Завоевания в Центральной и Южной Америке XV—XIX веков. Под властью испанской короны

Прогрессирующее сокращение численности индейского населения привело к тому, что пограничные по плодородию земли были покинуты, а большая часть даже сравнительно плодородных земель оставалась невозделанной. Возникшая пустота была заполнена животными на выпасе, главным образом крупным рогатым скотом в низменностях и долинах, овцами в высокогорье, лошадьми, мулами и козами почти повсеместно. Эти домашние животные были завезены сюда испанцами и были чужеродными в Америках. Ввоз домашнего скота был особенно массовым в 1530-х годах. Будучи завезенными, домашние животные необыкновенно размножились на земле, на которой никогда никто не пасся. Они внесли разнообразие в экономику Новой Испании и вызвали революцию в использовании земли. В некоторой степени индейцы участвовали в этой революции. Помимо тех из них, которые работали пастухами у испанских хозяев, некоторые богатые индейцы и общины, особенно среди привилегированных предпринимателей Тласкалы, имели свои собственные стада овец. Здесь уже упоминались индейцы – погонщики мулов; и, вероятно, хотя о них и не было ничего написано, козы, пасущиеся на заднем дворе, не были чем-то необычным даже в 1530-х годах. С другой стороны, очень немногие индейцы занимались разведением скота на ранчо. Возможно, их останавливали неприязнь и даже страх перед крупными незнакомыми животными. Однако более вероятно, что они не занимались скотоводством из-за трудностей при получении права собственности на достаточно большие пастбища, чтобы это занятие было выгодным.

Пастбищное скотоводство дало новые товары и услуги, которые стали в ограниченной степени доступны индейцам. Использование вьючных животных все больше и больше вытесняло нерациональный спрос на людей-носильщиков по мере того, как депопуляция сокращала резервы носильщиков. Для тех, кто завел овец и коз, баранина и козлятина стала новым источником белка в режиме питания, до той поры почти постном. (В этой связи любопытно то, что, хотя индейцы до завоевания полагались главным образом на рыбу при получении животных белков, их ассортимент приспособлений для рыбной ловли – сети, ловушки, запруды, крючки, копья и так далее – был очень ограничен, и им не хватало изобретательности. Иберийские народы на протяжении многих веков владели замечательным набором таких приспособлений. Ловкость индейцев при рыбной ловле и ловле в силки chichicuilotes – птиц, живущих по берегам озера, сильно возросла в результате контактов с европейцами.) Говядина – главный продукт в испанском сообществе – была продуктом, который индейцы потребляли мало, за исключением тех мест, где они могли позволить себе купить ее или – что бывало чаще – ухитриться украсть. Испанские скотоводы на северной границе иногда жаловались на нелегальный забой скота «дикими» индейцами. Молоко не было важным продуктом. Индейцы либо не любили его, либо не могли его достать[65]. Тощие козы, пасущиеся на заднем дворе, и полудикий, пасущийся в кустарнике крупный рогатый скот не могли дать многого. Более важным, чем смена режима питания, было изменение одежды. Начиная с 1530-х годов было построено много шерстяных фабрик; владельцами некоторых из них были индейцы, но большинства – испанцы. В высокогорье шерстяные плащи или одеяла – предшественники современного scrape – вскоре начали заменять традиционные manta (плащ), которые ткали из хлопка или другого растительного волокна. Хлопчатобумажная ткань была главным пунктом во многих оброчных списках во времена завоевания. Во второй половине века, когда оброк был заменен на денежные выплаты, эта форма налогообложения стала исчезать. Земельные площади, засаженные хлопком, в более теплых регионах страны увеличивались постепенно.

В колонизированной Новой Испании за сто лет между 1520 и 1620 годами правительство вице-королей официально выделило в общей сложности более 17 тысяч квадратных миль (44 тыс. кв. км) земель на estancias (фермы) для скота – почти все испанцам – и более 12 тысяч квадратных миль (31 тыс. кв. км) на овечьи фермы – часть индейцам, но большую часть испанцам. Вдобавок по крайней мере 2 тысячи квадратных миль (около 5180 кв. км) земель были выделены испанцам под пашню для производства либо таких зерновых, как пшеница, для потребления испанцами, либо фуража для домашнего скота. Так что гораздо больше 30 тысяч квадратных миль (около 78 тыс. кв. км) земли были официально предназначены для нового использования. Большую часть этой огромной площади во время завоевания обрабатывали индейцы; впоследствии она у них была либо отнята, либо – что скорее всего – освобождена ввиду уменьшения их численности. В течение XVI века произошла большая аграрная революция – массовая замена человеческого населения животными. Разрушительное воздействие этой революции на традиционное сельское хозяйство индейцев было на самом деле гораздо больше, чем дают понять цифры, так как стада паслись на гораздо больших по площади пастбищах, чем официально выделенные земли. Скотоводческая estancia представляла собой в теории квадратный участок земли, каждая сторона которого была длиной в одну кастильскую лигу – около 2,6 мили (4,2 км), значит, его площадь составляла 6,76 квадратной мили (17,5 кв. км). На этом участке человек, его получивший, имел право – то есть должен был – пасти 509 голов скота, то есть 74 головы скота на одну квадратную милю (около 2,6 кв. км). Соответствующая цифра для овец составляла 666 голов на квадратную милю, что даже для животных, пасущихся в кустах, означало сильное переедание. Каждая estancia должна была находиться на расстоянии одной лиги от своих ближайших соседей и от любой индейской деревни. Таким образом, она должна была быть окружена полосой пустой земли. Большое количество ввезенных животных и их быстрое естественное размножение делали эти территориальные «подушки» недостаточными. Площадь реальных пастбищ скота испанцев была, вероятно, в два или три раза больше, чем та, которая была включена в официальные гранты. Животные свободно бродили по этим полосам и забредали на засеянные поля индейцев, находящиеся за их пределами. В испанской практике такой ничем не ограниченный выпас животных в определенное время года был привычным и необходимым. В Испании по закону большая часть пахотных земель была открыта для выпаса скота после сбора урожая. В Новой Испании было введено это же правило. Но на практике обширные, полудикие, беспризорные стада на неогороженном пространстве могли вторгаться на обработанные земли в любое время года. Индейцы постоянно жаловались в суды на причиненный ущерб их посадкам. И Juzgado general, и audiencias издали много постановлений, запрещающих такие вторжения и обеспечивающих возмещение ущерба, но зачастую не было возможности их выполнять. Изгороди из кактусов, в настоящее время характерные для мексиканского сельского пейзажа, были запоздалой и недостаточной защитой от опустошительного вторжения. Многие индейские общины, видя, что их урожай раз за разом вытаптывается огромными стадами пасущихся животных, в отчаянии переставали возделывать эту землю.

На фоне этого уничтожения легче понять причины сокращения численности населения Новой Испании. К неуклонному истощению, вызванному подтачивающими здоровье болезнями и недоеданием, прибавились тяжелые и безвозвратные потери, вызванные крупными эпидемиями. Одна такая эпидемия опустошила всю Новую Испанию в 1545–1546 годах, в то время как колония по-прежнему была в состоянии неопределенности в отношении будущего системы encomienda. Невозможно с уверенностью сказать, какая именно это была болезнь, равно как и точно оценить процент смертности, но сообщения, достигшие Испании, настолько встревожили правительство, что принц Филипп (будущий Филипп II) в отсутствие императора Карла V приказал провести тщательную инспекцию всей колонии и отчетов об оброчном населении и ресурсов каждой индейской общины с ясным намерением заново провести оценку податей и услуг. Большое число visitas пришлось на 1548 год или приблизительно это время. Сохранившийся краткий обзор отчетов – Suma de Visitas охватывает около половины территории Новой Испании. Из содержащейся в нем информации и других источников недавно была проведена тщательная калькуляция всего населения индейцев Новой Испании в 1548 году. Эта цифра составила 6 миллионов 300 тысяч человек.

Убывающее индейское население должно было содержать своими податями и трудом и свою собственную знать, и растущее испанское население. К середине века убыль населения достигла точки, когда взыскание податей и принудительных работ стало вызывать серьезные трудности для оставшихся индейцев. Испанцы же начали ощущать на самом деле не трудности, а некоторое неудобство из-за нехватки рабочих рук. К тому же им были нужны дополнительные работники для развития недавно открытых серебряных месторождений. Широкие реформы системы податей, проведенные в 1550-х годах, должны были главным образом снять трудности, но также и увеличить доходы или по крайней мере помешать их сокращению благодаря более рациональному и систематическому налогообложению. Вместо того чтобы взимать подати с каждой общины как некую общую сумму, выплачиваемую по традиции или на основе сделки с encomendero, теперь подати стали рассчитывать на основе реального числа глав домохозяйств, и теперь они выражались в количестве кукурузы, или денег, или и того и другого: столько-то серебряных реалов, столько-то кукурузы от каждого индейца, выплачивающего подати и живущего в городе. В результате объем податей должен был автоматически сократиться там, где убыль населения могла быть доказана, к удовлетворению официального инспектора. С другой стороны, большие классы людей, которые раньше были освобождены от уплаты податей, теперь были включены в ряды тех, кто подлежал налогообложению, и такие привилегированные группы, как тлашкаланцы, утратили свои привилегии. Что касается труда, то encomenderos было запрещено требовать работников вместо податей; индейцев побуждали заниматься трудом за жалованье; и, как мы уже видели, начало было положено путем систематической организации общественных работ по repartimiento. Поощрялся ввоз рабов-негров, и они в немалом количестве действительно работали в испанских хозяйствах, на рудниках и в порту Веракруса. Эти меры, возможно, несколько облегчили или, по крайней мере, распределили бремя на всех индейцев, но они не остановили сокращение численности их населения. Потребность в получении подробной информации о населении и ресурсах Индий была характерна для правления Филиппа II. Сохранившиеся до наших дней оценки, отчеты – relaciones 1560-х и 1570-х годов гораздо полнее и точнее, чем любые документы более ранних лет, и по ним с определенной степенью точности можно проследить динамику численности населения. К 1568 году индейское население в Новой Испании составляло, вероятно, менее трех миллионов человек. В 1576–1579 годах другая крупная эпидемия, возможно оспы, пронеслась по всей колонии. Все современные отчеты сходятся на том, что смертность от этой «кары Божьей» была выше, чем в 1545–1546 годах. Индейское население в 1580 году по оценкам составляло около 1 миллиона 900 тысяч человек. Более того, эпидемия 1576–1579 годов развеяла одну оптимистическую иллюзию в отношении труда в тропиках: смертность среди негров была по крайней мере так же высока, как и среди индейцев.

В последние десятилетия XVI века испанское население Новой Испании начало впервые испытывать серьезные трудности, по крайней мере по контрасту с легко получаемым изобилием предыдущих лет. Строительство церквей и других общественных зданий замедлилось, а в некоторых районах прекратилось. Становилось все труднее набирать рабочих на рудники и в поместья, а заработки свободных работников резко взлетели. Снабжение продовольствием городов все больше стало зависеть от непредвиденных обстоятельств, а цены на продукты питания тоже достигли неслыханных высот. Правда, все пахотные земли к этому времени уже были под контролем испанцев, а продуктивность индейских хозяйств, вероятно, возросла, так как крестьяне по мере сокращения их численности уходили с менее плодородных земель и возделывали только самые лучшие. Они также переняли у европейцев некоторые технические приспособления для экономии труда и повышения его производительности. Например, широкое применение нашел arado – простой бесколесный андалусийский плуг. Эти улучшения, однако, были лишь некоторой компенсацией постоянно уменьшающегося трудоспособного населения.

Напрямую пострадало снабжение кукурузой, овощами, фруктами, рыбой, дичью, дровами, травой и соломой, так как все эти товары почти полностью производили индейцы и привозили в города либо на продажу, либо в качестве податей. При этом говядина, баранина и пшеница – традиционные продукты питания испанцев в Новой Испании – тоже стали дефицитными. Чрезмерное стравливание пастбищ скотом было вероятной причиной нехватки мяса; испанцы страдали от расточительства своих предков. Крупный рогатый скот и овцы (особенно овцы) в тех местах, где их выпас не контролируется, имеют тенденцию размножаться до границ возможного существования, а затем уничтожать средства своего существования. В высокогорной Новой Испании наиболее годные в пищу травы и растения со съедобными семенами, такие как мескитовое дерево, начали исчезать из мест, где паслись овцы, а вместо них стали появляться пальмы сабаль и колючие груши. Ежегодное выжигание овечьих пастбищ и выпас коз уничтожали лесной и кустовой покров и мешали его обновлению. Чрезмерное стравливание пастбищ и выжигание, вместе взятые, в краю с долгими засушливыми периодами и проливными летними дождями приводили к эрозии почв, заилению рек и озер, затапливанию долин, распространению полупустынных бесплодных земель. Естественно, поголовье животных вблизи городов по мере деградации пастбищ начало сокращаться. Законы, принятые вице-королем в 1590-х годах, регулирующие выпас скота и запрещающие забой самок, вышли слишком поздно, и их невозможно было привести в исполнение. Большие стада стали двигаться на север к обширным новым пастбищам в стране чичимеков, где они находились слишком далеко от городов, чтобы служить источником продуктов питания, и где главная прибыль шла от продажи шкур и сала.

Вице-королевская и муниципальные власти пытались решить продовольственный вопрос и регулировать высокие цены, применяя традиционные меры XVI века – фиксирование цен, запрет на монополию, разрешение продаж всех продуктов питания только на рынках, создание государственных зернохранилищ, которые скупали большие количества зерна и продавали его по установленным ценам во время его острой нехватки. Эти alhóndigas впервые были организованы Энрикесом в качестве чрезвычайной меры в 1578, чумном году, но вскоре они стали характерной особенностью города Мехико и других больших городов. В 1579 году эта система была дополнена законом, требовавшим, чтобы все encomenderos продавали треть полученной ими в качестве оброка кукурузы в alhóndigas опять-таки по фиксированной цене. В 1590-х годах были предприняты усилия принудить индейские деревни выплачивать бо́льшую долю своих податей натуральными продуктами и производить больше животных продуктов питания, особенно мяса птицы. Но этот закон мало что изменил в этой области, отчасти из-за сложностей управления, а отчасти из-за пассивного сопротивления индейцев этому новому бремени.

