего их конфисковывали, и тогда ими управляли corregidores (начальники округов) от имени короны. В 1550-х и 1560-х годах правительства вице-королей прилагали существенные усилия посредством подробных visitas (поездки, инспекции) судей audiencia определить сумму податей, которые должны были платить все индейские города, принадлежавшие хоть короне, хоть отдельным encomenderos. Разнообразные и меняющиеся взносы натурой были заменены на фиксированные ежегодные количества кукурузы или денег, известные индейцам. Таким образом encomenderos стали классом пенсионеров, получающих – теоретически – установленный доход. На деле в результате инфляции и сокращения индейского населения их доходы неуклонно сокращались. К тому же со времен Филиппа IV (р. 1605, правил 1621–1665) они должны были платить большой, хотя и периодический налог media anata. К концу XVI века encomienda перестала быть главным фактором в экономике Индий, а к концу XVII – почти исчезла.

Настаивая на личной свободе индейцев, корона одержала значительную победу. Но, как мы уже видели, эта свобода не означала свободу не работать. Колонии не могли существовать без рабочих рук, и оставалась проблема: как заставить индейцев работать за плату. Во время обсуждения Новых законов произошли два события, которые еще больше, чем когда-либо, обострили эту проблему: обнаружение серебряных жил в Потоси и Сакатекасе, которое сильно повысило спрос на трудовые ресурсы, и катастрофическая эпидемия 1545 года (особенно в Новой Испании), которая сильно сократила эти ресурсы. Один за другим корона запретила привычные методы персонального принуждения к труду; теперь она не могла избежать применения общественного принуждения. Указ от 1549 года требовал, чтобы все неработающие индейцы, будь они данниками короны или encomenderos, предлагали себя для найма на выполнение общественных работ в своих регионах, который должен был происходить «без надоедания или нажима, за исключением самого необходимого, чтобы заставить их работать». Они должны были трудиться на работодателей по своему выбору на протяжении промежутка времени, определенного свободным контрактом, и получать заработную плату согласно шкале, установленной вице-королем или местным губернатором. Как и можно было ожидать, этот наивный указ не возымел большого непосредственного действия и, безусловно, не привлек рабочие руки на рудники. Нужна была более специфическая форма принудительного набора рабочей силы, и такая форма была найдена в системе, известной в Перу (где она была унаследована от инков) как mita, а в Новой Испании – repartimiento. По сути это была барщина. Это не было чем-то новым; ее давно использовали неофициально в каких-либо случаях, чтобы набрать работников из королевских селений на общественные работы, но в конце XVI века ее сделали постоянной, регулярной и всеобщей. Каждый индейский город или деревня через своих вождей должен был посылать определенную часть своего мужского населения на работы на определенное число недель попеременно в течение года. Набранные таким образом работники выделялись местным должностным лицом, известным как juez repartidor, на работы, для которых был разрешен труд по системе repartimiento. Общественные работы на дорогах, мостах, в общественных зданиях, а также в церквах, монастырях и больницах обычно выполнялись в первую очередь. Но добыча серебра считалась трудом на благо общества в рамках repartimiento на усмотрение колониальных властей; repartimientos могли быть разрешены на крупных производствах, таких как производство тканей и сахара, а также в поместьях и для переноски грузов. Жалованье работникам выплачивалось по расценкам, установленным колониальными властями; и, как можно было ожидать, расценки были низкими. Работодатели в привилегированных отраслях, таким образом, получали дешевую и регулярно поставляемую, но постоянно сменяющуюся рабочую силу. Индейцы были вынуждены часть года выполнять чуждую им работу в незнакомой обстановке зачастую далеко от дома; а деревенские жители теряли часть мужчин, которые могли бы трудиться на общинных полях, а тем, которые оставались дома, приходилось работать больше, чтобы прожить и удовлетворить постоянные неумолимые требования податей.

Использование рабочих рук в рамках repartimiento было привилегией, для получения которой в каждом конкретном случае требовалось специальное распоряжение властей. Такие распоряжения могли отдавать вице-короли, главные audiencias или – в Новой Испании Juzgado general de Indios – особый суд упрощенного судопроизводства, созданный после второй крупной эпидемии в 1576 году для того, чтобы заниматься делами индейцев. Обязанность сельских жителей предоставлять рабочие руки определялась теми же властями. Эти нормативы, нечасто пересматриваемые, имели тенденцию превращаться в местные традиции, такие же сложные, как и те, которые в былые времена управляли трудовой повинностью в европейских деревнях. Однако в 1609 году Совет по делам Индий сделал решительную попытку узаконить эти правила, и в том же году законодательство с небольшими изменениями осталось в силе еще приблизительно на двести лет. Количество людей, которое требовалось от каждой деревни в каждом конкретном случае, было ограничено одной седьмой частью мужского населения, а для работы на рудниках – 4 %. Повседневный труд в бригадах не годился для квалифицированного или полуквалифицированного труда на рудниках, и их владельцы были готовы платить сравнительно высокую заработную плату квалифицированным работникам-индейцам. Для тяжелой работы они предпочитали брать рабов-негров, когда им удавалось их достать. Корона поощряла это отчасти для того, чтобы облегчить бремя принудительного труда для индейцев, а отчасти для того, чтобы повысить доходы от ввозной пошлины на рабов. Бригады работников по системе repartimiento, безусловно, использовались на рудниках – рудники Потоси имели особенно зловещую репутацию «пожирателей» mitayos (работники по системе mita), – но только из-за нехватки рабов или свободных работников, получавших заработную плату. Труд по системе repartimiento был запрещен кодексом 1609 года на определенных тяжелых или вредных для здоровья работах: на сахарных заводах, в текстильных мастерских, на добыче жемчуга и работах на ручных насосах для откачивания воды из горных шахт. Эти работы предназначались, очевидно, для рабов или осужденных; хотя в XVII веке ручной насос для откачивания воды из горных шахт часто заменял ворот, приводимый в движение животными или malacate. Наём индейцев в качестве носильщиков, за исключением определенных особых обстоятельств, также был запрещен. К этому времени мулов было достаточно много, чтобы такие правила были разумными, хотя и не обязательно осуществимыми. На практике носильщики продолжали переносить грузы; в некоторых местах они это делают до сих пор. Испанские торговцы часто жаловались, что их индейские конкуренты, не стесненные сентиментальными предрассудками, продолжали нанимать носильщиков и получали благодаря этому несправедливое преимущество, но официальная точка зрения оставалась непоколебимой – против использования свободных людей в качестве вьючных животных. Сельское хозяйство и скотоводство, с другой стороны, считались очень подходящими занятиями для индейцев. Поместья, находившиеся в собственности испанцев в конце XVI века, сильно зависели от рабочих рук repartimiento. Вице-королям была дана полная свобода действий изменять легальные квоты, и, естественно, самый большой спрос на рабочие руки был в периоды проведения сельскохозяйственных работ, когда индейцы должны были работать на своих собственных землях.