Официальной мерой борьбы с растущей нехваткой рабочих рук была система нормирования труда. Пока рабочих рук было в избытке, их можно было получить в индейских городах тогда и там, когда и где они были нужны. Многонаселенные города не испытывали больших трудностей при предоставлении даже в короткие сроки нескольких сотен мужчин для выполнения какого-то конкретного задания. После 1576 года, как мы уже видели, система repartimiento перестала быть повседневной практикой, благодаря которой любой высокопоставленный испанец мог обеспечить себе, по крайней мере временно, рабочую силу властью местных чиновников, и стала жесткой, высокоорганизованной системой периодического набора людей на работы. Некоторая часть взрослого мужского населения по очереди призывалась на работы для испанских работодателей. Эта часть варьировала в зависимости от вида сельскохозяйственных работ в соответствии с временем года, что было зафиксировано в законе. Реальное количество людей, требовавшихся каждую неделю от каждого города, вычислялось на основе переписей населения, проводившихся достаточно часто с целью обложения оброком. Работники repartimiento могли быть использованы только тем работодателем, которому они были официально выделены, и только для выполнения специально утвержденных работ. После 1580 г. такие работники редко выделялись для церквей или для частного строительства. Отчасти по этой причине было осуществлено сравнительно небольшое количество строительных проектов и таких проектов, на выполнение которых требовалось много лет, что было резким контрастом по сравнению с более ранним периодом. Единственным исключением из этого правила в Новой Испании в XVII веке было крупномасштабное предприятие по осушению озера Тескоко, безотлагательно необходимое ввиду наводнений, вызываемых заилением как следствием эрозии почв. Закон, принятый в начале XVII века, изъял большинство производств, особенно сахара и тканей, из списка работ, подлежащих участию в системе repartimiento. Так что в ней остались, по сути (помимо неотложных общественных работ), только производство продуктов питания и работа на серебряных рудниках – два основных столпа всей испанской экономики в Индиях, приоритет которых был неоспорим.

Как средство извлечения максимальной экономической пользы из мелеющего источника рабочих рук repartimiento не увенчалось успехом. Помимо возможности различных злоупотреблений, эта система была громоздкой и неповоротливой в управлении. Когда, как иногда случалось, индейские общины наотрез отказывались выделять людей, процесс наказания и принуждения был хлопотным и дорогостоящим. В лучшем случае эта система порождала неквалифицированные, не желающие трудиться, постоянно меняющиеся бригады. Короткий трудовой период и быстрая смена одной бригады другой влекли за собой большие траты времени на дорогу туда и обратно. Для того чтобы поработать одну неделю, могло понадобиться больше двух недель пути, особенно в отдаленных горняцких поселках; это время теряли индейцы, и испанцы ничего не приобретали. Амбициозная конгрегация последних лет этого века была, помимо всего прочего, попыткой – совершенно недостаточной – предотвратить эти траты. Безысходный пессимизм, звучавший в отчетах вице-королей, наличие сильной конкуренции в борьбе за рабочие руки среди испанских работодателей, неуклонное сокращение численности трудовых бригад на основе частых переписей населения – все это безошибочно указывает на тот факт, что к концу XVI века repartimiento не могла привлечь на принудительные работы достаточное количество людей (ввиду неуклонно сокращающегося индейского населения), чтобы удовлетворить даже те потребности, которые, по официальному признанию короны, были приоритетными.

В начале XVII века оседлое индейское население Новой Испании насчитывало чуть более 1 миллиона с четвертью человек. Численность белого и почти белого населения постоянно росла и, возможно, уже достигла 100 тысяч человек, большинство из которых мало было связано непосредственно с производством и представляло собой с экономической точки зрения рты, которые нужно было кормить. Индейцы производили недостаточное количество продовольствия, чтобы прокормить испанские города; становилось все более необходимо и все более выгодно выращивать пищевые культуры в больших многоцелевых поместьях, находившихся в собственности испанцев и управляемых испанцами же. Владельцы этих латифундий, подобно владельцам производственных предприятий, гораздо больше, чем владельцы рудников, уже не могли полагаться на официальную систему набора работников. Они все больше оказывались вынужденными обращаться к найму свободных работников – peones, gaňanes или laborios. В острых условиях депрессии в индейском обществе в начале XVII века отдельные индейцы гораздо охотнее шли на оплачиваемую работу, чем раньше. И haciendas (поместья) платили гораздо более высокое жалованье, чем то, которое было установлено за труд в системе repartimiento. В основном рабочие руки требовались для нерегулярного труда, и спрос на них колебался в зависимости от времени года, но каждая hacienda нуждалась и в постоянных работниках, готовых к работе в любое время и предпочтительно проживающих в этом поместье. Проживание в поместье привлекало бедных индейцев, какими бы тяжелыми ни были условия; по крайней мере, у них были регулярный заработок и в случае необходимости источник кредита. А их работодатели ради собственной выгоды делали все, чтобы оградить их от привлечения к труду в системе repartimiento и других общественных обязанностей. Однако владелец hacienda, естественно, хотел сохранить своих работников исключительно для собственного использования, и peon (поденщин, батрак), поселившийся в hacienda, часто с трудом мог покинуть ее. Правда, зачастую ему и идти-то было некуда. В более плодородных регионах haciendas стремились расширить свои владения путем покупок земли или другими средствами до тех пор, пока их границы не начинали соприкасаться. Или же они оказывали такое давление на владения соседних индейских общин, что им не оставалось никакой свободной земли для расширения своей пашни. Не говоря уже о бродяжничестве и, вероятно, голодании, peon должен был оставаться там, где находился, или искать работу на другой hacienda. Этому тоже можно было помешать разнообразными способами, позаимствованными у первых нанимателей работников за жалованье – текстильных obrajes (фабрик). Hacendados (владельцы поместий) не запирали своих работников на замок, как часто делали владельцы obrajes, но они могли держать их в долговом рабстве. Пеону, найм на работу которого, по крайней мере теоретически, происходил на основе свободного контракта, можно было помешать уйти на основании имеющихся у него долгов работодателю. Такие долги могли появиться многими способами. Работодатель мог предоставить ссуду или аванс жалованья деньгами или в натуральном выражении, особенно в виде одежды. Работодатель кормил своего работника, но работник мог и быть вынужденным покупать еду в кредит для своей семьи опять-таки у того же работодателя. В качестве альтернативы работник мог выращивать продукты питания для своей семьи на земельном участке, выделенном ему работодателем. Зачастую hacendado, который получил землю благодаря покупке или в качестве подарка, в действительности получал также и индейцев, которые на ней проживали, так как ввиду их неспособности платить ренту они становились должниками владельца земли. На протяжении почти всего XVII века работодатели также несли ответственность за выплату короне податей, которыми были обложены проживавшие на их земле работники. Это положение означало ежегодно повторяющийся долг работодателю. Эти долги, какими бы способами они ни возникали, выплачивались трудом за неимением наличных денег и передавались по наследству от отца к сыну. Никакой закон не ограничивал свободу передвижения peones, какая бы задолженность у них ни была. Весь институт долгового рабства вырос из официального испанского закона. Тем не менее по обычаю и на практике должникам было чрезвычайно трудно уйти от работодателя, которому они были должны, если только работодатель не продавал поместье. Когда такое случалось, к покупателю переходили долги и он должен был возместить их продавцу. Иными словами, peones были привязаны к поместью, а не его владельцу; в XVII веке их действительно часто называли adscripticios (прикрепленные), adscripti ad glebam (прикрепленные к земле).

В течение XVII века долговое рабство сменило систему repartimiento как главный способ набора рабочей силы. В 1632 году система repartimiento была официально отменена для всех целей, за исключением общественных и горных работ. С точки зрения работодателя, долговое рабство имело много преимуществ перед repartimiento. Оно было надежным и постоянным и при этом не включало больших денежных затрат на завоз рабов. К концу века рабы-негры использовались ограниченно: в домашнем обиходе, где их функция состояла в том, чтобы демонстрировать богатство своего хозяина и выполнять какую-то работу. В отличие от repartimiento долговое рабство можно было использовать с целью привязать работника при любом виде найма – в сельском хозяйстве, при разработке месторождения, на каменоломнях, в производстве сахара, ткачестве и т. д. Более того, оно могло удержать и более широкий круг людей. Метисы, например, были освобождены от repartimiento, но их можно было удержать долговым рабством; и многие в нем находились – это было важное преимущество в то время, когда их число быстро росло, и они умножали ряды lėperos – бродяг, переполнявших улицы Мехико и других больших городов. Даже с точки зрения пеона, долговое рабство, возможно, зачастую было предпочтительнее ситуации, когда чередуются жизнь в вымирающей нищей деревне и периодический принудительный труд в системе repartimiento. По крайней мере, долговое рабство давало своего рода чувство защищенности и часто представляло собой в какой-то степени личную признательность и даже симпатию между пеоном и хозяином. Королевская власть никогда серьезно не препятствовала долговому рабству. Она принимала законы против более явных злоупотреблений системы, ограничивала размеры кредитов и запрещала принудительно ввергать индейцев в долги; но в целом теоретически она хотела заменить принудительный труд на свободный труд получающих зарплату людей, особенно в рудниках, и не видела никаких серьезных причин не использовать долги, чтобы удержать людей на полезной работе. Чиновники выискивали беглых должников и возвращали их работодателям без критики, явной или подразумеваемой, от правительства вице-королей или Совета по делам Индий. Долговое рабство стало незаменимой чертой колониальной экономики и характерной чертой общественной жизни Новой Испании. Оно изъяло многих индейцев из продолжающих существовать центров индейской культуры и поселило их в центры испанского влияния, где они начали принимать испанский язык как свой, создавать смешанные браки с представителями других племен или людьми смешанной крови и присоединяться к зарождающемуся гибридному обществу. Долговое рабство продолжало существовать в Мексике и Центральной Америке на протяжении XX века, а во многих уголках Латинской Америки существует и по сей день.

Благодаря долговому рабству испанские колонисты в Новой Испании и те представители индейской знати, которые приняли их образ жизни, во многом решили критическую проблему рабочих рук, вставшую перед ними в результате сокращения численности индейского населения. Снабжение городов продовольствием продолжалось, хотя периодически случались кризисы, приводившие почти к голоду; во многих отчетах, написанных современниками, описаны нищета и беспорядок в кварталах бедноты в Мехико. Естественно, иногда бывали годы изобильного урожая, так что нужда не была постоянной, только не для индейцев, которые в первой половине XVII века, казалось, были обречены на неуклонное вымирание. Экономика продолжала работать, но на более низком уровне и более вяло, чем раньше. По сравнению с неудержимой энергией XVI века, богатством и великолепием, которые последовали в XVIII веке, XVII век для Новой Испании был периодом депрессии и упадка. Вероятно, самая низшая его точка была достигнута в 1620-х и 1630-х годах, когда огромный спрос на рабочие руки для строительства осушительного канала Уэуэтока рядом с Мехико совпал с длинной чередой неурожайных лет. В это же время численность населения тоже была на самом низком уровне. Этот спад затормозился и в конечном счете прекратился. В прибрежных низменностях он прекратился, вероятно, в начале века, на высокогорье – 20 или 30 лет спустя. Вскоре после этого численность населения начала восстанавливаться, но очень медленно, особенно среди индейцев; умеренный рост численности населения в конце XVII века и гораздо более быстрый – в XVIII веке имел место среди метисов.

Самый лучший имеющийся индикатор развития колониальной экономики в целом – хотя он и был очень ограниченный – можно увидеть в производстве серебра. Горное дело было привилегированной отраслью промышленности, которая имела бесспорный приоритет при официальном выделении работников и была очень большим нанимателем рабочих рук; ее приоритет гарантировал, что влияние на нее нехватки работников будет минимально и отсрочено. Производство серебра расширялось сравнительно постоянно в течение второй половины XVI века и достигло максимума между 1591 и 1600 годами. С этого высокого уровня выпуск готовой продукции стал медленно снижаться до 1630 года. С 1630 по 1660 год это снижение было стремительным; в 1660 году официальное поступление серебра в Испанию составляло чуть больше одной десятой того количества, которое было в 1595 году. В какой-то момент после 1660 года выплавка серебра снова начала расти; к концу века она приблизилась к цифрам 1580-х годов. В течение XVIII века она росла неуклонно и быстро и была почти на уровне максимума XVI века. Верно то, что высокий выход серебра в XVIII веке был обусловлен во многом большими капиталовложениями, совершенствованием финансовой организации и использованием современных методов и механизмов. Также верно и то, что в неурожайные годы XVII века на производительность отрасли влияли и другие факторы, помимо нехватки рабочей силы: истощение богатых поверхностных серебряных жил, технические трудности при осушении глубоких шахт, перерывы в поставках ртути для выделения металла из руды. Однако сокращение численности населения – отчаянная нехватка людей, – вероятно, было главной причиной такого резкого упадка. Застой всей экономики Новой Испании в XVII веке отражал масштабную демографическую катастрофу, возможно, одну из самых тяжелых в истории человечества. Эта катастрофа в отношении местного американского населения была постоянной. Его место заняло новое гибридное общество, которое медленно росло численно; но только в XX веке его численность сравнялась с огромным населением, которое обитало в Мексике, когда там впервые высадился Кортес.

Все, сказанное выше о депопуляции, относится главным образом к Новой Испании, потому что обстановка в этом регионе известна лучше, чем в других местах. В результате ряда скрупулезных и чрезвычайно талантливых исследований, проведенных в последние годы, было предложено толкование множества сумм обложения оброком и переписей населения в Новой Испании в XVI и XVII веках. Не было предпринято еще ни одной попытки сравнительной интерпретации данных для других провинций, да и данные для сравнения еще не обнаружены. Однако почти наверняка Гватемала, Кито, Верхнее и Нижнее Перу, Новая Гранада и Тьерра-Фирме[66] испытали резкое сокращение численности местного населения. Об опустошающих эпидемиях сообщалось изо всех этих регионов. Степень обезлюдения в провинциях Анд, возможно, не была такой катастрофической, как в Новой Испании. Эти территории труднодоступны; плотность местного населения, вероятно, была не такой высокой; численность испанских поселенцев была меньше; там было больше незанятой земли, особенно в высокогорье, где домашние животные могли пастись, не уничтожая посевы; смешение рас было не таким быстрым и не настолько широко распространенным. Со всеми допущениями, однако, сокращение численности трудоспособного населения и населения, платящего оброк, во всех этих регионах почти наверняка повлекло за собой такие же последствия, как и в Новой Испании.

В тот же период, начиная с конца XVI века, Испания сама вступила в полосу экономического и демографического спада, который не прекратился раньше начала XVIII века. Любопытно, что для Испании демографические данные более скудные и более сложные для толкования, чем для Новой Испании. Но факты отчетливо свидетельствуют о сокращении населения большинства крупных городов и соответственно экономической активности, что было разительным контрастом по сравнению с неуклонным ростом в начале и середине XVI века. Что касается сельского населения, то есть данные о том, что не только Испания, но и большинство стран, граничивших с Западным Средиземноморьем, жестоко пострадали от чрезмерного стравливания пастбищ, истощения и эрозии почв и последующего обезлюдения в XVII веке. Чума тоже сыграла свою роковую роль. Необычно свирепые эпидемии, сопровождавшиеся повсеместным неурожаем, случились в 1599–1600 годах и в 1649–1651 годах. Вторая из этих эпидемий затронула главным образом Андалусию, которая на много месяцев в торговом отношении была отрезана от остальной Испании. В Севилье она унесла 60 тысяч жизней – около половины всего населения города. Потеря экономической мощи Испании вызвала дополнительные трудности в колониях. Неспособность Испании принимать колониальные товары – шерсть, кожи, красители и другие продукты, – возможно, внесла свой вклад в уменьшение производства этих товаров в Новой Испании и Карибском бассейне. Аналогичным образом неспособность испанской промышленности обеспечить испанские города в Америке промышленными товарами должного качества и по разумным ценам усугубила трудности, возникшие из-за дефицита колониальной продукции. Сокращение экономических возможностей и ухудшение условий жизни в Испании заставили значительное количество испанцев уехать в Америку, где, какими бы плохими ни были экономические условия, продовольствия все же было больше, чем в Испании. Стоит отметить, что вице-король Луис де Веласко в начале XVII века написал в одной из своих самых пессимистичных депеш, что он боится, что нехватка продовольствия в Мексике может вскоре стать такой же острой, как в Испании. Но все было не так плохо, по крайней мере для испанцев. Эмигранты из Испании, как мы уже видели, делали незначительный вклад в увеличение рабочей силы колоний, но они были потеряны для Испании. В конечном счете отчаянное финансовое положение короны в конце XVI и на протяжении XVII века заставило ее предпринимать все более решительные попытки получать деньги из колоний. Дополнительные налоги; подарки и ссуды, запрашиваемые с отдельных людей и корпораций; установление цен на покупку должностей; плата за разрешение, помилование, титул, всевозможные услуги – все это было дополнительным бременем, возложенным на испанские города в Америке в то время, когда они все меньше и меньше были способны его нести. Ввиду их совпадения во времени экономический и демографический кризисы Испании и Индий повлияли друг на друга так, что нанесли ущерб и там и там.

Глава 12. Экономическая зависимость

Филипп II был первым монархом, который правил всем Иберийским полуостровом. В поздний период его долгого правления Кастилия и Леон, Португалия, Наварра, Арагон, Каталония и Валенсия свидетельствовали ему свое уважение. За пределами полуострова он был фактическим хозяином Фландрии, Артуа и Франш-Конте. Да, Голландия и Зеландия упорно бунтовали, но Филипп II не оставлял надежды завладеть ими и не предвидел ту огромную мощь, которую благодаря их торговому флоту и коммерческому таланту им суждено было вскоре обрести. Англия, которая когда-то была государством-сателлитом, теперь стала врагом, с которым примирение было невозможно, пока жива была королева Елизавета. Но хотя англичане могли и защитить себя от вторжения[67] и наносить ощутимые удары по испанскому торговому флоту, когда переходили в наступление, они явно не были в состоянии долгое время причинять Испании вред. В Южной Европе власть Филиппа казалась несокрушимой. Контролируя Милан, он мог поддерживать регулярные контакты со своими двоюродными братьями в Астурии и почти окружил Францию. Его влияние в Центральной Италии было обеспечено presidi на тосканском побережье; на юге он был королем Неаполя и Сицилии и хозяином Сардинии. В Северной Африке он владел Ораном, Сеутой, Танжером и Канарами. Как король Португалии он правил другими архипелагами в Атлантике: Азорскими островами, островами Зеленого Мыса и Мадейрой. Огромные владения, естественно, требовали огромной ответственности, и, оставив в стороне нескончаемые войны в Европе, в частности с Францией, Филипп считал себя и свою огромную империю в Западном Средиземноморье главным оплотом христианства, противостоящим другой империи, империи неверных – Османскому султанату в Восточном Средиземноморье. В противостоянии турецкому флоту флот Филиппа добился по крайней мере одного известного успеха[68]. В Северной Европе его армии действовали менее успешно, но, предприняв последнюю попытку оставить своему сыну в наследство мир, он сумел выбраться из своей французской авантюры благодаря Вервенскому договору 1598 года и повел в Нидерландах переговоры об урегулировании, которое давало фламандцам видимость суверенитета, и стороны не роняли своего достоинства. Филипп III (р. 1578, правил 1598–1621) унаследовал страну, которая хоть и была в стесненном финансовом положении, но являлась центром огромной империи; ее боялись и уважали во всей Европе. Испанские сухопутные войска, особенно тяжеловооруженная пехота, имели репутацию непобедимых, которая была унаследована со времен Великого Капитана (Гонсало Фернандес де Кордова, 1585–1635, – испанский генерал и военный реформатор. – Пер.), и их слава оставалась непоколебленной. На море Испания была более уязвима, но испано-португальский объединенный торговый флот был одним из самых больших, возможно, самым большим в Европе. По численности судов его еще не обогнал голландский флот; он вдвое превосходил торговый флот всех государств Германии и в три раза – флоты Англии или Франции; и число кораблей, вооруженных для ведения боевых действий, было соответственно бо́льшим. Господство Испании в Европе в конце XVI века не было связано только с ее сухопутной и морской мощью. Испанские нравы, умение держать себя и прежде всего манера одеваться копировались всей Европой. В искусстве, особенно в живописи, литературе и драматургии, Испания при Филиппе II вступила в золотой век – век Сервантеса, Лопе де Веги, Кальдерона, Сурбарана, Веласкеса и Эль Греко.

История Испании XVII века демонстрирует упадок благосостояния, влияния и мощи, который во второй половине века привел страну на грань краха. Степень и скорость этого упадка, как и можно было ожидать, сильно варьировала в разных областях деятельности. В искусстве и связанных с ним областях – манерах, моде в одежде и общественном поведении – испанское влияние и лидерство сохранялось еще долго после середины века. В литературе и драматургии, живописи и связанных с ней искусствах Испания продолжала давать миру людей, обладавших творческим и воинским талантами. Королю, знати и церкви оказывалась щедрая поддержка, которая все больше превышала возможности страны. Ни художники, ни их покровители, по-видимому, не сознавали, что экономические основы, на которых покоится их величие, рушатся. В военном могуществе и дипломатическом влиянии этот процесс упадка шел быстрее, хотя все же не был стремительным или внезапным. Первый признак колеблющейся уверенности появился рано. Двенадцатилетнее перемирие с голландцами, которое заключил Спинола в 1609 году по указанию Лермы «без явного желания», оставило им фактическую, хотя и не признанную независимость. Более того, оно оставляло им возможность свободно торговать с Испанией и таким образом косвенно иметь долю в прибылях, получаемых из Индий, не говоря уже о возможностях прямой незаконной торговли. Первостепенное значение имело то, что перемирие оставляло голландцам контроль над устьем реки Шельды, тем самым подвергая Антверпен (который уже дважды был разорен) и все «покорные провинции» постепенному обнищанию. Испания по-прежнему имела в своем распоряжении талантливых адмиралов и генералов. Захват Спинолой города Бреды в 1625 году, увековеченный на одном из величайших полотен Веласкеса («Сдача Бреды»); разгром Фадрике де Толедо голландцев в ходе войны 1625–1630 годов; более поздний, во время Тридцатилетней войны, громкий успех кардинала-инфанта Фердинанда у Нёрдлингена в 1634 году[69] – это все были известные победы испанского оружия в войне с грозными противниками. Но хотя испанцы в XVII веке завоевали несколько побед, они проиграли все войны. Сокрушительное поражение от французов при Рокруа в 1643 году уничтожило репутацию непобедимой пехоты[70]. Испанские тактика и организация, которые господствовали в мышлении европейских военных более века, стали статическими и устаревшими; от них быстро отказались после Рокруа большинство армий европейских государств в пользу более гибких, творческих методов ведения войны французов, которые научились своей тактике у Густава II Адольфа (р. 1594, правил 1611–1632, убит в сражении при Лютцене, выигранном тем не менее шведами). После мирного Вестфальского договора в 1648 году, который официально признал независимость Объединенных провинций, беспорядки Фронды во Франции принесли некоторое облегчение испанскому оружию, но решающий Пиренейский мирный договор в 1659 году в конце концов показал всем соседям Испании, союзникам и противникам, что они имеют дело с второстепенным государством. Смену настроений в самой Испании отчетливо продемонстрировало ликование по поводу «мира любой ценой», с которым этот договор был встречен.

XVI век был для Испании периодом крепнущего объединения и дисциплины. Филипп II, в частности, достиг значительного прогресса в упрочении королевской власти на всем полуострове. Да, он был щепетилен в отношении свобод и традиций прибрежных королевств и относился к их периодическому неповиновению с политической снисходительностью; но в целом ему подчинялись. XVII век, напротив, был периодом распада и бунтов. Баски у побережья Бискайского залива взбунтовались в 1630-х годах и пригрозили попросить помощи у французов. Гораздо более серьезное восстание вспыхнуло в Каталонии в 1640 году – на самом деле гражданская война, которая длилась 12 лет и превратила экономику Каталонии в руины. Еще были грозные мятежи в Андалусии, Сицилии и Неаполе; и в 1640 году Португалия начала успешную войну за независимость от Испании. Эти события, будь они по своему характеру аристократическими, народными или национальными, все были так или иначе связаны с постоянным бременем войны с иностранными государствами и попытками заставить другие королевства нести часть бремени войн, в которых участвовала Испания. Одним из самых серьезных протестов каталонцев был протест против расквартирования у них кастильских войск по пути во Францию или на обратном пути. Восстания также отражали ухудшение личностных качеств правителей того времени. На протяжении XVI века Испанией правили люди, обладавшие энергией, способностями и твердой преданностью долгу. Карл V Габсбург, который сначала был непопулярным иностранцем[71], заслужил любовь и восхищение своих подданных. Филиппа II хотя и мало любили за пределами семейного круга, зато заслуженно боялись и уважали. Но Филипп III был некомпетентным и ленивым; Филипп IV, несмотря на добрый нрав и большой ум, был ненадежным дилетантом, обладавшим королевской властью. Оба они перекладывали свои обязанности на министров, которые были их личными фаворитами и независимо от своих способностей неизбежно страдали от зависти вельмож, а также по очереди становились непопулярными козлами отпущения, отвечая за неудачи правительства. Эти validos (фавориты) – особенно Оливарес – с кастильским высокомерием относились к прибрежным землям Испании, скорее как к провинциям, нежели как к автономным государствам, которыми они себя называли по закону и традиции. Действительно, привилегии этих земель, особенно Каталонии, строго говоря, делали центральную власть бессильной и, вероятно, вызывали неистовое отчаяние у любого сильного руководителя; но попытки министров, таких как Оливарес, отменить их, естественно, усиливали возмущение Кастилией. Наконец, Карл II был жалким безумцем, неспособным править, выбирать министров или поддерживать их во власти. Однако сильные государства часто продолжают существовать, несмотря на ущерб, нанесенный слабыми правителями. Ослабление испанского государства стало результатом не только некомпетентности поздних Габсбургов, но и обстоятельств, в которых им приходилось работать: нарастающего обнищания королевской власти и экономического истощения страны в целом.

В то время как упадок испанского политического и военного господства проявлялся сравнительно постепенно и не был очевиден миру до середины XVII века, неспособность испанского богатства не отставать от колоссальных требований, к нему предъявляемых, стала очевидной еще до конца XVI века. XVI век – его первые три четверти – был в целом периодом сравнительно быстрого экономического роста в Испании. Рост был особенно заметен в численности населения и промышленной активности многих крупных городов. Тем не менее Филипп II – с растущими доходами в Кастилии и с огромной империей, из которой можно было извлекать деньги, – несколько раз прибегал к банкротству, чтобы отделаться от части своей огромной задолженности международным банкирам. Его преемники в XVII веке были в еще худшем финансовом положении и прибегали к еще более отчаянным финансовым уловкам, включая уменьшение содержания благородного металла в монетах. Бедность правительств в то время не обязательно подразумевала бедность народов. Почти во всех европейских странах методы сбора налогов были расточительными и неэффективными; а в Испании, особенно в ее периферийных землях, закрепленная в конституции традиция позволяла оказывать серьезное сопротивление новым требованиям. Однако на протяжении XVII века в Испании – и тому существует несметное количество доказательств – не только корона, но и страна в целом, и большинство людей в ней неуклонно нищали. Ресурсы, необходимые для содержания армий, флотов, двора и администрации, находились со все большим и большим трудом.

В течение всего этого периода обнищания испанская корона правила и облагала налогами все самые густонаселенные регионы Америк. Ее территориальные потери там хотя и были причиной гневного унижения, были сами по себе пустячными. К тому же с 1580 по 1640 год корона контролировала, пусть и косвенно, португальские плантации в Бразилии и португальские крепости, португальские фабрики и загоны с рабами в Западной и Восточной Африке, Индии и на Индонезийском архипелаге. Несмотря на территориальные и морские проигрыши голландцам, торговый потенциал этих владений был еще велик. До какой степени обладание Индиями способствовало растущей мощи и явному процветанию Испании в XVI веке? До какой степени оно ускорило, или отсрочило, или изменило это обнищание, военный и политический упадок Испании в XVII веке?