Обязанность предоставлять работников была возложена не на отдельных индейцев, а на pueblo (поселок), город или деревню, где они жили. Следует помнить, что принудительный труд был не только экономически удобен для испанских поселенцев; он также считался частью цивилизующего, испанизирующего процесса. Для испанцев цивилизованная жизнь означала жизнь в городах, и насаждение систематической привычки к труду было связано в официальном понимании с созданием должным образом организованного государственного устройства для индейцев. Конечно, многие индейцы до завоевания уже жили в организованных поселениях. В этих поселениях цель колониальной политики состояла в том, чтобы привести городское управление как можно в более близкое соответствие знакомому образцу в испанских городах, заменить традиционную власть вождей, или касиков, которые зачастую были скорее блюстителями священных обрядов, чем политическими лидерами, – городскими советами испанского образца, побуждать эти советы выбирать мировых судей и констеблей, которые должны были отвечать перед местными испанскими губернаторами за сбор податей, организацию работ и поддержание мира. Для тех индейцев – в некоторых регионах их было огромное большинство, – которые жили разрозненно среди своих полей, была разработана более радикальная политика их объединения в городах или деревнях, распланированных с самого начала наподобие испанских. Нищенствующие монахи, как мы уже видели, давно уже придерживались такой политики для облегчения своей миссионерской работы. Во второй половине XVI века, когда их влияние в заселенных регионах ослабло, задачу собрать индейцев в города или деревни подхватили гражданские власти, хотя, конечно, строительство церкви и наличие священника были неотъемлемыми чертами любого нового поселения. В Перу повсеместное переселение разрозненных индейцев осуществлял вице-король Франсиско де Толедо в 1570-х годах. Самая амбициозная «конгрегация» была предпринята в Новой Испании после неоднократных тычков из Мадрида Луисом де Веласко-младшим и графом де Монтеррей в конце XVI – начале XVII века. Этот процесс охватил всю территорию колонизированной Новой Испании, в том числе Халиско. Помимо общеполитических соображений, сокращение численности населения во владениях вице-короля в результате череды эпидемий сделали концентрацию оставшегося в живых населения насущной необходимостью. Существовавшие небольшие города образовывали ядра этих «конгрегаций», в которые вливались люди, перемещенные из близлежащих деревень. Но возникали и совершенно новые деревни, которые в настоящее время являются процветающими общинами – свидетельство тщательности, с которой выбирались места их основания. Некоторые поселения были намеренно организованы – по вполне понятным причинам – вблизи поселков горняков. Переселение, безусловно, привело к огромному подъему в жизни индейцев, которых оно коснулось. Инструкции, данные уполномоченным инспекторам, запрещали им использовать силу при перемещении людей в новые населенные пункты, но большинство индейцев, придерживавшихся консервативных традиций и любивших свою землю, не хотели переезжать добровольно. Единственный рассказ об этом процессе содержится в Monarquía Indiana Торквемады. Торквемада был монахом нищенствующего ордена и недружелюбным свидетелем происходивших процессов. К его свидетельским показаниям, как и рассказу Лас Касаса поколением раньше, следует относиться с осторожностью. Но он, вероятно, был недалек от истины, когда утверждал, что индейцев вынуждали переселяться в новые дома, намеренно разрушая старые.

Надзор за индейскими общинами, старыми и новыми, и задача побуждать их членов перенимать испанские привычки, методы и формы управления были вверены региональным чиновникам, известным как corregidores. Во второй половине XVI века эти чиновники взяли на себя общественные обязанности – не военные, конечно, – которые в первые годы после завоевания были предоставлены encomenderos. Испанские законодатели были склонны предполагать – отчасти некритически, – что чиновники, получающие жалованье, будут всегда более добросовестными и эффективными проводниками королевской воли, чем просто вассалы. В условиях местного управления в Индиях это допущение не всегда соответствовало действительности. Существовали два отдельных типа corregidores. Corregidor испанского города – будь то в Испании или Индиях – был представителем королевской власти, мировым судьей и профессиональным управленцем, обладавшим значительными положением и властью. Обычно это был квалифицированный юрист. Corregidores de Indios, с другой стороны, были непрофессионалами, обычно избираемыми из числа колонистов, которые не имели encomienda или земельных владений и, следовательно, доступного источника доходов. У них не было никакой специальной подготовки для выполнения своих обязанностей. Их назначали на короткий период времени – обычно два или три года и выплачивали им небольшое жалованье, выделяемое из местных податей. Эти люди неизбежно были склонны рассматривать свою должность как личную привилегию и пользовались ею по максимуму, пока длился срок их полномочий. Corregimiento был одним из наименее эффективных и надежных институтов колониального правления. Без должного надзора он мог стать оправданием мелкой местной тирании, более тягостной, чем когда-либо была encomienda. Как мрачно объяснял Торквемада, corregidor грабил, чтобы вернуться в Испанию богачом, а касик грабил, чтобы corregidor помалкивал.

Вся система управления местным населением способствовала злоупотреблениям. Знания о том, как она действовала в Новой Испании, мы получаем главным образом из записей Juzgado general de Indios – суда суммарного производства, в котором заслушивались большинство возникавших споров. Самыми распространенными жалобами были жалобы на требования рабочих рук, выходящие за рамки закона, на corregidores, которые вымогали работников и подати для себя лично, на вождей, которые использовали свою власть, чтобы вымогать взятки или отомстить за обиду, на работодателей, которые удерживали жалованье, отнимали у индейцев их пожитки, чтобы помешать им убежать, или задерживали их на работе сверх разрешенного времени, на вторжение стад домашнего скота и птицы, принадлежавших испанцам, на поля индейцев, на периодические физические наказания. По меркам XVII века Juzgado был замечательным из-за своей доступности для индейцев-просителей и быстроты, с которой он разбирал их жалобы. Но тысячи жалоб так никогда и не дошли до него. В Перу не было Juzgado, и петиции проходили сложную и медленную процедуру audiencias. На всей территории Индий законы, предназначенные для того, чтобы смягчить влияние принудительного труда и защитить признанные интересы индейцев, утратили свою эффективность и силу ввиду недостаточного местного контроля.

Общественные злоупотребления и экономическая расточительность системы принудительного труда были прекрасно известны ответственным чиновникам и Совету Индий. Их терпели отчасти потому, что не было очевидной альтернативы, а отчасти потому, что repartimiento, как и encomienda раньше, считались временным решением проблемы, пока индейское общество не изменится на европейский лад. Для отдельного индейца единственным способом избежать чередующихся принудительных работ по repartimiento и в деревенской общине было принять денежную экономику, переехать в испанскую колонию, надеть европейское платье и стать работником, получающим заработную плату, или, если ему позволяли его ресурсы и квалификация, ремесленником или мелким капиталистом. Это, конечно, было тем, что испанские законодатели считали самым отдаленным и целесообразным исходом.

Глава 10. Обеспечение правопорядка

В XVI–XVII веках испанская корона ввела большой массив законодательных актов, управляющих отношениями между завоевателями и завоеванными в Индиях и утверждающих королевскую власть над теми и другими. Большинство этих законов были тщательно продуманы и носили благожелательный характер. Некоторые указы были образцами просвещения для своего времени. То, что они не полностью претворялись в жизнь, соответствует действительности и было неудивительно. Большинство законов XVI–XVII веков исполнялись не полностью. Однако было бы ошибкой относиться к законам Индий как к простым наставлениям. Они принимались для того, чтобы им подчинялись. Замысловатая и очень дорогостоящая управленческая машина была создана для того, чтобы обеспечить реальное подчинение им. Теперь нужно рассмотреть эффективность этой организации.

Одной из самых поразительных характерных черт испанского колониального правления в этот период была его сильная зависимость от судебных механизмов, процедур и чиновников, имевших юридическое образование. Сама Испания подавала пример в этом отношении. Постепенное развитие централизованной правовой системы было одним из самых важных факторов в объединении Испании. Законы средневековой Испании были взяты отчасти из древних законов готов – Fuero Juzgo, отчасти сформировались благодаря расширению обычного права, а отчасти были взяты из ревностно охраняемых fueros, варьирующих от образцового Fuero Real Альфонсо Мудрого[63] до различных местных fueros, дарующих особые привилегии конкретным местностям и классам людей. Начиная с XIII века гражданское право с его жестокой практикой и авторитарными принципами и церковное право – его церковный аналог – стали все больше и больше накладываться на многочисленные местные законы. Знаменитый свод законов, известный как Siete Partidas (1256–1265), нес на себе заметную печать гражданского права, хотя опирался в основном на местные fueros. Своды законов последующих веков продемонстрировали, что гражданское право постепенно получает распространение, хотя и не без противодействия. Считается, что законы Торо 1505 года знаменуют победу гражданского права в Испании. Постоянство этой победы, особенно в процедурном вопросе и правовой теории, было обеспечено огромным растущим влиянием юридических школ в испанских университетах, которые год за годом выпускали профессиональных юристов, хорошо обученных основам римского права. Однако для развития испанской юриспруденции было характерно то, что более ранние своды законов, особенно Siete Partidas, оставались в силе; в них вносили изменения, но их не заменяли более поздними компиляциями. Более того, привилегированные классы и муниципалитеты упорно цеплялись за свои древние fueros наперекор растущему единовластию в XVI веке. Аналогично и в Индиях: не только особые привилегии были предоставлены отдельным группам людей – семьям Колумба и Кортеса, муниципалитетам, купеческим гильдиям, местным жителям Тласкалы и т. д.; обычаи индейцев в целом, если они не были явно несовместимы с христианством или испанским законодательством, были уважаемы в испанских судах.