Делая любую попытку подвести баланс, следует помнить, что Испания не была густонаселенной страной. На протяжении XVI века ее население увеличилось в большинстве уголков полуострова, особенно в городах; но в конце века численность населения всех испанских земель, вместе взятых, все еще не превышала половину населения Франции и составляла приблизительно три четверти населения Италии. Общая численность населения всех земель, захваченных Филиппом II в Европе и Северной Африке, приблизительно равнялась численности населения Франции. Овладение Португалией прибавило к населению Испании около миллиона человек, но лишь уравновесило потери, связанные с восстанием в Нидерландах. Существовавшие в то время оценки численности населения – например, те, которые содержались в отчетах венецианских послов, – чуть лучше догадок, а материала, на котором современные исследования могли бы построить более точные подсчеты, недостаточно. Однако все сходятся на том, что население в XVII веке сократилось. Население испанских земель, не считая Португалию, в последнее десятилетие правления Филиппа II насчитывало, вероятно, около восьми миллионов человек. Многие оценки занижали его до шести миллионов человек столетием позже. Как мы уже видели, Испания в это время пострадала от ряда очень жестоких эпидемий. От них пострадали и другие европейские страны, но в Испании у людей, по-видимому, не хватало способности быстро восстанавливаться, которая в других странах давала возможность населению быстро оправляться от таких несчастий. Истощение из-за постоянных войн, вероятно, было одной из причин этой слабости. Армии действительно были небольшими по отношению к общей численности населения, но потери были зачастую сравнительно большими. Испанцы потеряли при Рокруа 18–19 мая 1643 года 14 тысяч человек (8 тысяч убитыми и 6 тысяч пленными) из армии, состоявшей из 28 тысяч человек. Такие потери выпадали на долю сильного и продуктивного мужского населения. Вероятно, более важной причиной слабости было хроническое недоедание, которое в какой-то степени затрагивало почти все классы общества. Испания как единое целое перестала обеспечивать себя зерном приблизительно в середине XVI века, а потом все больше и больше полагалась на импорт; но Сицилия и другие земли, производившие пшеницу в Западном Средиземноморье, ввиду их чрезмерной эксплуатации имели все меньше и меньше ее излишков, а изобильные урожаи зерна в Северной Европе были под контролем врагов Испании. В XVII веке положение ухудшилось. Плутовские романы того времени полны намеков на голод. Худые, изможденные лица, знакомые по таким картинам, как Enterramiento del Conde de Orgaz («Погребение графа Оргаса», 1586–1588), не отражают лишь особенности стиля Эль Греко. Большинство испанцев почти всегда испытывали недоедание. Без сомнения, в целом они питались хуже, чем французы, голландцы или англичане. В неурожайные годы к стране подступал голод. Голод уменьшал сопротивляемость болезням. В тяжелые, отчаянные годы, которые следовали за крупными эпидемиями, голод мешал быстрому восстановлению населения, которого удавалось достичь в других частях Европы.

В обстановке голода, войн и эпидемий потери населения из-за намеренного изгнания или эмиграции также имели значение. Самыми значительными были изгнание в 1609–1614 годах морисков[72] и эмиграция в Индии. Изгнанные мориски были в основном простыми крестьянами, которые годами были жертвами социальной и экономической дискриминации. Численность реально изгнанных оценивалась ответственными за депортацию чиновниками как 101 694 человека, не считая младенцев. Записи чиновников, вероятно, были неполными; некоторые историки-экономисты подняли эту цифру выше 400 тысяч человек. Социально-экономические последствия этого изгнания сильнее всего чувствовались в Валенсии, особенно в производстве сахара, риса и вина, хотя цены на эти товары в стране в целом были мало затронуты. Однако землевладельцы в бывших регионах проживания морисков потеряли арендаторов и рабочие руки, а инвесторы, которые давали ссуды или авансы фермерам, потеряли свои деньги. Точки зрения на масштаб и значение изгнания мавров были очень разными. Безусловно, изгнание сыграло свою роль в общем упадке испанской экономики. С другой стороны, религиозные взгляды и общественная разобщенность были такими, что немногие люди, за исключением непосредственно затронутых землевладельцев и, очевидно, самих мавров, выражали какое-то недовольство. В большинстве своем авторы того времени считали изгнание мавров и заслуживающим одобрения, и благотворным для общества.

Изгнание мавров было одноразовой операцией, охватывавшей пять лет. Эмиграция в Индии, с другой стороны, продолжалась постоянно в XVI и XVII веках. Опять же точные цифры назвать трудно. В неуклонном росте белого – или предположительного белого – населения в Индиях нет никаких сомнений. В одной только Новой Испании оно выросло приблизительно с 1 тысячи человек в 1520 году до приблизительно 63 тысяч человек в 1570 году (по утверждению Лопеса де Веласко) и до около 125 тысяч человек (по данным Диеса де ла Кайе) в середине XVII века. Насколько этот рост населения можно отнести за счет миграции, а насколько – за счет естественного роста, невозможно сказать. Эмигранты, покидавшие Испанию, получали лицензии и регистрировались, но по многим годам XVI века эти данные утрачены, а те, которые сохранились, естественно, не включают неграмотных эмигрантов, которых, возможно, было достаточно много (моряки, дезертировавшие с флотов, и т. д.). С другой стороны, значительная часть людей, зарегистрированных как уехавшие из Испании, могла погибнуть в пути или вскоре после прибытия в Америку. По самым грубым прикидкам, наверное, 100 тысяч человек – скорее больше, чем меньше – уехали из Испании в Индии в течение XVI века навсегда. В XVII веке уровень эмиграции, возможно, был выше. Мы не располагаем соответствующими документами, на которых могли бы основывать даже предположения. Плохие условия жизни и сокращающиеся экономические возможности в Испании подталкивали к эмиграции. С другой стороны, место для пассажиров на кораблях было ограничено, – а в XVII веке еще больше ограничено – стоимость проезда была высокой, и не существовало организованной контрактной системы, сравнимой с системой в английских или французских колониях. Абсолютные цифры тогда не были очень большими, но они касались населения, которое сокращалось по другим причинам, и эти цифры, вероятно, включали высокий процент энергичных и инициативных людей. Эти люди были из всех сфер деятельности и из всех классов общества, за исключением высшей знати, представители которой не пересекали Атлантику, разве что очень редко – в качестве вице-королей. Люди ехали со всех концов Испании; закон Изабеллы, ограничивающий эмиграцию подданными Кастилии, толком так и не вступил в силу. Фактически население Индий было разнородным, включая португальцев и даже иностранцев не с Иберийского полуострова. Но большинство эмигрантов, разумеется, было испанцами. Преобладали кастильцы и андалусийцы, но было много и жителей побережья Бискайского залива, галисийцев и обитателей Канарских островов. Почти не охваченными эмиграцией были лишь Каталония, Арагон и Валенсия. Эмиграцию следует считать одним из факторов, сыгравших свою роль в сокращении численности населения Испании в XVII веке. И хотя испанское правительство в целом поощряло эмиграцию в Индии, умные иностранные наблюдатели считали ее серьезным ущербом для страны. Если привести одну цитату, то Джон Ивлин в своем памфлете в 1674 году, осуждающем эмиграцию англичан, сослался на «огромное количество наших сограждан, ежедневно стекающихся толпами на американские плантации, откуда возвращаются столь немногие… что со временем истощит наши людские ресурсы, как Испанию, и создаст угрозу нашей гибели, как Индии сейчас создают угрозу гибели Испании».

Испания была не только редко населена; она вообще была сравнительно бедна природными ресурсами[73], и это тоже следует держать в уме при оценке места Индий в экономической системе Испании. Прохладные влажные долины Кантабрии действительно были благоприятны для процветающего мелкомасштабного сельского хозяйства, зависящего от количества выпавших дождей. Валенсия и Мурсия производили субтропические культуры на орошаемых землях, что лишь отчасти прервалось ввиду изгнания морисков. Богатая равнина Гвадалквивира была полна виноградников, оливковых рощ и полей пшеницы, но на большей части территории Испании продовольственные культуры были скудными и в лучшем случае редкими. На засушливых каменистых просторах центрального плоскогорья Месета люди жили главным образом пастбищным скотоводством: крупный рогатый скот разводили в Андалусии, овец – в Старой и Новой Кастилии. Кастилия производила большое количество высококачественной шерсти, часть которой экспортировалась через Бургос и порты Бискайского залива, из другой части этой шерсти ткачи Сории и Сеговии производили ткани. На протяжении первых трех четвертей XVI века выпас овец, шерстяное ткачество и торговля шерстью неуклонно расширялись. Вместе с этим расширением увеличивалось и поголовье овец. В засушливом краю с редким и недолго живущим растительным покровом скотину необходимо было перегонять с зимних пастбищ на летние. Огромные стада следовали за появлением молодой травы. Гильдия владельцев отар овец – Ме́ста – путем своего финансового влияния на короля и благодаря драчливости своих полукочевых пастухов добилась многих привилегий для своих членов: сохранения открытых миграционных путей длиной сотни километров, права доступа на пахотные земли после сбора урожая, права на рубку леса вдоль пути следования стад. Привилегии Месты сильно затрудняли развитие пахотного земледелия и серьезно усиливали нехватку зерна.

Лучшие времена для овец и их владельцев закончились к 1570 году. К концу XVI века система рынков и ярмарок, на которых покупали и продавали шерсть, пришла в упадок из-за долгой войны с Фландрией, и многие предприниматели разорились из-за королевских банкротств. И торговля, и промышленное производство вступили в полосу упадка, от которого они так и не оправились полностью. Тем временем сами овцы – по мере роста их поголовья – нанесли ущерб иного рода. Они уничтожали травяной покров, портили растущие посевы и способствовали эрозии почвы. Съедая молодые побеги, они мешали восстановлению лесов. В конце XVI – начале XVII века стояли суровые зимы и были длинные сухие летние периоды. В Старой Испании, как и в Новой, огромные стада овец уничтожали средства к своему собственному существованию. Поголовье стад Месты в XVII веке быстро сокращалось, а сама гильдия утрачивала свою значимость; но ущерб был уже нанесен.

На фоне несколько примитивной сельской экономики Кастилии резко выделяется поразительный рост некоторых промышленных городов в XVI веке. Удвоение численности населения таких городов, как Бургос, Сеговия и Толедо, и даже еще более быстрое развитие Севильи указывали на развитие промышленности и торговли, которое, по крайней мере отчасти, следует приписать стимулирующему воздействию торговли с Индиями. Да, Испания оставалась, как и всегда, производителем сырья, экспортировала вино, оливковое масло и шерсть в обмен на иностранные товары; оливковое масло и вино были среди товаров основного спроса в Индиях. Однако в то же время производство шелка, шерстяных тканей, перчаток, кож и ножевых изделий не только обеспечивало большую часть внутреннего рынка, но и значительную долю экспорта в Индии. Даже каталонские ткани – в значительном количестве – пробили себе дорогу в Индии в середине XVI века через Медину-дель-Кампо и Севилью. Однако этот поразительный промышленный рост оказался временным явлением. Ни внутреннего потребления, ни спроса в Индиях не было достаточно для того, чтобы его поддерживать. Так как в конце XVI века спрос на промышленные товары в Индиях продолжал расти, неспособность испанской промышленности извлекать соответствующую прибыль требует объяснений.

Королевства в Индиях не стали эффективным экономическим дополнением Испании или Кастилии. Монополию Севильи часто обвиняли в необоснованном ограничении заокеанской торговли. И действительно, торговые монополии, как правило, предпочитают торговать ограниченным количеством товаров по высоким ценам. Севильская consulado (торговая гильдия) не была исключением. В период между 1529 и 1573 годами ряд других каналов был с юридической точки зрения открыт для экспортной торговли, но их мало использовали, так что юридические ограничения являются объяснением лишь отчасти. Следует вспомнить, что местное население Индий в XVI веке катастрофически сокращалось, и большинство индейцев имели низкую покупательную способность. Экспортная торговля с Индиями почти полностью представляла собой поставки товаров для продажи испанским колонистам. Изначальная зависимость колонистов-островитян от ввозимых из Европы продуктов питания, как мы уже видели, была главным фактором в превращении Севильи в торговую столицу Индий. Спрос на зерно со временем уменьшился отчасти потому, что испанцы начали выращивать пшеницу в благоприятных для этого регионах Индий, отчасти потому, что некоторые из них привыкли есть кукурузу. Устойчивый спрос на вино и оливковое масло продолжал приносить прибыль грузоотправителям из Севильи и Кадиса, а также андалусийским землевладельцам. Однако прибыль от такой торговли была сравнительно скромной по отношению к объему перевозимых товаров, и торговля подвергалась серьезным испытаниям погодными условиями. Тяжелые бочонки и кувшины трудно было перевозить по суше в порты отправки или к речным причалам; сырая зима могла серьезно задержать, а отчасти и помешать загрузке кораблей, отправлявшихся в Индии. С промышленными товарами было проще и более выгодно иметь дело. Некоторые промышленные товары, пользовавшиеся высоким спросом в Индиях, – глиняная посуда, шорные изделия, шелк – производились в Севилье и других андалусийских городах и экспортировались из Гвадалквивира в значительных количествах. Ограничения на расширение этого экспорта были не столько юридическими и были обусловлены не столько транспортными трудностями, сколько американской конкуренцией. Производство керамических изделий европейского типа вскоре возникло и в Индиях, и в большинстве американских провинций производились огромные количества кож, часть которых использовалась там же шорниками-эмигрантами. Во второй половине XVI века европейские керамика и кожи только лучшего качества находили себе сбыт в Индиях, а обычные – делали местные мастера. Что касается шелка, то богатые люди в Индиях свободно использовали его для шитья одежды. Попытки создать шелковое производство в Новой Испании после многообещающего начала в конечном счете потерпели неудачу. Но с конца XVI века колонисты Новой Испании – и на какое-то время Перу – имели доступ через Манилу к поставкам китайского шелка, который был дешевле и лучшего качества, чем привозимый из Европы.

Из других промышленных товаров европейского происхождения, пользовавшихся большим спросом в Индиях, – шерстяных и льняных тканей и одежды, инструментов, оружия и металлических изделий вообще, стекла, бумаги и книг – немногое производилось в Андалусии. Шерстяные изделия, особенно высокого качества, продавались хорошо. Грубые шерстяные одеяла, которыми пользовались индейцы, во второй половине XVI века изготавливались в основном в Индиях. Главные центры высококачественного шерстяного ткачества находились в Каталонии и Старой Кастилии – далеко от Гвадалквивира и любой гавани, откуда товары можно было легко отправлять в Америку. Внутренние коммуникации в Испании даже по обычным европейским стандартам того времени были чрезвычайно плохими, и в конце XVI века кастильская шерстяная промышленность переживала спад по другим причинам. Более того, внутренние таможенные пошлины не поощряли производителей из других регионов Испании отправлять свои товары в колонии через Севилью. Севильские купцы обнаружили, что гораздо выгоднее импортировать ткани для отправки в Индии морем из Нидерландов или Франции. В производстве чугуна и стали история была аналогичная. Продукция из Бильбао и Толедо была отличного качества, но высокая цена и транспортные трудности делали их неконкурентоспособными. Аналогичные товары, привезенные в Севилью на голландских кораблях из Северной Европы, неуклонно заменяли их в торговле с Индиями. Поэтому уже в конце XVI века значительная доля товаров, отправляемых из Севильи в Индии, – за неизменным исключением вина и оливкового масла – была иностранного происхождения. В XVII веке население и промышленная активность почти всех испанских городов, за исключением Мадрида, резко сократились. Колонистам в Индиях тогда пришлось ввозить большую часть промышленных товаров из других мест. Голландские и английские контрабандисты вели процветающую и все расширяющуюся торговлю в портах Карибского бассейна. Иностранные суда незаконно переправляли свои грузы, зачастую с попустительства портовых чиновников, на корабли направлявшихся на запад флотов. Легальный экспорт промышленных товаров, за которые платили пошлины и открыто вывозили из Севильи, обычно был французского происхождения. Во второй половине XVII века французы фактически контролировали большую часть официальной торговли. Торговые дома севильской consulado одалживали им свои названия и за вознаграждение выступали в роли представителей французских фирм.

Помимо европейских продуктов питания и изделий, колонисты в Индиях требовали африканских рабов. У испанцев не было законного доступа к побережью Гвинейского залива – основному источнику их поставок. Португальцы, которые были основными работорговцами в XVI веке, не имели законного доступа в Индии. До 1580 года, не считая контрабанды и редких краткосрочных индивидуальных лицензий, рабовладельцам приходилось покупать себе рабов у португальских посредников с одобрения Севильи. Последующие издержки, неудобства и задержки повышали смертность рабов в пути и цену на них по их прибытии. Из этой дилеммы в 1580 года союзом двух корон был предложен выход. В 1595 году испанское правительство согласилось на первый из длинного ряда Asientos по поводу работорговли. Это был договор на перепоручение работорговли или ее большей части португальскому подрядчику, который должен был организовать весь бизнес и содержать свои собственные базы в Испании, Африке и Индиях. Он и его субподрядчики могли отправлять рабов прямо из Африки в Америку, самостоятельно организуя караван судов и его сопровождение в случае необходимости. Порт Буэнос-Айрес, который уже являлся каналом тайной торговли peruleiro между Бразилией и Верхним Перу, был официально открыт для приема рабов. В обмен на эту уступку поставщик гарантировал отправку определенного количества рабов в порты, указанные короной, где рабы были нужны срочно. В начале XVII века значительное количество рабов было доставлено в испанские Индии на португальских кораблях на таких условиях, но Бразилия тоже сильно нуждалась в рабах, которых никогда не было достаточно. Участие в испанской работорговле было единственной компенсацией, полученной португальцами за утрату национальной независимости и бе́ды, обрушившиеся на их империю под властью испанцев. Испанская корона, в свою очередь, стала зависеть в обеспечении необходимой рабочей силой рудников и плантаций в Индиях от группы полуиностранцев, которые были временно и против своей воли ее подданными и которым самим суждено было вскоре утратить контроль за главными источниками снабжения.

Неспособность испанских промышленных и торговых сообществ должным образом обеспечивать рынок Индий хоть какими-то товарами, пользовавшимися там большим спросом, шла рука об руку с неспособностью использовать Индии в качестве источников тропических товаров для продажи в Европе. Севилья никогда не была конкуренткой Лиссабона, Антверпена или Амстердама как центр ввоза товаров и распределения «специй». У нее не было ни перца, ни гвоздики, чтобы их распределять. «Специи», произрастающие в Америке, были незнакомыми, и спрос на них рос очень медленно. Кошениль была ценным предметом торговли, но это был дикий продукт, собираемый индейцами, и его никогда не было много. Некоторые местные растения – сладкий картофель, например засахаренный, как цукаты, или с привкусом эрингиума (синеголовник), как афродизиак, – продавались ограниченно, как диковинки. Какао, которое лишь позднее стало весьма ценным товаром, хотя и понравилось завоевателям Новой Испании, не ввозилось в Испанию приблизительно до 1580 года. Какао быстро портится, когда становится влажным, и поэтому его трудно перевозить в хорошем состоянии. Шоколад стал модным напитком лишь спустя много лет в XVII веке. Другое местное американское растение, табак, помогло сколотить больше состояний, чем все серебро Индий, но, главным образом, не испанцам. Некоторые испанские врачи приписывали ему лечебные качества, и его небольшие количества реэкспортировали из Испании в конце XVI века; но раньше начала XVII века табакокурение не стало укоренившейся общественной привычкой ни в одном уголке Европы. К этому времени другие живущие у моря народы, более предприимчивые с точки зрения коммерции, чем испанцы, плавали в Индии, чтобы купить табак у «диких» индейцев или вырастить его для себя в регионах, не захваченных Испанией.

Большинство основных пищевых растений Америк – кукуруза, картофель, маниок, бобы phaseolus – были завезены в Старый Свет испанцами или португальцами в XVI и XVII веках. Картофель стал одним из главных продуктов питания в Северной Европе, маниок – в Западной Африке. Кукуруза стала фуражной культурой первостепенной важности и продуктом питания для людей в регионах Центральной и Южной Европы, Азии и большей части Африки. Однако огромный вклад этих растений в прокормление человечества в Старом Свете был косвенным и случайным результатом испанского завоевания Нового Света. Испанцы в Испании, будучи большими консерваторами в своем привычном питании, почти не обратили на них внимания. Во всяком случае, было бы невозможно привезти значительные количества этих объемистых пищевых продуктов через Атлантику на имевшихся в наличии торговых судах. Их никогда не ввозили регулярно в Испанию и не продавали за границу. Маниок почти наверняка был завезен в Африку благодаря тому, что им питались работорговцы. История, которая приписывает появление картофеля в Ирландии, откуда его распространение по всей Северной Европе, сэру Уолтеру Рейли (Роли), является, по крайней мере, правдоподобной[74]. Кукуруза была впервые выращена в Европе в значительных количествах в Ломбардии в конце XVI века. Окольный путь ее появления предполагает ее название на итальянском языке – grano turco.

Испанцы завезли огромное количество растений и животных Старого Света в Новый. Некоторые из ввезенных продуктов были товарами, пользовавшимися спросом в Европе, но их ценность в официальной торговле с Индиями была ограниченной, потому что они конкурировали с аналогичными продуктами в Испании. Сахар, например, выращивали в Южной Испании и на Канарских островах. Сахар из Индий импортировали в Севилью с 1520-х годов, и часть его реэкспортировали, но его количество, с которым так поступали, всегда было небольшим. Сахар, произведенный в Новой Испании, в основном шел на местное потребление, хотя некоторая его часть экспортировалась из поместий Кортеса вдоль береговой линии в Перу; пристрастие колоний к сладкому было известно. Большая часть островной продукции с конца XVI века продавалась иностранным контрабандистам. Ими были португальцы в Бразилии, которые с конца XVI века сначала производили американский сахар в больших коммерческих масштабах на экспорт в Европу. Среди второстепенных растительных продуктов, экспортируемых из Индий в Испанию, самыми важными были красители; и хотя многие их них были дикорастущими лесными растениями, самое ценное из них, индиго, было завезенной выращиваемой культурой. Его ценность в торговле с Индиями была ограничена чахлым состоянием испанской текстильной промышленности в конце XVI века и на протяжении всего XVII века, но значительное его количество шло на экспорт из Севильи. Продукты выпасного животноводства, особенно кожи и сало, были главными статьями экспорта из Новой Испании и с островов; но опять-таки они просто дополняли аналогичные продукты Кастилии. Многочисленные грузы кож, прибывшие на флотах из Индий, приносили сравнительно маленькую выгоду, хотя это, конечно, лучше, чем отправлять корабли назад только с балластом. Спрос на кожи был больше в Северной Европе, чем в Испании; и с конца XVI века поселенцы в маленьких колониях на карибском побережье имели возможность продавать кожи, а также сахар английским и голландским торговцам-контрабандистам, которым было выгоднее подвергнуться риску и совершить прямое плавание, чем покупать американскую продукцию в Севилье.

Гораздо важнее, чем все эти разнообразные товары, – по крайней мере, в официальной торговле, – были драгоценные металлы. Преобладание золота и серебра – особенно серебра – среди продукции Индий является самой характерной чертой всей истории Испанской империи, которая больше всего будоражила воображение ее современников. Литература того времени изобилует ссылками на нее; упоминания Сервантеса в Rinconete y Cortadillo («Ринконете и Кортадильо») и El celoso extremeňo («Ревнивый эстремадурец») являются лишь самыми известными из многих. В мгновение ока в конце XVI и начале XVII века доля золота и серебра в зарегистрированных грузах, отправляемых на восток, едва не дотягивала до 80 %, если подсчитывать в стоимостном выражении. В 1594 году рекордном году XVI века, пропорции были следующие: золото и серебро – 95,6 %, кошениль – 2,8 %, кожи – 1,4 %, индиго – 0,29 %. Все сложности официальной торговли с Индиями фактически можно свести к трем основным группам: поставки в Индии определенных продуктов питания и ограниченного количества и ассортимента промышленных товаров, произведенных в Испании; ввоз в порты Гвадалквивира и реэкспорт из них в Индии более широкого ассортимента и большего количества промышленных товаров иностранного происхождения; ввоз в порты Гвадалквивира из Индий огромного количества слитков золота и серебра.

Доли золота и серебра в импорте, основываясь на имеющихся документах, трудно точно оценить, но с середины XVI века серебро сильно преобладало как по объему, так и по общей стоимости. Приблизительно 70–75 % всех поставок из Индий были собственностью частных компаний и лиц. Остальное, являющееся результатом налогообложения в Индии, после вычета расходов на администрацию, приходилось на долю королевской казны; хотя иногда в тяжелые годы корона также изымала посредством навязанных займов или просто захвата дополнительных количеств средств, принадлежавших частным лицам, – практика, которая только усугубляла факторы риска трансатлантического бизнеса и, естественно, способствовала мошенничеству. Весь отправляемый из Индий груз в каждой флотилии находился под контролем старшего чиновника, «хранителя серебра», который отвечал за его безопасную доставку в Севилью и получал свое вознаграждение из платежей, внесенных его владельцами. Эта система давала течь на каждом стыке. Некоторые «хранители серебра» были корыстными. Бандитизм, пиратство и контрабанда причиняли ущерб в Индиях и в море. Серебро тайно передавали иностранцам на Азорских островах и в Кадисе, даже в Лиссабоне, чтобы заплатить за покупку иностранных товаров и избежать уплаты пошлин, взимаемых в Севилье. Часть серебра контрабандой провозилась в Севилью в мешках и бочонках вместе с другими товарами. Официально зарегистрированные грузы выгружали в Севилье под присмотром чиновников Севильской торговой палаты, а затем в основном продавали скупщикам серебра. Эти посредники были финансовыми магнатами севильского порта. В XVI веке они обычно были капиталистами, но указ от 1608 года потребовал, чтобы они объединились в компании по крайней мере из двух партнеров. Это было одно из первых в Испании появлений товарищества с ограниченной ответственностью – société en commandite. Главной функцией скупщиков серебра было организовать чеканку серебряных монет; хождение серебра в слитках было запрещено. Как только из серебра была вычеканена монета, оно поступало в массовое обращение.

Главное последствие этого неуклонного роста объема серебряных монет на экономику Андалусии, всей Испании и постепенно остальной Европы хорошо известно – постоянный, хотя и колеблющийся рост цен на все товары. Общий уровень цен в Испании за XVI век вырос приблизительно на 400 %. Связь между американским серебром и растущими ценами смутно осознавалась некоторыми продвинутыми теоретиками. Жан Боден впервые обратил на нее внимание в 1568 году, и у его рассуждений в XVII веке были последователи – несколько испанских экономистов, из которых Монкада и Мартинес де Мата были самыми выдающимися. Однако на испанское правительство их аргументы не производили никакого впечатления, и оно старалось всеми возможными средствами увеличить производство серебра и его отправку в Новый Свет, а также ограничить его экспорт из Испании. Ограничения не были и не могли быть эффективными в целом, но они в какой-то степени «заперли» серебро в Испании и тем самым обострили различия между испанскими и общеевропейскими ценами. В ответ, естественно, выросли заработные платы, но, как всегда, они отставали от цен. Это отставание вместе с технологическим развитием стимулировало промышленный и торговый рост Испании в первых трех четвертях XVI века, но заработные платы в Испании догоняли цены быстрее, чем в остальной Европе. В первой половине XVII века действительно заработные платы в численном выражении, рассчитанные на основе 1571–1580 годов, были в некоторые годы выше цен. В тех отраслях промышленности, где это происходило, прибыль можно было получить только посредством непрекращающегося научно-технического прогресса с целью сокращения затрат. Но общая иллюзия процветания и ощущение легких денег, сопровождавшее презрение к ручному труду, препятствовали научно-техническому прогрессу именно тогда, когда он был необходим больше всего. К началу XVII века эти процессы наряду с высокими налогами привели к такому высокому росту испанских издержек и цен по сравнению с европейскими, что вся промышленность лишилась стимула, а ее экспортная отрасль оказалась в серьезном и все более нарастающем невыгодном положении. Пострадала даже торговля традиционно экспортными товарами – сырьем. На протяжении XVII века ирландская шерсть и шведское железо все более и более успешно конкурировали в Северной Европе с шерстью и железом, экспортируемым из Бильбао. Из внутренних отраслей промышленности особенно пострадало кораблестроение. Испания всегда сильно зависела от ввозимых парусины и канатно-веревочных изделий. В начале XVII века растущие издержки, технический консерватизм и истощение лесов довели кораблестроение почти до застоя.