XVI век добавил к существующей путанице в законах Испании длинную череду королевских указов (сėdulas), которые были собраны и опубликованы в 1567 году как Nueva Recopilación de Leyes de Espaňa. Этот сборник выдержал девять изданий вплоть до 1774 года. Аналогичный, но независимый процесс затронул и Индии, хотя соответствующий сборник указов, относящихся к Индиям, был опубликован лишь в 1681 году. Recopilaciones составлялись как систематизированные конспекты законов, сформулированных в законодательных актах, но их содержание было очень разнородным, и процесс компиляции не всегда снимал противоречия. В этих сборниках содержались не только указы общего назначения, но и много постановлений ad hoc («к этому», то есть для данного случая), применяемых к конкретным местам и обстоятельствам, а в некоторых случаях рассматривающих совсем тривиальные вопросы. Они дополняли, но не заменяли смесь fueros, норм гражданского права и местных обычаев, которые приводили в исполнение суды. Поэтому на протяжении XVI–XVII веков империей управляли не один, а несколько сводов законов; все они в какой-то степени имели силу и зачастую конфликтовали один с другим.

Толкование этих различных кодексов в Испании находилось в руках многочисленной и могущественной судебной власти, во главе которой стоял король. Из феодальных времен Испания перенесла в век монархической власти понятие отправления правосудия как неотъемлемой функции власти. И хотя король постоянно издавал законы, он в XVI веке все еще считался главным образом судьей, возглавлявшим судей. Даже в Новом Свете, где все было новым и неизведанным, это традиционное отношение сохранилось. Главной задачей власти считалась задача выносить решение в ситуации конфликта интересов, а не обдуманно планировать и строить новое общество. «Самая главная обязанность, которую должен выполнять его величество при управлении новыми землями в Индиях, – так гласит фраза, часто повторяемая в consultas Совета Индий, – полностью обеспечивать правосудие». Администрирование в смысле формирования политики было второстепенным после отправления правосудия. Власть короля была самым непосредственным и характерным образом представлена высшими судами первой инстанции, и при управлении его владениями образованный юрист был его самым доверенным слугой.

Образованный юрист был подходящим и старательным проводником централизованного авторитарного правления. И хотя он не всегда был лишен авантюризма, у него не было чрезмерной фамильной гордости и, как правило, большого стремления к военной славе. Его образование дало ему глубокое уважение к власти и закону и привычку быть очень внимательным к деталям, при этом оно не давало ему быть безрассудным и удерживало от несанкционированных действий. Судья, воплощающий в себе власть монарха, мог завоевать уважение людей, владеющих шпагой, которых возмутила бы такая власть в руках одного из них. «Суды справедливости» Вальядолида, Сьюдад-Реала (позднее Гранады) и Галисии, апелляционные суды, представляющие королевскую власть в своих соответствующих регионах, оказали важную услугу при объединении Испании под рукой католических монархов. Завоевание Индий для юриста представляло собой огромное расширение территории, требующей объединения, и, кроме того, свои специфические проблемы. Необходимо было связующее звено между отеческой королевской властью и завоеванными народами чужеродной культуры, которые считались прямыми подданными короны и были не защищены капитуляциями вроде тех, которые были сделаны в 1492 году в отношении мавров в Гранаде. Эта связь должна быть достаточно крепкой, чтобы выдержать центробежные тенденции алчного и неорганизованного колониального общества. Задача создать такую связь, естественно, была доверена профессиональным судьям.

Совет по делам Индий, который появился между 1511 и 1519 годами как постоянный комитет Совета Кастилии и стал отдельным органом управления в 1524 году, был преимущественно правоохранительным органом. В первое время своего существования состав Совета был непостоянным, как и место, где он заседал: он следовал за перемещениями королевского двора. Но документы первых десяти лет показывают выплату жалованья его председателю, четырем или пяти советникам, секретарю, fiscal (прокурор), relator (докладчик) и привратнику. В первый год, для которого сохранился полный список, председателем Совета был прелат, а 4 из 5 советников были профессиональными юристами. Число советников увеличилось до 9 при Филиппе II (р. 1527, правил 1556–1598), до 12 при его преемнике Филиппе (р. 1578, правил 1598–1621), а в XVII веке часто включало представителей знати и королевских фаворитов без юридического образования; но юристы всегда преобладали. Многие из них были взяты в Совет из «судов справедливости» Вальядолида и Гранады, из alcaldes de corte или из audiencias Индий. Хуан де Соло́рсано – самый выдающийся из испанских колониальных юристов, автор Politica Indiana, был oidor в Лиме, прежде чем вошел в Совет по делам Индий. Совет характерным образом для испанских институтов объединял функции верховного апелляционного суда в важных случаях и функции консультативного совета и руководящего органа для надзора за делами колоний. Подобно тому как в законодательстве отдельные регионы Индий образовали самостоятельные королевства, связанные с Испанией только посредством монарха Кастилии, так и Совет по делам Индий был во многих отношениях отдельным органом управления. У этого общего правила были только два важных исключения: деятельностью инквизиции в Индиях после ее начала в 1570 году руководил Suprema – Верховный совет инквизиции, а Совет по делам Индий не имел над ним власти; и после вступления на престол Филиппа II (1556–1598) управление всеми королевскими доходами и расходами, включая доходы из Индий, было сосредоточено в Совете по финансам. Так что прежде, чем тратить деньги в Индиях, Совет должен был заручиться согласием Совета по финансам, что было причиной споров и проволочек, но, очевидно, полезным этапом для властного и нуждавшегося в деньгах короля. Во всех других отношениях Совет по делам Индий был полностью независим от Совета Кастилии и других королевских советов и был подотчетен только королю.

Организация и порядок работы Совета по делам Индий в первые годы его существования были неформальными и гибкими. Первые официальные руководящие постановления вышли в 1542 году в первых девяти главах Новых законов. В годы правления Филиппа II растущее значение Индий как источника доходов вызвало к деятельности Совета более пристальное внимание монарха. В 1571 году был обнародован более полный и подробный свод законов в результате исследования, проведенного Хуаном де Овандо, входившим в Верховный совет инквизиции. Овандо впоследствии стал его председателем и в течение всего срока своего пребывания на этой должности ввел заметные улучшения в организацию и добился повышения эффективности ее работы, особенно в административной части, отдельной от юридической стороны работы Совета; ведь в то время как Совет в целом заседал, чтобы выслушивать апелляции, административные проблемы, касавшиеся финансов, политики в отношении местного населения, морской обороны и так далее, все больше и больше отдавались на рассмотрение менее крупным и более специализированным комиссиям. Большая ответственность при консультировании короля по вопросам распределения бенефиций и продвижения по службе в Индиях лежала с 1572 года до самой смерти Филиппа II в 1598 году на одном председателе Совета; Овандо и его ближайшие преемники несли ее с большой добросовестностью.

Совет по делам Индий во времена Овандо был по меркам XVI века хорошо информированным органом. Вероятно, сам Овандо во многом нес за это ответственность. Во время своего приезда в 1569–1570 годах он резко критиковал Совет за незнание условий жизни в Америках, и именно после его назначения председателем Совета начали выходить приказы в audiencias и чиновникам за подписью короля с требованием подробной информации об истории, географии, флоре, фауне и населении всех колоний в Индиях. В 1571 году постоянный штат Совета был увеличен за счет назначения cronista mayor (главный летописец), обязанность которого состояла в том, чтобы из ответов на вопросы короля компилировать общее описание Индий. Эта огромная работа так и не была закончена, но многие relaciones (отчеты), которые поступали в Совет Индий в 1570-х и 1580-х годах, сопровождались картами и рисунками и представляли, а для историков до сих пор представляют богатый и всеохватный источник информации. Они были использованы не только Советом, но и в специальных трудах, таких как Historia General («Общая история») Антонио де Эрреры, который был назначен летописцем в 1596 году.