Около трети – четверти всех богатств, ввозимых из Индий в Испанию, предназначалось короне. По приблизительным и неполным отчетам того времени в отсутствие чего бы то ни было, напоминающего современный бюджет, невозможно точно вычислить, какая доля королевских доходов извлекалась из этого источника. Эта доля выросла во второй половине XVI века, вероятно, с 10 или 12 % в середине века до 25 % в рекордные годы в 1590-х годах. Помимо своей абсолютной величины, доход от Индий имел свою собственную особую ценность. Он имел вид золотых и серебряных слитков и мог служить предметом немедленной сделки. Он был – или так казалось – надежным и предсказуемым; металл существовал в недрах, и власть правительства вице-короля обеспечивала – какие бы трудности ни переживали Индии – его добычу. Налоги на него собирали штатные чиновники, а не плантаторы-перекупщики. Жульничество и воровство, бандитизм на суше, пиратство или враждебные акции в море, естественно, имели свои негативные последствия, и довольно тяжелые, но в XVI веке уровень успеха, достигнутого в принятии превентивных мер от такого ущерба, был сравнительно неизменным. Доход от Индий был безусловным. Чтобы его получить, королю не приходилось неделями торговаться с кортесами или частными корпорациями или вступать в сделки, чтобы устранить претензии, или объяснять, на какие цели нужны эти деньги. Деньги были его, и он мог использовать их, как считал нужным. Обладание большим свободным доходом, шедшим вразрез с конституционными свободами, было огромным административным преимуществом, которое широко приветствовалось королевскими подданными. Более того, объем доходов из Индий был сильно преувеличен отчетностью в Испании и других местах. Обладание им поощряло испанскую корону к преувеличенной оценке своей собственной международной ответственности, влияния и власти и, наоборот, возбуждало в других европейских странах преувеличенные страхи и зависть к Испании. Этот доход даже профессиональным финансистам казался более ценным активом, чем он был на самом деле. Занимая деньги и делая необходимые переводы для выплаты жалованья гарнизонам в Италии и Нидерландах, армиям, воюющим в Германии, и морякам в Атлантике и Средиземном море, корона предлагала доход от Индий как свое главное обеспечение. Хоть эти доходы и были большими, даже больше, чем считалось, этих денег никогда не было достаточно, чтобы обеспечить огромные займы должным образом. Они всегда отдавались в залог международным банкирам задолго до того, как они покидали Индии. Любые задержка или промедление при отправке серебра катастрофически подрывали доверие к Испании и вызывали ответные действия во всех финансовых центрах Европы. В 1592 году Филипп II – в период, когда уровень поставок серебра из Индий был очень высок, и после того, как он дважды отказывался от уплаты своих долгов и оставлял за собой шлейф финансовых крахов, – был вынужден публично признать в кортесах, что он по-прежнему имеет в собственности более 13 миллионов дукатов.

В начале XVII века Испания впала в состояние чрезвычайно опасной экономической зависимости. Работа дутой экономики, доверие правительству, поддержание королевской власти внутри страны и ее влияния за рубежом – все это стало зависеть от бесперебойного притока золотых и серебряных слитков из Америки. Этот неуклонный приток зависел, в свою очередь, от наличия торговых судов, большая часть которых была португальскими или построенными за границей, от поставок рабочих рук рабов португальцами и доставки промышленных товаров, в основном ввозимых из Франции или Нидерландов, за которые платили серебром, как для нужд самой Испании, так и для реэкспорта в Индии, чтобы заработать больше серебра.

Во втором и третьем десятилетиях XVII века эта система начала ломаться. Условия торговли в Европе неуклонно оборачивались против Испании. Бесконечная война с Нидерландами и Францией, помимо непосредственного разорения Испании, делала импорт необходимых товаров все более и более затруднительным. Португальцы под властью Испании потеряли в боях с голландцами и англичанами много кораблей, большинство фабрик и лагерей для рабов в Западной Африке, от которых зависели поставки рабов в Индии. В 1640 году португальцы подняли восстание против Испании и снова утвердили свою государственную независимость (что Испания была вынуждена признать в 1668 году), так что их торговый флот больше не был в распоряжении испанцев для их целей. Но самая большая катастрофа для Испании состояла в том, что источник поставок серебра из Америки стал истощаться. В какой-то степени это было результатом сокращения численности населения и последующей нехватки рабочих рук на рудниках, но даже в большей степени – результатом истощения самых легких для разработки и самых продуктивных серебряных жил. По мере выработки богатых поверхностных залежей горнякам либо приходилось разрабатывать более бедные серебром руды близко к поверхности земли, либо копать глубокие шахты. Первый вариант был связан с проблемами выделения металла из руды, второй – с проблемами откачки воды и технической поддержки, которые технологии XVII века не могли быстро решить; более того, оба варианта увеличивали затраты на производство. По документам в общей сложности импорт драгоценных металлов в Испанию достиг своего наивысшего уровня в 1591–1600 годах. Ежегодная средняя величина импорта в те годы была подсчитана Э. Дж. Гамильтоном как чуть меньше 7 миллионов pesos de minas; а peso de minas представлял собой слиток, теоретически равный по ценности castellano или дукату. Для первых шести десятилетий XVII века соответствующие цифры следующие: 1601–1610 годы – 5 580 853, 1611–1620 годы – 5 464 058, 1621–1630 годы – 5 196 520, 1631–1640 годы – 3 342 545, 1641–1650 годы – 2 553 435, 1651–1660 годы – 1 065 488; последняя цифра почти равна цифре за десятилетие 1541–1550 годов, когда были сделаны первые открытия месторождений серебра. Доля короны от этого сокращающегося импорта уменьшилась даже еще более резко из-за постоянного роста числа чиновников и общих расходов на управление и оборону Индий. Председатель Финансового совета отчитался в декабре 1616 года о том, что «за последние два года каждый год едва набирался один миллион дукатов» вместо двух миллионов дукатов в год в первые годы правления. К 1620 году доходы короны упали до 800 тысяч дукатов в год. По мере оскудения месторождений корона прибегала сначала к уменьшению доли драгоценного металла в монетах – мере, которую Филипп II всегда отказывался рассматривать, – и в итоге к чеканке огромного количества vellón – монет либо из чистой меди, либо из медно-серебряного сплава. За инфляцией, вызванной притоком американского серебра, таким образом, последовала дальнейшая инфляция из-за чрезмерного выпуска медных монет, но обострившаяся ввиду катастрофической дефляции из-за необоснованных ревальваций монетной системы, ошибочно принимаемых за меры против высоких цен и всеобщего дефицита. В то время как во второй четверти XVII века испанцам все завидовали из-за их монополии на американские рудники, они видели, как их драгоценные металлы изымаются из обращения ввиду обременительного и нестабильного способа обмена. Даже продовольствие, оружие и боеприпасы для кораблей, отправляемые в Индии, нужно было покупать на vellón, и зачастую золото и серебро, прибывавшие в Севилью, так и не поступали в обращение в Испании. Частные богатства корона конфисковала для перевода за границу вместе с государственными деньгами, а их владельцам были выплачены компенсации в vellón. Даже медь не всегда была в наличии для чеканки монет в достаточном количестве и по ценам, которые могла заплатить корона, особенно ввиду огромного спроса на медь для корабельных деталей и литья пушек и испытываемых трудностей при ввозе меди из Европы во время войны. В 1643 году, по последней иронии судьбы, Армада – корабли охраны торгового флота, ходившего в Индии, – прибыла в Севилью с грузом американской меди для монетных дворов Испании.

По мере того как главного товара становилось недостаточно, официальная торговля с Индиями в целом стала сокращаться в объеме. Поворотный пункт – тот момент, когда тенденция к расширению превратилась в тенденцию к сокращению, трудно установить с точностью; первые два десятилетия XVII века представляют собой в плане статистики пусть и неустойчивую, но ровную линию, период колебаний и неопределенностей. В среднем количество кораблей, отправлявшихся ежегодно в Индии в 1590-х годах, составляло около 130; в 1597–1598 годах оно резко сократилось. Это сокращение было результатом враждебных действий противников Испании в Карибском море и в Кадисе в 1595–1596 годах, королевского банкротства в 1597 году и эпидемии в 1596–1597 годах, которая сократила покупательную способность испанской общины в Новой Испании. Объем торговли восстановился в конце этого десятилетия и хорошо поддерживался в первые годы XVII века. Однако 1607 год был провальным: только 37 кораблей отплыли на запад; кризис доверия, вызванный сообщениями о затоваренных рынках в Перу (на пике торговли Манила – Акапулько – Лима) и еще одним королевским банкротством, которое парализовало доверие и отсрочило доставку концессионерами купеческого и банкирского дома Фуггеров в Альмадене необходимых запасов ртути. По контрасту – и, без сомнения, благодаря отчасти задержанным рейсам, оставшимся с предыдущего года, – 1608 год был рекордным годом во всей истории Carrera по числу отправившихся на запад кораблей – 200. И 1609–1610 годы тоже были годами, когда на запад отплывали большие флотилии торговых кораблей. Можно было бы ожидать, что временное прекращение войны с голландцами в 1609 году освободит энергию, необходимую для дальнейшего расширения торговли, но такие воля и энергия были подорваны экономической слабостью и войной. Когда наступило перемирие, оно совпало с крутым падением цен в Новой Испании, которому, вероятно, в то время способствовал высокий уровень торговли в Тихом океане. Эффект от последовавших из этого торговых потерь выразился в сокращении поставок товаров в 1611 году. Более того, многие американские рынки были потеряны для конкурентов во время войны и из-за высоких расходов в Испании не могли быть возвращены. Между 1610 и 1621 годами, – по крайней мере, официального мира – наилучшего результата, которого могла добиться Carrera, – это умеренно успешной стабильности: последовали умеренная рецессия в 1611–1612 годах, восстановление – приблизительно в 1614 году и дальнейший спад – ближе к концу десятилетия. В 1621 году война с голландцами возобновилась и корона прибегла к отчаянным экспериментам с чеканкой медных монет. Стабильность в Испании уступила место сильным колебаниям цен, ежегодного объема и стоимостного выражения торговли из одной крайности в другую. У Carrera еще были резервы капитала и немалая движущая сила для продолжения своей деятельности, но уверенность экспортеров была поколеблена, а покупатели отказывались от цен, которые взлетели из-за роста цен на фрахт и страховку. Зловеще выглядело падение спроса на ртуть в Новой Испании: сокращавшаяся горнодобывающая промышленность не могла использовать те ее количества, которые присылало сюда правительство. Поэтому хотя итоговое количество рейсов из Севильи удивительно хорошо сохранялось в 1620-х годах, если брать это десятилетие в целом, число кораблей росло за счет дорогостоящих и нерентабельных военных кораблей. Количество реальных торговых рейсов все больше сокращалось. По иронии судьбы, члены Consulado выбрали это время для того, чтобы вытеснить наконец своих конкурентов из торговли с Канарскими островами с помощью королевского указа. Это была пиррова победа для севильских монополистов и потеря удобных маленьких торговых кораблей для Carrera.

В 1630-х годах спад общего объема официальной торговли стал крутым, продолжительным и не оставлял никаких сомнений. Война с Францией, которая разразилась в 1635 году, вызвала серьезные потери фрахта, так как многие завозимые товары раньше были французского происхождения. Набор опытных моряков для трансатлантической торговли стал все более и более затруднительным. В самом известном и всестороннем отчете о Carrera – Norte de la Contratación Вейтиа Лейнаха, опубликованном в 1672 году, с грустью описывается торговля, ставшая тенью того, что было. В 1650-х годах официальные рейсы в Индии редко превышали 40 кораблей в год. В некоторые годы их было меньше 20, включая военные корабли. Предположительно, средний размер кораблей за эти годы увеличился, главным образом, потому, что военные корабли составляли все большую долю общего числа судов; но даже при этом средний ежегодный тоннаж, опять же включая военные корабли, в 1650-х годах был меньше четверти от того, что было в первое десятилетие века. Armadas в плохие годы фактически превышали по численности торговые флотилии, которые они сопровождали, и их стоимость росла год от года. Ставка пошлин, взимаемых для покрытия этой стоимости, росла соответственно, и пошлины стало все труднее собирать ввиду массового уклонения от них. В 1660 году Севильская торговая палата в отчаянии наконец отказалась от системы пошлин ad valorem (по стоимости) и заменила ее на произвольное единовременное взимание какой-то суммы, известное как indulto (привилегия, амнистия).

Любые корабли в 1650-х годах было трудно найти в достаточном количестве даже для вялой торговли. Кораблестроение в Испании было умирающей отраслью. Выход Португалии из империи в 1640 году лишил Carrera многих ценных кораблей. Было бы трудно поддерживать торговлю вообще, если бы не растущий вклад корабельных верфей в Западных Индиях, особенно в Гаване. Построенные в Западных Индиях корабли начали появляться в торговле в значительных количествах в конце 1620-х годов. В 1650 году менее трети кораблей в рамках Carrera было построено в Испании. Приблизительно одна треть, главным образом маленькие торговые суда голландского происхождения, была построена за границей. Чуть более трети, включая многие военные корабли, было построено в Америке; и это еще один пример зависимости Испании от ее Индий.

Если оставить в стороне экономические и демографические соображения, то в какой степени война и потери на войне способствовали этому катастрофическому упадку? Миф о неистощимых богатствах Индий умирал тяжело, и медленно убывали зависть и страх, которые возбуждала власть Испании. По мере того как Испания становилась все беднее и слабее, испанские флотилии и колонии становились все более уязвимыми, а другие мореходы – голландцы и англичане особенно – все больше горели желанием попользоваться ими или пограбить их. История этих разграблений – в следующей главе.

Глава 13. Морские опасности

Carrera de Indies всегда было опасным делом. Те, кто вкладывал в него деньги, как мы уже видели, сталкивался с необычными рисками для этого бизнеса: резкими колебаниями цен в Испании и Индиях; непредсказуемым насыщением рынков и дефицитом товаров на них, так что иногда невозможно было зафрахтовать корабль, тогда как в другие времена товары приходилось бросать на тропических пляжах, так как они не пользовались спросом; закулисной конкуренцией из неожиданных – и не всегда незаконных – источников; внезапными переменами в финансовой и торговой политике короны; иногда – и это самое худшее – с принудительными займами, погашенными с опозданием, или конфискацией грузов слитков драгоценных металлов за смехотворную компенсацию медью. Даже когда все шло хорошо – когда цены и рынки были стабильными, караваны судов приходили вовремя, погода была хорошей, а ветры – попутными, – владельцам и капитанам кораблей, направлявшихся в Индии, приходилось делать поправку на особые условия тропиков: буйное обрастание на днищах кораблей, тайную работу корабельных червей, гниение и ветшание деревянных кораблей в условиях влажности и жары и, что еще хуже, заболевание моряков на кораблях в море цингой, а желтой лихорадкой и малярией – в тропических гаванях. Когда ветры были неблагоприятными и плавание затягивалось, к списку опасностей прибавлялись голод и жажда. Сама погода могла быть опасной. Большая часть торговых путей из Испании в Индии, особенно в Новую Испанию и на острова, проходила через широты, в которых были часты ураганы. Встречи с ураганами можно было избежать, если тщательно выверить время отплытий; но задержки при фрахте или снабжении корабля всем необходимым часто делали отплытия по графику невозможными. И даже отплытия в точно назначенное время не могли помочь морякам избежать бурь в открытой Атлантике.

Севильская торговая плата содержала знаменитую навигацкую школу, в которой обучались штурманы, сдавали экзамены и получали разрешение плавать на торговых кораблях в Индии. Но умелых штурманов всегда не хватало, и навигационная практика в XVI и XVII веках в заокеанских плаваниях была в лучшем случае простейшей. Она основывалась на накопленных знаниях о розах ветров, океанских течениях и отклонениях компаса, тщательном расчете пути, проверяемом приблизительным соблюдением широты с помощью инструментов грубой наводки, хорошем запоминании береговых линий и разумном использовании лота при приближении к суше. Карты были мелкими по масштабу и основывались – по крайней мере, в XVI веке – на показаниях магнитного компаса – источника многочисленных ошибок; лишь в самом конце века было изобретено функциональное проецирование, посредством которого карта могла быть привязана к сетке параллелей и меридианов, а курсы, проложенные с помощью компаса, можно было вычерчивать точно, как прямые линии. Даже при всем этом только самые лучшие штурманы в XVII веке умели пользоваться такой картой. Даже самые лучшие из них были плохо экипированы для того, чтобы водить корабли через огромные океаны и воды, усеянные острыми, как бритвы, рифами. Гавани были еще более опасными, чем само море. Чтобы добраться до Севильи, корабли должны были пройти предательскую речную отмель; в Индиях они неделями находились на незащищенных путях.

Перед лицом этих физических опасностей флотилии, отправлявшиеся в Индии, год за годом совершали свои плавания. Как можно ожидать, потери в кораблекрушениях были большими. Среди самых серьезных крушений были кораблекрушения 1563 года: 7 кораблей были выброшены на берег в Номбре-де-Дьос, 15 – разбились в гавани Кадиса, 5 – пропали в заливе Кампече. В 1587 году 6 кораблей сели на мель и разбились в Санлукаре, в 1590 году 15 кораблей были выброшены на берег сильным северным ветром в гавани Веракруса, в 1591 году 16 кораблей потерпели кораблекрушение у острова Терсейра (Азорские острова), а в 1601 году – 14 в Веракрусе опять из-за сильного северного ветра, в 1614 году – 7 кораблей разбились у мыса Каточе (полуостров Юкатан). В XVII веке число потерь было меньше, но и число рейсов было меньше; процент потерь, несмотря на накопленный опыт, заметно не снизился. Навигационные ошибки были причиной многих потерь, но частота случаев, когда корабль садился на мель в знакомых гаванях, многое говорит об управляемости кораблей. Использование кораблей больших размеров не повышало безопасность; напротив, из-за крайнего технического консерватизма испанской кораблестроительной отрасли в конце XVI – начале XVII века размеры опережали дизайн. Самые крупные корабли – неудобные, тяжеловооруженные, зачастую перегруженные – были гораздо более опасными, чем корабли среднего размера, особенно на переполненных стоящими на якоре кораблями открытых стоянках, которыми приходилось пользоваться судам в Индиях.

Торговля с Индиями была бы опасна для кораблей и инвесторов, даже если бы мореплаватели других государств имели мирные намерения и уважали монополию Севильи. Однако во второй половине XVI века она неизбежно привлекала к себе внимание иностранных государств и все больше и больше страдала от их вмешательства. Главными конечными пунктами торговли в Новой Испании и Перу были регионы в глубине материка, которые находились вне опасности; но чтобы добраться до них, кораблям нужно было пройти тысячи километров по усеянному островами Карибскому морю – региону, где испанское население было рассеяно, а власть Испании – слаба. Многие острова не были заселены, и многие проливы в силу сложившихся обстоятельств не контролировались. Караваны кораблей под охраной обычно были в безопасности, но отставшие суда и просто корабли, идущие в одиночку, постоянно подвергались опасности нападения вражеских кораблей во время войны, а в мирное время – пиратов или судов, которые не были ни военными, ни пиратскими кораблями, а представляли собой нелегальные, никем не признанные каперы, которые испанцы называли cosarios. Более смелые хищники нападали и на гавани, а не только на корабли в море. Разграбление Жаком де Сором Гаваны в 1555 году и нападение Дрейка на Номбре-де-Дьос в 1572 году были классическими примерами таких действий – небольшими по масштабам, ограниченными по цели, быстрыми и успешными. Однако не все cosarios выступали как налетчики. Даже Дрейк таким не был поначалу. Многие из них были коммерсантами-контрабандистами, торговавшими рабами, металлическими товарами и тканями в обмен на сахар, кожи и серебро. Они обычно были вооружены и часто торговали жестко, используя угрозу применения силы, чтобы при необходимости добиться молчаливой поддержки местных чиновников. До 1580 года многие португальские работорговцы вели дела именно так, чтобы избежать задержек и расходов, связанных с торговлей через Севилью. По такому же шаблону проходили и плавания за рабами, в которых участвовал Джон Хокинс в Карибском бассейне в 1560-х годах. Хокинс был не пиратом, а деловым человеком, который доставлял свой товар и платил за свои покупки.

Испанские поселенцы в Западных Индиях, по крайней мере на островах и в небольших портах на материке, в целом приветствовали таких контрабандистов. Они хотели дешевых товаров, и им не нравились высокие цены и нечастые поставки грузоотправителей из Севильи. С другой стороны, они возмущались и боялись постоянных войн в Европе, из-за которых появлялись все новые каперы, нападавшие на Вест-Индию. Они не думали об организации морских перевозок, которая была в основном неэффективна в отношении мелких рейдеров и которая относилась к мирным контрабандистам, когда они попадались в плен, как к налетчикам, и тем самым поощряла их выходить в море вооруженными и заниматься рейдерскими захватами. Люди хотели местной защиты, ведь они в своих маленьких и плохо вооруженных поселениях никогда не знали при появлении незнакомого паруса, будет он долгожданным испанским, или его следует встречать с осторожностью как иностранный торговый корабль, или в него придется стрелять как в налетчика и мародера.

Для испанского правительства эти различия не имели значения. Иностранные корабли, будь они пиратами, контрабандистами или военными, все были врагами в Индиях, и их следовало захватывать при каждой возможности. Прежде всего – и это, так как флот не мог находиться во всех местах одновременно, было определяющим соображением – пути следования кораблей и гавани базирования флотов, перевозящих серебро, в Карибском бассейне и в Атлантике должны были находиться в стороне. Любое присутствие иностранцев вдоль этих путей представляло потенциальную угрозу. Хокинс это обнаружил: пока он держался вблизи второстепенных портов в Карибском море, он не сталкивался с препятствиями, за исключением неодобрения официальных властей, которое можно было легко преодолеть путем взяток или угроз. Но в 1568 году под давлением погодных условий он с 6 кораблями – одним из них командовал Дрейк – зашел для торговли в Сан-Хуан-де-Улуа – гавань для флотов Новой Испании[75]. Там он впервые встретился не с продажными местными чиновниками, а с высокопоставленными, карьера которых была связана с проведением в жизнь королевской политики. Он оказался в этой гавани в ловушке, запертый входящей в нее флотилией под командованием лично вице-короля Мартина Энрикеса. После показных переговоров на него было совершено нападение, и большая часть английской эскадры была уничтожена[76].

В течение тех лет, когда Хокинс торговал[77] в Карибском бассейне, Менендес де Авилес – генерал-капитан и губернатор Кубы и adelantado Флориды – работал над планом реорганизации защиты Carrera. Его предложения включали обеспечение сильного сопровождения всем трансатлантическим караванам, постоянное морское патрулирование вод между Азорскими островами и побережьем Андалусии; создание armadillas – парусных эскадр, базирующихся в Вест-Индии, которые должны были выявлять пиратов и нападать на них при их появлении в этом регионе, а также круглогодично патрулировать главные торговые пути; укрепление всех главных гаваней и расквартирование в них регулярных гарнизонов. Самыми значимыми гаванями были Картахена, охранявшая восточные подступы к перешейку, Санто-Доминго – административная столица островов и город значительных размеров, Сантьяго-де-Куба, Сан-Хуан-дель-Пуэрто-Рико и стратегически самый важный из всех порт – Гавана. Гавана должна была стать безопасным местом сбора караванов судов, направлявшихся на родину. Для завершения обороны и контроля Флоридского пролива необходимо было построить еще одну укрепленную базу напротив Гаваны на берегу Флориды. Менендес сделал это предложение, предвидя попытки французов занять этот регион; реально существующее здесь поселение под руководством Рене де Лодоньера, естественно, прибавило веса его аргументам. Все эти диспозиции в Вест-Индии были частью общего плана, который включал в качестве долгосрочной меры предотвращения угрозы со стороны карибских каперов создание испанской морской базы на островах Силли (близ Корнуолла) – смелое и блестящее предвосхищение стратегических идей XVIII века.

Предложения Менендеса были приняты Филиппом II и Советом по делам Индий и отчасти претворены в жизнь. Гавана стала почти неприступной крепостью, надежно защищавшей от вражеских нападений почти двести лет, с верфями, где можно было не только ремонтировать, но и строить корабли средних размеров из местной древесины. Работы, соответственно, оплачивались субсидиями из казны Новой Испании. Картахена была укреплена. Французское поселение во Флориде (на месте современного Джексонвилла) было в 1565 году уничтожено, а на его месте была построена испанская крепость. С другой стороны, Санто-Доминго и Сантьяго хотя и были гораздо более значимыми в качестве местных центров проживания населения, получили сравнительно небольшие дополнительные укрепления, достаточные, чтобы выдержать обычные налеты, но не для того, чтобы противостоять нападению организованных флотилий. Аналогичным образом действуя против корсаров в Карибском бассейне, Менендес и его преемники были вынуждены из-за войны и недостаточного финансирования сосредоточиться на непосредственной проблеме проведения флотилий через Атлантику и отложить на потом второстепенную задачу круглогодичной защиты местных перевозок. Не было сделано ни одной попытки разместить на постоянной основе в Карибском море эскадру, и лишь в 1582 году через Атлантику от Лиссабона до Санто-Доминго стали курсировать на парусах и веслах две галеры. Одна попала в кораблекрушение вскоре после прибытия, а команда другой взбунтовалась. Галеры, базировавшиеся в Санто-Доминго или, позднее, в Картахене, оказались не очень эффективными. Для них трудно было набрать гребцов, а расходы на содержание и ремонт были высокими. Существование эскадр было спорадическим. Несмотря на энергию и талант Менендеса и его успешный захват около 50 пиратских кораблей за всю свою службу, второстепенные гавани Вест-Индии никогда не были в безопасности от нападений. Даже главные города, хоть они и были в достаточной безопасности от простых пиратов, все же были уязвимы к нападению организованных флотов во время войны. Ситуация ухудшалась по мере осложнения отношений с Англией, когда религиозное ожесточение усилило жадность пиратов и когда другой гениальный мореход Дрейк был спущен на Индии как независимый капитан во главе карательных операций.

Набег Дрейка на Индии в 1586 году был не просто налетом, а полномасштабной морской операцией, осуществляемой флотилией из более чем 20 парусных кораблей. План состоял в том, чтобы напасть на Санто-Доминго и портовые города Тьерра-Фирме, особенно Картахену, затем совершить сухопутное нападение на Номбре-де-Дьос и Панаму совместно с «дикими» индейцами и отрядом беглых рабов-негров, чтобы контролировать оба конца сухопутного пути через перешеек и, наконец, захватить Гавану. Дрейк надеялся удержать и Гавану, и Картахену силами постоянных английских гарнизонов. Успех операции разрушил бы все коммуникации и систему снабжения Испанских Индий. Он на годы, а быть может, навсегда лишил бы Испанию средств для войны в Европе и распахнул бы Индии для эксплуатации англичанами. В ходе операции Санто-Доминго[78] был захвачен и разграблен, его укрепления и главные здания – уничтожены, взят выкуп. Картахена оказала мужественное сопротивление и тоже пала, но в ней добыча разочаровала налетчиков[79], потому что большая часть городских ценностей была отправлена вглубь материка еще до начала военных действий. У Дрейка не было достаточного количества подготовленных людей, чтобы удержать Картахену. Он отказался от попытки захватить перешеек и направился к Каймановым островам, а оттуда – к мысу Сан-Антонио, где, отремонтировав корабли и дав отдых своим людям, он надеялся перехватить флот из Новой Испании. Однако эта флотилия ускользнула от него из-за непогоды и без помех прибыла в безопасный порт Гаваны. Сочтя Гавану слишком сильной, чтобы нападать на нее, Дрейк в июне 1586 года отплыл на родину.

Испанские власти, несмотря на поражения и большие потери кораблей, которые они понесли в боевых действиях против Англии в 1587 и 1588 годах, приступили к устранению слабых мест, которые выявило нападение Дрейка. В 1590-х годах силы обороны Индий были сильно укреплены как на суше, так и на море. Начало было положено Антонелли – самым лучшим военным инженером того времени при масштабной фортификации Пуэрто-Рико – наветренного бастиона обороны Карибского бассейна не столько из-за непосредственной значимости этого города для испанцев, сколько из-за жизненной необходимости помешать воспользоваться им врагам Испании. В это же самое время связь между карибскими базами сильно укрепилась благодаря появлению быстроходных почтовых судов. Когда в 1595 году еще один большой флот покинул Англию и под совместным командованием Дрейка и Хокинса отправился в плавание в Индии, которое должно было стать для них обоих последним, они обнаружили, что испанцы готовы к их появлению и способны оказать сопротивление. Англичане потерпели поражение у Сан-Хуана-де-Пуэрто-Рико. Они отказались от своего плана осуществить второе нападение – на Картахену. На Панамском перешейке они разграбили Номбре-де-Дьос так, что испанцы не стали больше жить там, а перебрались на более выгодное для обороны место – Портобело. Но англичанам не удалось добраться до Панамы, и после смерти Дрейка вблизи берегов Верагуа флот возвратился в Англию через Флоридский пролив, где принял бой с местными испанскими морскими силами. Этот бой принес небольшие непосредственные результаты, но его косвенные последствия для Испании были серьезными. Когда весть об экспедиции англичан достигла Испании, поспешно был собран грозный флот под командованием Бернардино Дельгадильо де Авельянеды и отправлен в Индии в погоню за английскими пиратами. Авельянеда прибыл слишком поздно, чтобы перехватить англичан: возможно, весть о его присутствии ускорила их отплытие из Карибского моря, но, чтобы обеспечить флот Авельянеды кораблями, торговый флот, который должен был отправиться в Новую Испанию, был лишен сопровождения и многих офицеров и матросов и задержан в Кадисе. Этот флот все еще находился без защиты в Кадисе в июле 1596 года, когда совместный англо-голландский флот атаковал порт и уничтожил корабли у причалов. В результате этой цепочки бед связь между Испанией и Новой Испанией прервалась почти на два года, а в 1597 году корона снова объявила о своем банкротстве.