Реформы Овандо вместе с постепенным становлением Мадрида как постоянной административной столицы страны дали Совету по делам Индий возможность, подобно другим королевским советам, создать адекватную организацию секретарей и всеохватывающую систему архивирования. Его архивы сохранились до наших дней как впечатляющие свидетельства постепенного развития своей скрупулезной бюрократической деловитости. Совет собирал информацию жадно, относился с праведным терпением ко всем изображениям, прилагавшимся к ней, бесконечно рассматривал ее на совместных заседаниях и давал королю советы с осторожностью и добросовестностью. Его consultas были по большей части документами, которые могла составить группа опытных профессиональных судей: понятными, взвешенными, тщательно аргументированными суждениями. Они основывались на фактах и прецедентах и обязательно носили консервативный характер. Они редко инициировали действия или даже предлагали позитивную и последовательную политику. Идеи, связанные с конструктивной политикой, обычно возникали в Индиях. Вице-короли и audiencias выступали с предложениями тех или иных действий и добивались через Совет королевской санкции для своих предложений. Совет не был министерством; он был совещательным, а не решающим или управляющим органом. Его члены несли коллективную ответственность за советы, данные королю. Обычно они давали, по их оценке, благоразумные советы. Король принимал решение, а Совет сообщал о его решении властям в Индиях в форме cédulas (постановлений) или других официальных распоряжений. Так, по крайней мере, было в теории. При таком короле, как Филипп II, который давал себе труд прочитать все документы, был достаточно умен, чтобы уловить суть вопроса, и обладал силой воли для принятия решений, эта система работала хорошо. Действительно, она использовала сдерживающую дисциплину, а не вдохновляющее руководство; она скорее не давала хода безрассудному насилию, чем стимулировала творческую инициативу. В империи, полной ожесточенных конфликтующих интересов, сдерживание было разумной политикой. Испанцам в XVI веке было не нужно, чтобы их подгоняли. Но после смерти Филиппа II ограничения стали разочаровывать. Два его преемника (Филипп III, р. 1578, правил 1598–1621; и Филипп IV, р. 1605, правил 1621–1665) были менее умны и обладали меньшим трудолюбием, чем он. В годы их правления система обращения за советом означала бесконечные споры, отсрочки, приостановленные решения. При слабоумном Карле II (р. 1661, правил 1665–1700) принять решение по любому серьезному вопросу стало почти невозможно. Хорошо организованная бюрократическая машина крутилась годами даже при слабом и колеблющемся руководителе; но со временем недостаток решимости в политике начинает проявляться в отсутствии эффективности заведенного порядка. Объем документов, проходивший через Совет по делам Индий, увеличивался год от года, рос и штат чиновников, которые ими занимались. При Филиппе II обстоятельный и усердный контроль со стороны короля поставил разумные границы для этого роста, но при вялом правлении его преемников штат служащих стал разрастаться быстрее, чем развивался бизнес. В 1604 году должность секретаря была разделена надвое: по одному секретарю для каждого вице-королевства. Появились декоративные должности, такие как должность великого канцлера, которая была возрождена в 1624 году как передаваемая по наследству почесть Оливареса. И собственно секретариат, и contaduría (бухгалтерия) раздулись из-за добавления сверхштатных сотрудников. Между смертью Филиппа II и смертью Филиппа IV штаты Совета по делам Индий увеличились втрое. В тот же период промежуток времени, отведенный для ответа на запрос губернатора колонии о получении указаний или распоряжений, приблизительно удвоился.

«Ввиду того, что королевства Кастилии и Индий находятся под одной королевской властью, законы и методы правления одного должны быть приведены в как можно более близкое соответствие с законами и институтами правления в Индиях, должны обеспечивать управление этими королевствами по одному установленному порядку, как Кастилия и Леон, насколько позволяют различия земель и народов». Эта декларация, опубликованная в Recopilación de Leyes, представляла собой, по крайней мере с восшествия на престол Филиппа II, последовательную политику Габсбургской монархии в Новом Свете. Поэтому неудивительно, что многие особенности Совета по делам Индий были воспроизведены в самых характерных колониальных институтах – audiencias. В XVI веке были созданы десять audiencias, которые воплощали королевское правосудие в наиболее важных и населенных провинциях. Они напоминали Совет и отличались от «суда справедливости» в Вальядолиде и Гранаде тем, что они были одновременно и апелляционными судами, и кабинетами министров, обладающими многими политическими и административными полномочиями. Каждый из них был высшим апелляционным судом, подчинявшимся Совету, на своей территории; но на практике степень независимости, которой пользовались audiencias, и сочетание судебной, административной, военной и финансовой власти сильно различались. Две вице-королевские audiencias Мехико и Лимы (после 1535 и 1543 годов соответственно) теоретически осуществляли только судебную власть, а административная и военная власть находилась в каждом королевстве в руках вице-короля, который был губернатором и генерал-капитаном. В спорных случаях вице-король решал, является ли тот или иной конкретный вопрос судебным или административным. Однако, принимая важные политические или административные решения, вице-король должен был советоваться с audiencia; а в период междувластия или продолжительного отсутствия вице-короля audiencia временно осуществляла все его полномочия. Во все времена audiencia могла заслушивать апелляции на действия вице-короля и составлять коллективные жалобы против его администрирования. С другой стороны, вице-король мог пожаловаться короне на поведение любого судьи audiencia, что стимулировало взаимные наговоры, характерные для официальной переписки в Индиях.

В Новой Испании и Перу область апелляционной юрисдикции audiencia совпадала с территорией, непосредственно управляемой вице-королем. Этот порядок иногда воспроизводился в более мелком масштабе в других местах. Например, в Гватемале апелляционная юрисдикция audiencia совпадала с административной властью генерал-капитана. В других районах разделение обязанностей было более сложным. Юрисдикция audiencia могла охватывать несколько административных провинций. В центральной провинции юрист – председатель audiencia также был губернатором, возможно, и генерал-капитаном, тогда как в каждой из удаленных провинций был свой губернатор. Многие годы таков был порядок в audiencias Санто-Доминго и Новой Гранаде (Колумбия). В Чаркасе (Боливия) председатель был губернатором, но должность генерал-капитана находилась в руках вице-короля Перу. В Халиско начиная с 1574 года все было еще более запутано. Председатель был губернатором, но не генерал-капитаном самой Халиско; юрисдикция audiencia охватывала также Новый Бискай, Новый Леон и (позднее) Мехико, но каждая из этих провинций имела своего губернатора, подотчетного – весьма неопределенно – вице-королю, который был генерал-капитаном всей территории. Границы судебной, административной и военной власти были темами постоянных споров и петиций и часто изменялись королевскими указами.

Отправление правосудия, даже если оно не было напрямую связано с административной властью, охватывало очень широкий спектр деятельности. Все колониальные audiencias осуществляли общий надзор за поведением нижестоящих мировых судей в рамках их юрисдикции. Они были уполномочены просматривать материалы обычных расследований пребывания в должности (residencias) уходящих в отставку corregidores и других судей, как требовал закон. Они могли послать специальных уполномоченных (jueces pesquisidores) для проведения таких дополнительных расследований, которые они считали необходимыми. В добавление к своим апелляционным полномочиям они обладали юрисдикцией первой инстанции в случаях, касающихся королевских привилегий, права распределять бенефиции и доходы, и могли инициировать расследование любого случая узурпации королевской власти. Они несли ответственность за укрепление законных границ других юрисдикций, особенно за издание предписаний о recurso de fuerza (ходатайство в суд об истребовании дела из производства церковного суда), чтобы ограничить незаконное расширение церковной юрисдикции. Все законные сборы, взносы, взимаемые церковнослужителями за осуществление различных таинств, подати, уплаченные индейцами, – сумму всего этого должны были определять в audiencias; сумма обложения публиковалась и приводилась в исполнение. Каждая audiencia должна была регулярно собираться на заседания, обсуждать вопросы управления своей территорией и давать рекомендации и в acuerdo de hacienda – совместно с местными чиновниками казначейства обсуждать финансовые вопросы. Наконец, контроль за делами индейцев – там, где он не был передан в руки специальных судов, вроде Juzgado general de Indios, – был вверен особой заботе audiencias.

Карта 6. Испанская империя в Америке в конце XVI века

Как можно было ожидать, организация и руководство судами первой инстанции в колониях были темой постоянного законотворчества. В XVI веке были сделаны несколько попыток свести воедино длинную череду постановлений, самыми важными из которых были законы об Audiencias, изданные в Монсоне в 1563 году. Этот всесторонний свод законов сначала был составлен для руководства audiencia в Кито, основанной в том же году, но постепенно он был распространен на все audiencias, за исключением Мексики и Перу, что было решительной попыткой сохранить единообразие и ограничить рост провинциальных особенностей. Его положения оставались в силе на протяжении многих лет, часто повторялись и в конечном счете были включены в Recopilación de Leyes. Из 311 статей этого кодекса огромное большинство определяет процедурные детали, но некоторые устанавливают правила повседневной жизни для oidores – судей audiencia и показывают этих вельмож как высокообразованных и весьма уважаемых профессионалов, на которых королевская власть возложила особенно большие надежды. Солорсано, вероятно, выразил и официальную точку зрения, и общее мнение, когда заявил, призывая к себе на помощь святого Иеронима, что вице-король, который плохо обращается с судьей, совершает самый тяжкий грех: «Почему я должен относиться к вам с уважением, полагающимся государю, если вы не обращаетесь со мной с уважением, полагающимся сенатору?» Закон предписывал oidores каждой audiencia вести полумонашескую жизнь для проявления беспристрастности. С fiscal, общественным обвинителем, они жили вместе обычно в доме, примыкающем к зданию суда. Им было запрещено не только принимать подарки и денежные вознаграждения, но и владеть землей или индейцами, заниматься торговлей или принимать участие в первопроходческих или колонизационных экспедициях – положение, воскрешающее в памяти первые годы завоевания, когда такие негодяи, как Нуньо де Гусман или Педро Моронес время от времени позорили всю коллегию судей. Присутствие oidores на боях быков и тому подобных публичных развлечениях или даже обмен визитами с соседями могли привести к завязыванию дружеских отношений и извращению правосудия. Им даже было предписано носить определенную одежду. В строгом законе единственным дозволенным им послаблением было посещение религиозных праздников. Те судьи, которые не были заняты на visitas или не были связаны с другими особыми поручениями, должны были заседать по три часа каждое утро и по два часа днем по понедельникам, средам и пятницам; каждую субботу они должны были инспектировать тюрьмы – тюрьмы audiencia и местного муниципалитета. Дневные часы в другие дни были предназначены для заседаний по принятию решений. Каждую неделю один из oidores по очереди должен был быть свободен для выпуска постановлений суда. За такую безотрадную работу oidores ежегодно получали жалованье, которое было гораздо выше, чем жалованье других колониальных чиновников, за исключением вице-королей, значительно выше, чем жалованье, которое получали судьи в Испании, но все же не слишком щедрое по отношению к уровню цен, существовавшему в Индиях.

Поэтому oidores обычно не были богатыми людьми. Они обязательно были – при отсутствии в колониях юридических школ – испанцами с Пиренейского полуострова и по образованию, темпераменту и интересам сильно отличались от обычных поселенцев. Некоторые из них, как можно было ожидать, начали принимать интересы и образ жизни европейцев-колонистов. Большинство чиновников окунулись в каждодневные контакты с людьми, которые путем эксплуатации encomiendas, ранчо и рудников становились богатыми; они неизбежно обретали точки зрения, присущие местным жителям, посвящались в местные дела. Чрезмерно рьяному чиновнику в маленькой общине могли сделать жизнь невыносимой и подвергнуть общественному остракизму; и, наоборот, более гибкий чиновник мог сделать себе состояние. Однако всегда находились oidores, которые сохраняли дух своего образования и придерживались буквы полученных инструкций перед лицом самой жесткой местной оппозиции и непопулярности. В конечном итоге они сформировали самую верную и эффективную ветвь колониальной бюрократической машины.

Администрация и отправление правосудия были тесно переплетены. Нельзя сказать, что испанская колониальная система управления не делала между ними различия; Recopilación de Leyes делает весьма замысловатое различие между cosas de gobierno (вопросы управления) и cosas de justicia (вопросы юстиции). Правда состоит в том, что сверху донизу в колониальной службе одни и те же люди участвовали и в том и в другом. Все судьи несли долю политической ответственности; самые высокопоставленные чиновники-управленцы обладали некоторой судебной властью. Если спускаться по этой шкале ниже, то во многих городских советах старший муниципальный судья в добавление к своей судебной работе председательствовал на рассмотрении вопросов cabildo, а все местные corregidores и alcaldes mayores были одновременно и мировыми судьями, и управленцами, как заведено в наши дни во многих колониальных странах. Единственными важными исключениями в этом общем правиле были финансовые инспекторы. Организация королевской Hacienda (имение, имущество) при Габсбургах была тщательно отделена от общей административной и судебной систем в Индиях.

В XVI веке организация казначейства в Индиях была относительно простой. В каждой столице вице-королевства или провинции имелись свое казначейство и caja real (королевская казна). Казначейство было укомплектовано фининспекторами, у которых хранились несколько ключей от сейфов; обычно их называли просто королевскими служащими – oficiales reales. Старший служащий всегда был казначеем. Ему обычно помогали ревизор и доверенное лицо. Иногда был и четвертый служащий с неопределенным кругом обязанностей, известный как смотритель (veedor), но эта должность исчезла во многих провинциях в конце XVI века. У казначея и ревизора обычно были заместители, которые находились в главных морских портах и горнодобывающих поселениях; в некоторых важных гаванях, таких как Веракрус, в конечном счете тоже появились отделения казначейства и свои собственные cajas.

Руководство налоговой службы было многочисленным и очень различным. Некоторые налоги собирались напрямую чиновниками, в частности они должны были взвешивать и ставить клеймо на все серебряные слитки на рудниках и отбирать королевскую «пятую часть». Другие налоги, такие как alcabala, или налог на продажу, almojarifazgo, взимаемый с импорта, и церковный налог, известный как cruzada, взимались отдельно. Суммы, выплачиваемые крестьянами, – обычно это была фиксированная рента, – выручка от прямых сборов и продажи должностей, деньги от продажи королевскими посредниками податей индейцев в натуральном выражении – вносились в cajas. Служащие казначейства за все отвечали перед бухгалтерией – Contaduría – Совета по делам Индий. Они делали выплаты, которые санкционировала королевская власть, в частности выплаты регулярного денежного содержания служащим, получавшим жалованье, в своих провинциях и организовывали отправку излишков на регулярно курсирующих кораблях в Торговую палату в Севилью.

Организация казначейств в провинциях не отвечала должным требованиям, а число королевских чиновников было слишком мало для того, чтобы выполнять такой огромный объем работы, даже если они всегда были компетентны и честны. Ввиду недостаточного контроля они часто не обладали ни компетентностью, ни честностью. Проведение проверки их счетов и обнаружение их ошибок и растрат было серьезной задачей. В Индиях в XVI веке это было возложено на audiencias. До 1605 года Совет по делам Индий сам был судом последней инстанции по аудиту. Как можно было ожидать, работа по проведению аудита всегда просрочивалась. В случаях, когда в результате сильного давления со стороны короны или ее представителей проводился тщательный аудит, часто обнаруживалась недостача огромных сумм, а многие кражи и жульничества, вероятно, остались незамеченными. В 1605 году корона попыталась усовершенствовать систему бухгалтерского учета, введя в Индиях Tribunales de Cuentas (аудиторские суды) – один в Лиме, один в Мехико и один в Санта-Фе-де-Богота. Каждый такой суд состоял из трех contadores (бухгалтеров). Главная их обязанность состояла в том, чтобы проводить проверки расчетов всех служащих казначейства в их регионах и ежегодно отчитываться перед Советом по делам Индий о состоянии дел в казначействах провинций и мерах, принятых к тому, чтобы исправить ошибки или наказать мошенников. Совместно с audiencias они обладали широкими полномочиями при решении споров по вопросам налогообложения и общественных финансов. Их решения нельзя было подвергнуть пересмотру.

Главными должностными лицами империи в Америке – Новой Испании и Перу соответственно – были два вице-короля. Перу, будучи богаче, по крайней мере ценными металлами, считалась главной, и вице-королей Новой Испании часто переводили с повышением в Перу, куда они брали с собой толпы подчиненных и иждивенцев; но каждый из них был подотчетен непосредственно королю. Вице-короли могли быть юристами, церковнослужителями или – что чаще случалось – представителями военной знати. Полномочия вице-короля были огромны и отражались на его положении. Он был председателем вице-королевской audiencia, хотя и не обладал правом голоса в судебных вопросах, если только он не был юристом по образованию. Он также председательствовал – обычно в лице своего заместителя – в столичном cabildo. Он находился в центре всего, и его жалованье было достаточно щедрым, чтобы он был выше мелкой коррупции. Однако он не имел возможности стать опасно независимым. Короли Испании были полны решимости не допустить повторения финансовых домогательств Колумба или неподчинения законной власти, как было со стороны Гонсало Писарро. Так как никакие выплаты на законном основании не могли быть сделаны из казначейства колонии без предварительной санкции короля, вице-король не мог тратить общественные деньги по своей воле. Не считая незначительных должностей при своем дворе, практически не было должностей, которые он мог распределять; гражданские должности заполнялись в соответствии с установленным порядком, который – по закону – он контролировать не мог. Он был представителем короля в церковных вопросах, но все назначения в епархии и основные церковные приходы осуществлялись в Испании. Он был генерал-капитаном, но за исключением небольшой личной охраны он не имел в своем распоряжении никаких постоянных войск. Он мог собрать армию, чтобы отразить вторжение или подавить восстание, призвав на службу encomenderos и их людей; но чтобы собрать наемные войска, он должен был, по крайней мере в теории, написать в Испанию для предварительного получения санкции. Более того, за ним наблюдали и в какой-то степени его ограничивали судьи audiencia; и подобно всем другим должностным лицам он должен был подчиняться residencia – судебному расследованию своего пребывания в должности в конце срока. На практике власть вице-короля во многом зависела от силы его характера и административного таланта. Мендоса, Веласко, Толедо, Энрикес на протяжении своего пребывания в должности вице-короля пользовались неоспоримой властью и сохраняли доверие короля, Фальсес и Вильяманрике – это только два примера – оказались вовлечены в конфликты по вопросам юрисдикции с audiencias и потерпели унизительное поражение. Если вице-король открыто ссорился с audiencia, он не мог быть уверенным в том, что король поддержит его. Благодаря такой неопределенности и слежке всех за всеми корона поддерживала свою собственную власть.

Король не только назначал должностных лиц высшего ранга в судах и бухгалтериях; надзор короны все больше и больше распространялся на нюансы местного управления. В районах, заселенных индейцами, постепенное возвращение короне encomiendas, как мы уже видели, открыло путь к назначению штатных corregidores, которые должны были контролировать деревенских старост. В испанских общинах корона тоже неуклонно ломала власть «старых конкистадоров» в их собственных опорных пунктах – городах с правами юридического лица. У Габсбургов была хорошая память. Восстание comuneros (городских коммун) внушило Карлу V и его преемникам большое недоверие к привилегиям и притязаниям муниципальных корпораций и местных магнатов, которые зачастую ими управляли. Города в Индиях получали титулы и гербы, дарованные короной, но мало что сверх того. Их полномочия по сбору местных налогов были строго ограничены, их procuradores (адвокатам) было запрещено собираться вместе без королевского разрешения, и любое стремление к согласованным действиям подвергалось резкому неодобрению. Ничему в характере колониальных собраний, или cortes, не было позволено развиваться. В самом начале корона также обеспечила себе контроль за составом городских советов главных городов. Везде, где сначала ежегодно назначаемые regidores год за годом выбирали своих преемников, которых должен был одобрить губернатор, корона стала назначать regidores пожизненно. Многие из тех, кто получил эти местные должности от короны, действительно были «старыми завоевателями» или колонистами, но другие приезжали прямо из Испании с письмами о своем назначении в багаже. Сознавая, какая милость им оказана, и надеясь на дальнейшие милости, они с меньшей долей вероятности становились поборниками независимости местных жителей.

Бюрократическая централизация в обширной и разбросанной по континентам империи с медленными и опасными путями сообщения, естественно, создавала свои собственные проблемы. В Испанских Индиях она была достигнута за счет местной инициативы и скорости действий. Испанские монархи – и на это были некоторые основания – никогда полностью не доверяли своим колониальным чиновникам. Все важные, а также многие не такие важные решения принимались в Испании. На просьбу к Испании прислать указания ответ не мог прийти раньше, чем через год, в самом лучшем случае. Обычно это было два года; и ответ, когда он приходил, мог быть просто требованием большей информации. Система ограничений и противовесов, отчетов, встречных отчетов и комментариев, безусловно, гарантировала, что все стороны будут услышаны, а правительство будет проинформировано; но в равной степени она ухудшала административную эффективность, способствовала бесконечным спорам и приводила к нерешительности и задержкам. В Индиях не существовало юрисдикции, которую нельзя было ограничить, и не было решения, которое нельзя было изменить на прямо противоположное. Апелляции и встречные апелляции могли годами задерживать осуществление необходимых действий до тех пор, пока не забывалась их причина. Даже когда правительство принимало решение и давало твердые указания, привычная формула «подчиняйся, но не приводи в исполнение» могла по-прежнему оправдать промедление, если решение было непопулярным.

Трудности в испанской системе колониального управления возникали не только из-за нерешительности, но и из-за ее размеров и сложности. Высокопоставленные штатные служащие – вице-короли, губернаторы, чиновники казначейства – представляли собой лишь небольшую часть всего корпуса колониальных чиновников. Империя скреплялась цепями документооборота, которые восполняли числом то, чего им не хватало в плане индивидуальной прочности. Централизованной бюрократической системе требовался огромный контингент нотариусов и писцов – escribanos, чтобы заниматься бумажной работой. Каждый суд брал в свой штат одного или более escribanos de cámara – судебных клерков. В управленческий аппарат вице-короля и провинций нанимали escribanos de gobernación – секретарей колоний. В каждом городском совете был свой escribano de cabildo – клерк городского совета, который вел протоколы заседаний, составлял письма и акты, заверял подписи regidores и зачастую бесцеремонно руководил обсуждениями дел. Провинциальные казначейства, монетные дворы, гильдии и торговые палаты – каждое учреждение, которое вело сколько-нибудь существенный объем официального или легального бизнеса, держали на службе escribanos, которые зачастую имели в подчинении немалый штат сотрудников. В неспокойном обществе, в котором губернаторы приходили и уходили, escribanos были воплощением постоянства и заведенного порядка. Их подписи на документах гарантировали короне, что предписанная процедура, административная и юридическая, выполняется. Находясь между своим начальством и обществом, эти клерки часто обладали огромной, хотя и малозаметной властью. Они не получали жалованья. Действительно, король мог взимать в Америке такие налоги, какие ему хотелось, и тратить эти деньги по своему усмотрению, но всего серебра Индий было бы недостаточно, чтобы выплатить жалованье всем этим чиновникам из королевских доходов. Как и в Европе, они получали вознаграждения по официальному тарифу. В крупных поселениях эти вознаграждения вместе с несущественными побочными доходами обеспечивали комфортную жизнь. Более высокие нотариальные должности в Индиях ценились и были желанными назначениями. И наоборот, всегда было чрезвычайно трудно заполнить вакансии нотариальных клерков в маленьких и отсталых поселениях. Поэтому система вознаграждений была дополнительным фактором, способствующим концентрации европейского населения и его активности в крупных городах.

Испанская корона в Индиях обладала огромным спектром прав распределять бенефиции. При таком распределении нужно было соразмерять королевские щедрость и благодарность с целями эффективного управления и максимальным доходом. Среди конкистадоров и их потомков в Индиях не менее, чем в самой Испании, корона сталкивалась с огромным числом нетерпеливых претендентов на должности, большинство из которых основывали свои претензии на своей военной или иной службе, которую исполняли они или их отцы. Конкистадоры и их сыновья, однако, редко имели юридическую или нотариальную подготовку; из них получались посредственные писаки. Поначалу escribanos приходилось набирать в Испании. В годы правления Карла V (р. 1500, правил в 1516–1556 гг. как король Испании Карл I и в 1519–1556 гг. как император Священной Римской империи Карл V, умер в 1558 г.) назначение чиновников, получающих вознаграждения, было во многом передано в Испании в частные руки. Колониальные должности раздавались претендентам при дворе в качестве наград за долгую службу, политически правильное поведение или просто за упорную настойчивость. Особенно члены Совета по делам Индий и королевские секретари часто получали гранты в виде целого ряда должностей. Получатели таких грантов также имели право назначать своих заместителей. На практике это означало, что они продавали лицензии на подаренные им должности пожизненно или на несколько лет людям, которые обещали, что поедут в Индии, будут выполнять необходимую работу и получать мзду. Таким косвенным и случайным образом и набирался штат секретарей колониальных правительств, провинциальных казначейств и апелляционных судов. До Филиппа II не было попыток ввести единообразную систему назначений на должности. Филипп II, менее склонный следовать традициям королевской щедрости, более интересовавшийся установленным порядком управления и лучше понимавший возможности получения доходов с Америк, прочно держал в своих руках назначение на колониальные должности. С некоторым успехом он пытался положить конец практике, когда вместо номинальных чиновников служили их заместители. Там, где его отец отдавал доходные должности в аренду или в частную продажу, Филипп II обычно продавал их непосредственно тем людям, которые должны были исполнять те или иные обязанности.

Иногда говорят, что Филипп II ввел продажу должностей в Индиях. Точнее будет говорить, что он сделал продажу некоторых колониальных должностей монополией короны. В этом смысле его новшества вполне можно назвать не злоупотреблением, а реформой. В годы своего правления самые важные доходные должности в колониях – escribanías, полицейские должности, должности в колониальных монетных дворах и широкий круг муниципальных должностей были выведены из частного или местного ведения и стали предметом продажи от имени короны. Эти должности должны были публично предлагаться на продажу в провинциях, где имелись вакансии. Временные права обычно получал тот, кто предложил за доходную должность самую большую сумму, за исключением тех случаев, когда вице-король в особых случаях мог рекомендовать весьма подходящего претендента, хотя тот и не предложил самую большую сумму. Все титулы должны были быть утверждены короной; от соискателей требовалось отправить в Испанию не только квитанции на покупку, но и свидетельские показания под присягой о своей честности, компетентности и чистоте происхождения, а в случае escribanos – о знании сложностей нотариальных процедур. С точки зрения короля, эта система имела важные преимущества. Она мешала провинциальным губернаторам и вице-королям использовать общественные должности в качестве наград и пенсий своим собственным сподвижникам; и она приносила доход. При условии, что судебные должности были исключены из этой практики (по закону так было всегда), идея продажи не оскорбляла общество, привыкшее считать доходную должность формой собственности.

Административная система, созданная Филиппом II, просуществовала в своей основе полтора века после его смерти в 1598 году. Однако его преемники в XVII веке путем изменений законов и благодаря небрежности их исполнения сильно ослабили королевский контроль за всей этой системой в целом. В 1606 году, предприняв попытку сделать колониальные должности более привлекательными, Филипп III постановил, что от всех подлежащих продаже колониальных должностей можно автоматически отказаться. Это означало, что держатель должности мог уйти с нее в пользу преемника по своему выбору. При каждом таком отказе королевская власть взимала вознаграждение – обычно одну треть от оценочной стоимости должности – и всегда оставляла за собой право утвердить или не утвердить такой переход должности от одного человека к другому. Этот очень важный законодательный акт оказал незамедлительное и сильное действие на административную службу. Естественно, он сделал должности более ценными и более дорогими; с другой стороны, стало легче занять денег, чтобы купить должности. Желающий сделать карьеру чиновника мог занять сумму на покупку должности, предлагая в залог саму должность и связывая себя обязательством отказаться от должности в пользу своего кредитора, если он не выполнит своих обязательств по выплате процентов. Такая договоренность была абсолютно законна. Она привела к возникновению класса спекулянтов, которых можно назвать брокерами должностей; это были люди, которые выступали посредниками в совершении сделок с публичными должностями и выдавали займы желающим покупателям. Некоторые должности передавались от отца к сыну и становились наследными. Это было особенно характерно для муниципальных высокопоставленных лиц и других почетных постов, а в административном секретариате колоний такое наследство было редкостью. В общем, такой отказ был иносказательным обозначением частной продажи. Кандидат на административную карьеру в Индиях обычно покупал младшую должность на взятые взаймы деньги. Если он преуспевал на ниве получения вознаграждений, то через несколько лет он обычно продавал свою должность или сдавал ее как частичную оплату другой должности, более высокой и прибыльной, и так далее, пока он не становился богатым настолько, что мог вложить деньги в земли, или удачливым настолько, чтобы обеспечить себе encomienda или жениться на богатой наследнице.

Во второй половине XVII века система продажи и отказа от должностей распространилась с доходных должностей на более высокие посты, предусматривающие получение жалованья. На это не было законодательной санкции; по меркам XVII века это было злоупотребление и признавалось таковым. И это никогда не получило распространения. Существуют документы о продаже 17 постов губернаторов провинций и 35 возвратах. Места в Совете по делам Индий продавались в двух случаях, и один раз судье audiencia было позволено купить свое назначение. Эти трансакции были не только плохим администрированием; они были плохи с финансовой точки зрения, так как позволяли чиновникам покупать по очень низкой цене наличными фиксированные ежегодные выплаты, взимаемые в счет королевского дохода. Почти все эти случаи имели место в годы правления Карла II (1665–1700) и являются доказательством финансовой безысходности того времени, которую не могли ослабить доходы, поступавшие из Индий.

Система назначений на должности путем их публичных продаж и их оплаты в виде побочных доходов пережила XVII век. Она была изменена, урезана и реформирована в XVIII веке, но просуществовала по крайней мере отчасти до 1812 года. Она была широко принята и почти не подвергалась критике. Великий правовед Соло́рсано сравнил ее с понижением качества чеканки монет, что было позволительно по закону, печально с политической точки зрения, но неизбежно. Это была неотъемлемая черта старой колониальной системы, и исследователя этой системы она наводит на определенные общие размышления.

Корона, захватив контроль за назначениями на должности в колониях в XVI веке, во многом утратила этот контроль в XVII веке. Большинство должностей переходили из рук в руки – от головы к голове, выражаясь по-испански – и должны были быть утверждены королем, что становилось все более и более формальным.

Огромное большинство колониальных чиновников начинали свою карьеру с тяжелого долгового бремени. Они не просто подвергались искушениям, они были почти вынуждены вымогать незаконные вознаграждения, брать взятки или растрачивать деньги из королевской казны, чтобы не только прожить, но и иметь возможность выплачивать ссудные проценты. Было трудно точно провести разграничительную черту между дополнительными доходами и взятками, но взяточничество в XVII веке в той или иной форме было почти повсеместным. Бесстыдная открытость продажи должностей, публично принятая шкала ставок соответствовали открытости коррупции и цинично признаваемой шкале взяток; эти два явления, вероятно, были связаны между собой.

Коррупция существовала бы независимо от того, продавались должности или нет. Более прямым следствием системы их продажи было умножение должностей. Начиная с правления Филиппа II (1556–1598) корона постоянно создавала должности не с какой иной целью, кроме как для их продажи. Это не имело большого значения, когда должности были просто почетными постами. Это стало невыносимым положением вещей, когда корона создала новые доходные должности, а затем путем принятия законов и усложнения процедуры вынудила общество брать на работу чиновников, назначенных таким образом. Такая система была обречена на провал с финансовой точки зрения, когда корона, чтобы достать наличные деньги, предложила на продажу дополнительные должности с окладами. Растущее бремя бюрократии можно было отчасти приписать растущей практике продажи должностей, и реальный доход короны в виде наличных денег из этого источника в конечном счете едва ли стоил затраченных усилий. Он не мог сравниться по значимости с главными налогами – налогом на серебро, налогом с продаж, податями местного населения, таможенными пошлинами.

С другой стороны, эта система имела свои преимущества. Она препятствовала семейственности среди высокопоставленных чиновников; и это было одной из причин, по которой Филипп II ее поощрял. Она давала возможность сделать служебную карьеру людям, проживавшим в Индиях. Ограничение этой системы в XVIII веке закрыло этот путь многим креолам, и, как часто случалось в колониях, эта реформа была менее популярной, чем злоупотребления. Она стимулировала иммигрантов селиться в Индиях и была важным источником капитала для экономического развития колоний. Многие процветающие поместья, особенно в Мексике, появились на доходы от государственных должностей.

Несмотря на все злоупотребления, работа административного секретариата в колониях на протяжении XVII века демонстрировала поразительное единообразие. Колеса машины продолжали вертеться почти по инерции. Эти бюрократы, передававшие свои должности один другому путем продажи по частному соглашению, были – многие из них – выпускниками университетов и юридических факультетов Испании или Испанской Америки. Возможно, они были алчными и – в признанных пределах – коррумпированными, но у них были esprit de corps (кастовый дух), воспитание, уважение к прецеденту, гордость за свою профессию, которые помогли им преодолеть дрянную нищенскую систему, которая назначила их на должности. Испанская империя в XVII веке страдала от нехватки ресурсов и нетвердого руководства из центра. Ее административное производство было сутяжническим, сложным и медленным; но при таких ее недостатках по меркам того времени чиновники хорошо служили своему правительству, которое имело регулярно поставляемую подробную и точную информацию. В немногих случаях, когда ему удавалось принять решение и отдать определенный приказ, этот приказ обычно исполнялся вовремя пусть даже за счет огромной настойчивости и усилий. Такая степень централизованного контроля покупалась дорогой ценой. Административные издержки поглощали все большую часть доходов из Индий. Для отдельного гражданина временные и денежные затраты даже на самый простой официальный бизнес были таковы, что делали его почти недоступным. В конце этого века вся жизнь империи оказалась в опасности удушения не только из-за внешних врагов, терзающих ее торговлю и наносящих удары по ее коммуникациям, но и из-за множества внутренних паразитов, покушающихся на средства к существованию ее населения.

Часть третья. Цена Империи

Глава 11. Демографическая катастрофа

В каждой провинции Индий за вторжением европейцев последовало резкое сокращение численности местного населения. На Больших Антильских островах это сокращение началось вскоре после вторжения и было отчетливо заметно испанским наблюдателям приблизительно через десять лет после появления первых поселений. Летописцы-миссионеры приписывали высокую смертность индейцев жестокому обращению с ними и чрезмерному труду. Они надеялись, что законы и более строгий королевский контроль остановят этот спад. И миссионеры, и чиновники были потрясены тем, что они называли физической слабостью народа таино. Они полагали, что более крепкая раса будет лучше переносить труд на полях и мытье золота, и по этой причине поддерживали ввоз сюда африканских рабов, чтобы ослабить бремя местного населения. Их надежды постигло разочарование. Через век индейское население крупных островов вымерло.

На материке конкистадоры нашли, по всей вероятности, более крепкие народы. Кортес и его сподвижники были сильно впечатлены воинской доблестью ацтеков и их данников и удивительной выносливостью индейских гонцов, доставляющих сообщения между побережьем и столицей. В регионе, который стал Новой Испанией, – приблизительно это территория между перешейком Теуантепек и границей с чичимеками, проходившей по провисшей кривой от устья реки Пануко (на побережье Мексиканского залива) до Кульякана (близ побережья Тихого океана), – его обитатели во время завоевания образовали сложные оседлые строго регламентированные общества, сильно отличавшиеся от маленьких первобытных групп индейцев, населявших острова. Для захватчиков население казалось не только крепким физически и хорошо организованным, но и очень многочисленным. Во всех первых отчетах испанцев подчеркиваются размеры городов и их близость друг к другу, особенно на берегах озера Тескоко, толпы народа на рынках, потоки прохожих на тротуарах, огромные флотилии каноэ на озере. Приозерные города со своими плодородными chinampas и доходами от обильных податей действительно были исключением; но и сельская местность тоже была хорошо заселена. Индейские крестьяне питались просто и однообразно; их пищей была главным образом кукуруза; у них не было крупных домашних животных, и они ели очень мало мяса. Кукуруза – высокоурожайная культура, и при таком питании два или три акра[64] хорошей земли могли прокормить среднюю семью. Более того, методы интенсивного мотыжного земледелия давали возможность возделывать окраинные земли, которые при более развитых орудиях труда были бы непригодными для использования. Большая часть пригодной для возделывания земли была реально распахана. Практически на всей территории региона, за исключением районов, расположенных слишком высоко в горах, с каменистой почвой и слишком крутыми склонами даже для мотыжного земледелия, все факты указывают на чрезвычайно высокую плотность сельского населения, более высокую на самом деле, чем во многих местах в наши дни. У крестьян был низкий уровень жизни не только из-за большой востребованности земель у населения, но и из-за выплаты податей своей местной знати и тройственному союзу ацтеков, которые отнимали у них большую часть их излишков продуктов питания и почти все произведенные ими ценные товары, такие как хлопковые ткани и какао. В последние несколько десятилетий перед завоеванием население, вероятно, имело тенденцию к росту, несмотря на низкий уровень жизни и убыль людей ввиду войн и человеческих жертвоприношений. Эти сдерживающие факторы были очень существенными. Войны велись регулярно не только для обретения земель, рабов и дани, но и захвата пленных для жертвоприношений. Крупные праздники часто требовали тысяч жертв. В то время людей было много, и человеческая жизнь ценилась невысоко, как и человеческий труд. Посредством скрупулезно организованного общинного и барщинного труда без помощи тягловых животных или механических приспособлений индейские общества выполняли поразительный объем фундаментального строительства, включая ирригационные системы, постройки для контроля паводков, акведуки и дамбы, а также сложные и грандиозные общественные здания.

Здесь было то, что искали конкистадоры: не только земля, пища и золото, но и явно неистощимый запас покладистых работников. В первые годы поселения испанцы, захватив главные центры управления, завладели и всей местной системой податей и общественных работ. Почти сразу же они начали изменять эту систему отчасти потому, что их розданные encomiendas не всегда совпадали с политическими или податными группировками, существовавшими до завоевания, а отчасти потому, что некоторые формы податей, существовавшие до завоевания, – накидки из перьев, например, – их не интересовали. Однако в целом благодаря политике и в силу обстоятельств они требовали приблизительно те же подати и услуги, которыми раньше пользовались тройственный союз ацтеков и индейская знать, а многие из ее представителей на самом деле по-прежнему ими пользовались. Испанцы провозгласили политику требовать немного меньше, чем позволял прецедент, чтобы примирить индейцев со своей властью, и ввели в практику заключать как можно более выгодные сделки с индейскими вождями. Подобно своим предшественникам, они были великими строителями и, подобно им же, привыкли к чрезвычайно расточительному использованию рабочей силы; однако резервы населения, из которых черпались рабочие руки, казались безграничными. Освобожденное от утечки человеческих жизней на жертвоприношения, да и от постоянных войн, когда факт завоевания был принят, индейское население, и так уже огромное, могло бы и увеличиться. Вместо этого, как это случилось на островах, оно начало быстро сокращаться.

Факт того, что стало труднее достать работников, а оброчное население в некоторых регионах стало сокращаться, начал мелькать в официальных отчетах и записях миссионеров, таких как Мотолиниа, в 1530-х годах. Позже жалобы на это стали все более частыми и серьезными на протяжении всего XVI века. Большинство современных историков от Робертсона и Рейнала и почти до настоящего времени преуменьшали эти жалобы. Для историков XVIII и XIX веков оценки численности населения в первых испанских отчетах были просто невероятными. Считалось, что конкистадоры и первые миссионеры преувеличивали численность населения до завоевания либо по простодушию, либо по небрежности, либо специально с целью преувеличить свои собственные достижения при завоевании и обращении индейцев в христиан. Позднее миссионеры преувеличивали сокращение населения, чтобы добиться принятия закона о защите своих подопечных индейцев. Encomenderos и работодатели преувеличивали свои трудности при привлечении рабочих рук, чтобы добиться больших уступок. Однако за последние пятнадцать лет тщательный анализ объема податей и числа прихожан по приходам, вне всяких сомнений, показал, что отчеты XVI века в общих чертах соответствовали действительности. Поразительно большое население во время завоевания понесло катастрофический урон в течение века. В начале XVII века индейское население составляло, вероятно, менее одной десятой от той его численности, которая была сто лет до этого.

Население Новой Испании до завоевания насчитывало, по приблизительным, но достоверным оценкам, 25 миллионов человек. В 1532 году, когда вторая audiencia пыталась систематизировать оценки податей и ограничить encomiendas, оно, вероятно, сократилось приблизительно до 17 миллионов человек. Такое большое сокращение не могло быть вызвано просто дурным обращением и чрезмерными трудовыми нагрузками, хотя эти причины были достаточно широко распространены, особенно при лихорадочном восстановлении города Мехико. Количество испанцев тогда было невелико, а их расселение по стране – неравномерным. Большинство из них поселились в высокогорных районах, особенно в центральной долине, Мехико или его окрестностях. В прибрежных низменностях испанских поселенцев было гораздо меньше. Многие регионы, даже плодородные с большим индейским населением, были едва затронуты испанской колонизацией. Степень сокращения численности индейского населения, как и можно было ожидать, сильно варьировала в различных регионах. Сокращение было гораздо более существенным в прибрежных низменностях, чем на высокогорных плато. На побережье и Мексиканского залива, и Тихого океана, по имеющимся данным, оно сократилось приблизительно наполовину между 1519 и 1532 годами. Даже в тех регионах, где еще не было постоянных испанских поселений и люди не вывозились на принудительные работы, население уменьшалось. Так что сокращение не имело явного и непосредственного отношения к масштабам деятельности испанцев. Оно было вызвано главным образом эпидемией заразных заболеваний, привезенных на материк завоевателями, к которым у местных жителей не было иммунитета. Оспа пришла в Мехико вместе с армией Кортеса и стала причиной многих смертей в городе в начале 1520-х годов. Исключительно высокая смертность на побережье могла быть вызвана малярией или желтой лихорадкой, привезенной из Европы и распространенной местными насекомыми. О точном характере смертоносных факторов можно только догадываться. Наверняка известно одно: они действовали с нарастающей интенсивностью на протяжении всего века.