На первый взгляд попытки французов, англичан и голландцев, предпринятые в XVI веке с целью сокрушить испанскую торговую монополию и ее территориальное господство в Вест-Индии, были неудачными или, по крайней мере, их политические и военные успехи были ограниченными и временными. Правительство Испании отказалось рассматривать вопрос о допуске иностранцев в Карибское море. В 1596 году по Гаагскому договору между Францией, Англией и Нидерландами образовался союз против Испании, который казался достаточно сильным, чтобы расчленить Испанскую империю, но французы вышли из него и заключили сепаратный мирный договор в Вервене в 1598 году. Согласно более поздним документам, французский король Генрих IV в этом договоре пытался обеспечить себе долю в торговле с Америкой. В современных договору документах нет доказательств таких попыток. Если они вообще предпринимались, то были безуспешными, так как в договоре по этому вопросу ничего не написано. Англичане и голландцы продолжали бороться за свои интересы, но в 1604 году миролюбивый Яков I, ставший преемником Елизаветы, тоже заключил сепаратный мир для спасения престижа страны – Лондонский договор, и в 1609 году Испания наконец получила благодаря двенадцатилетнему перемирию по крайней мере передышку в разорительной войне в Нидерландах. Однако ущерб, причиненный Испанской империи, истощение, вызванное военными достижениями Испании, которые ей было не по силам поддерживать, исчерпание людских ресурсов, кораблей и финансов, сокращение влияния и коммерческих возможностей – все эти факторы имели длительные и непоправимые последствия.

В Carrera война явно увеличила процент потерь от вражеских действий на море. Она также привела к росту числа военных кораблей, сопровождавших караваны торговых судов, и, следовательно, резкому повышению расходов. Самые лучшие корабли были реквизированы для ведения боевых действий, и расценки на другие корабли повысились. Действия вражеских флотов задерживали отплытие караванов – иногда, как в 1596 году, на много месяцев. Но еще серьезнее было то, что, сосредоточивая большую часть своих морских ресурсов на поддержание Carrera, испанцы в большой степени жертвовали своей свободой плавать в водах Северной Европы. Чтобы получить необходимые товары, в том числе некоторые для отправки на flotas, они вынужденно попадали в унизительную зависимость от ганзейских перевозок и даже – что приходилось терпеть стиснув зубы – от голландских кораблей, которые продолжали рискованную торговлю с испанскими портами, несмотря на войну и периодические конфискации. Потребность в импорте была настолько острая, что голландские шкиперы обычно могли откупиться от неприятностей. Самым серьезным, наверное, было то, что Испания была почти совершенно отрезана от поставок с севера всего необходимого для ведения войны: меди для литья бронзовых артиллерийских орудий, необходимых материалов для кораблей, древесины, парусины и такелажа – всего того, чего было недостаточно в Испании и во всем Средиземноморье. Флоты, которые бороздили Атлантику в последнее десятилетие XVI века и первое десятилетие XVII века, состояли с каждым годом все больше и больше из стареющих, ветшающих кораблей, что, естественно, повышало процент потерь от кораблекрушений. Нехватка материалов вместе с высокой и растущей стоимостью труда – главная причина упадка кораблестроения на побережье Бискайского залива, где в те времена строились в основном корабли для Carrera, – упадок, после которого эта отрасль так и не восстановилась полностью.

Испания по-прежнему располагала огромной и грозной морской мощью. Убеждение, существовавшее в официальных кругах, в том, что Carrera должен поддерживаться любой ценой, давало приоритет его нуждам перед почти всеми другими потребностями и требовало колоссальных непрерывных усилий во время войны. Эти усилия имели поразительный успех. Большие флоты пересекали Атлантику, несмотря на все опасности, с достаточной регулярностью. Свидетельства сокращения и упадка, как мы уже видели, стали очевидны миру лишь после возобновления войны с голландцами в 1620-х годах. В 1609 году все еще не стоял вопрос о том, что Испания теряет контроль над главными торговыми путями в Индиях. Однако испанцы уже начали терять контроль над многими приграничными торговыми путями Карибского моря. Тяжелые потери и высокие расходы делали товары, привозимые караванами судов, все более и более дорогими и все менее конкурентоспособными по сравнению с товарами, привозимыми в небольшие порты контрабандистами. К началу XVII века голландцы вытеснили англичан и стали главными торговцами контрабандой в Карибском море. Лишенные большей части обычных поставок португальской соли для рыбной промышленности, они открыли и стали использовать огромные соляные залежи лагун на полуострове Арая на побережье Венесуэлы. Район полуострова Арая стал центром незаконной торговли, оживляемым периодическими налетами, более серьезными, чем те, которые когда-либо переживала Испанская Вест-Индия. Помимо соли, голландцы везли из Венесуэлы и Гвианы табак и продавали европейские товары в небольших портах вдоль побережья материка. Добывание жемчуга в районе города Кумана было фактически закрыто из-за их вмешательства, а острова, не входившие в число укрепленных баз, стали сильно зависеть от голландских торговцев. На одной Эспаньоле в торговле кожами ежегодно были задействованы 20 голландских кораблей. Испанцы могли мстить. Военный флот, посланный под командованием Луиса Фахардо в 1605 году с приказом застать голландцев врасплох в районе полуострова Арая, добился значительного успеха: захватил 12 кораблей и временно прикрыл торговлю. Губернаторы Венесуэлы тоже время от времени ловили и вешали голландских контрабандистов. Однако в целом меры, принятые испанскими властями с целью положить конец контрабанде, были деструктивными и наносили ущерб интересам колонистов в такой же степени, в какой и интересам голландцев. Такими типичными мерами были запрет на выращивание табака в Венесуэле с целью предотвращения его продажи голландцам, предложение Антонелли впустить море и затопить лагуны полуострова Арая и отчаянное решение, принятое в 1605 году с целью сократить население северного побережья Эспаньолы: колонистам в Пуэрто-Плата, Монте-Кристи и Ягуана было приказано покинуть свои дома и переехать на южный берег острова поближе к Санто-Доминго и правительственному контролю. Потребовались вооруженные силы, чтобы выдворить людей из их домов. Многие бежали на Кубу или стали пиратами. Их скот одичал. Пустое место, оставшееся после них, заполнили пираты, а позднее – французы.

Перемирие с Голландией дало Испании обманчивую передышку от открытых военных действий, но не экономический мир. Голландцы не уменьшили размах своей контрабандной торговли в Вест-Индии, а увеличили его, и испанцам было ничуть не легче вытеснить их в мирное время, чем в военное. В то же время они сосредоточили грозные морские силы против португальцев на Востоке. Португальские торговцы стремились заработать на торговле в Бразилии и дальнейшем развитии контрабандной торговли в Верхнем Перу через Бразилию и по реке Ла-Плата – путь peruleiros – в ущерб официальному Carrera.

Само по себе перемирие было горьким унижением для испанской короны. Это было соглашение не с одержавшим победу братом-монархом, а с взбунтовавшимися еретиками, сильный удар по авторитету Испании и ее уверенности в себе. Более того, оно установило новый и – для Испании – ненавистный принцип в международном поведении. Когда Яков I вел переговоры по Лондонскому договору в 1604 году, то заявил, что он будет уважать монополию Испании на торговлю и заселение всех территорий, фактически занятых Испанией, но не будет признавать права Испании на не занятые ею территории. Это шло вразрез с основным принципом испанского империализма, и лишь после долгих споров испанцы согласились на молчание, которое их враги могли толковать как согласие. Голландцы по условиям перемирия 1609 года добились официального, пусть и двусмысленного пункта, заключающего в себе тот же самый принцип. Разумеется, были попытки основывать поселения и раньше, но все они были неудачными то ли из-за того, что места были неподходящими, то ли потому, что поселенцы умирали, или сбегали, или были изгнаны карибами, или от них избавились испанцы. Когда военные действия временно прекратились, темпы заселения ускорились, и некоторые колонии укоренились главным образом в отдаленных местах, где их с натяжкой можно было считать совместимыми с миром с Испанией. Французы поселились в Акадии, англичане – в Виргинии, на Бермудских островах и в Новой Англии, а голландцы – рядом с реками Гвианы, на болотистом «диком берегу», простирающемся между испанскими владениями на реке Ориноко и португальскими владениями на Амазонке. Вдохновители этих предприятий рекомендовали эти места не только как источники «специй» и складов всего необходимого для кораблей, не только как «отдушину» для проблемных безработных, но и откровенно как возможные базы для нападений на Испанские Индии.

Ни испанцы, ни голландцы не ждали, что мир продлится дольше, чем двенадцатилетнее перемирие. Однако незадолго до истечения его срока политический переворот в Голландии сместил республиканскую олигархию вместе с интересом к Восточной Индии и привел к власти партию оранжистов, а вместе с ней оживился и интерес к Вест-Индии. Когда в 1621 году голландцы приготовились к возобновлению войны с Испанией, их Вест-Индская компания получила свой официальный устав. Наконец она стала организацией, способной решительно бросить вызов Испании в водах Вест-Индии, – это была не просто временная ассоциация партнеров по контрабандной торговле или рейдерству, а огромная постоянная акционерная корпорация с по крайней мере номинальным капиталом свыше семи миллионов гульденов. Она должна была содержать свой собственный флот военных кораблей, который должен был получать пополнение от Генеральных Штатов в случае официального объявления войны. Она получила право завоевывать, заселять, строить, управлять и защищать.

В качестве своего первого объекта агрессии директора компании выбрали португальский регион, где выращивали сахарный тростник, на северо-восточном побережье Бразилии. Они также предложили захватить португальские центры работорговли в Сан-Хорхе-да-Мина (современная Элмина в Гане) и Сан-Паулу-де-Луанда (Луанда, ныне столица Анголы) в Западной Африке, без которых на бразильских плантациях не будет рабочих рук. Одновременно голландский флот атаковал второй объект – испанские торговые корабли и гавани на восточном берегу Перу. Для Совета по делам Индий тихоокеанская угроза, естественно, казалась самой серьезной, и они ответили отчаянными, хотя и запоздалыми попытками создать постоянную Armada de la Mar del Sur – эскадру сторожевых кораблей для сопровождения грузов серебра между Кальяо и Панамой. Голландцы недолго удерживались в далеком Тихом океане. В Бразилии, которая была их первой целью, ее столица Баия (Сан-Сальвадор, Салвадор) оказалась непригодной для обороны. Голландцы захватили ее в 1624 году, но лишились ее уже на следующий год. Они не возобновляли наступательные действия в Бразилии до 1630 года, и тогда начали их против Ресифи, а не Баии. В эти промежуточные пять лет военно-морское командование попыталось возместить свои потери в Бразилии нападениями на Вест-Индию. В этом им сопутствовал ошеломляющий успех. Один за другим голландские флоты одержали в Карибском море ряд побед, после которых испанский торговый флот был оттуда вытеснен. Что же касается официальных конвоев, то расходы на фрахт и страховку достигли почти запредельных значений. Севильские грузоотправители не хотели подвергать свой товар риску захвата; нужно было искать все больше военных кораблей для сопровождения торговых судов, чтобы доставить серебро на родину. В 1628 году им впервые не удалось сделать это. Самый талантливый и прославленный адмирал компании Пит Хейн неожиданно напал на направлявшийся в Испанию торговый флот в заливе Матансас у северных берегов Кубы и захватил его весь. Эта победа, завоеванная впервые и не повторенная еще в течение 30 лет, принесла трофеев на 15 миллионов гульденов – достаточную сумму, чтобы заплатить дивиденды в размере 50 % пайщикам компании и профинансировать новую – и успешную – наступательную операцию в Бразилии. Можно себе представить психологический эффект от такой катастрофы, произошедшей на расстоянии одного дня пути до Гаваны. Генерал-капитан был привлечен к судебной ответственности и казнен – это была искупительная жертва. Катастрофа в заливе Матансас с финансовой точки зрения обрушила доверие к Испании в Европе. В Вест-Индии она парализовала на некоторое время связь и оборону. За ней последовали несколько лет систематических грабежей, совершаемых флотами меньших размеров, которые вытеснили испанский торговый флот из Карибского моря. Вооруженные конвои благодаря чуду и своей решимости продолжали плавания; но теперь armada из по крайней мере 20 боевых кораблей считалась необходимой для сопровождения торгового каравана – самое большее – из такого же количества судов. Война с Францией, которая разразилась в 1635 году, еще больше ухудшила положение, так как не только прерывала, по крайней мере на время, поставки французских товаров для отправки в Индии, но и потому, что военные корабли были нужны для защиты гаваней Бискайского залива. Севильская торговая палата в 1635 году была вынуждена экономить на военных кораблях при помощи неудобного и расточительного приема – отправки всех кораблей, направляющихся в Индии, в одном-единственном конвое.

Грабежи, последовавшие за катастрофой в заливе Матансас, были непрошеным стратегическим уроком. Armada de la Carrera постоянно была нужна для сопровождения судов. Но какой бы сильной она ни была, она не могла находиться везде одновременно. Для превентивного патрулирования империя в Индиях нуждалась в своем собственном флоте, и на какое-то время она его получила. В 1635–1636 годах исключительно талантливый и энергичный член Совета по делам Индий Хуан де Палафос убедил Оливареса проводить политику, которую командующие флотами Carrera побуждали корону принять еще со времен Менендеса де Авилеса. Политика состояла в том, чтобы создать отдельную боевую эскадру, постоянно базирующуюся в Вест-Индии. В 1640-х годах Armada de las Islas de Barlovento y Seno Mexicano – маленький, но грозный флот быстрых военных кораблей наконец взял на себя задачу патрулирования морских путей от Малых Антильских островов до Веракруса. Корабли были построены в Гаване, базировались в Пуэрто-Рико, а снабжались из Веракруса и Санто-Доминго. Им платили из особого налога; это был не налог avería, из которого финансировалась Armada de la Carrera, а местный налог с продаж, alcabala Новой Испании, процент которого для этой цели был удвоен. Этот план был надежный и хорошо разработанный, но он появился слишком поздно. Ситуация в Карибском море уже вышла из-под контроля, и никакой испанский флот не мог сделать больше, чем просто сдерживать ее. Предпринимая такую попытку, Armada de Barlovento действовала в трудных условиях. Это было, безусловно, дорогое оружие. Политические, равно как и финансовые трудности обеспечения постоянного присутствия армады в Карибском море были велики. С одной стороны, испанцы в Новой Испании были возмущены обременительным налогом, который шел на то, чтобы – как они считали – защищать собственность других людей; с другой – у короля на войне с французами были на счету каждый корабль и каждое песо, которые ему удавалось получить. Подобно Armada de la Carrera, Armada de Barlovento была объектом бесконечных интриг военно-морских командующих в Испании, которые очень хотели, чтобы ее корабли плавали в европейских водах. Когда новый флот находился на стоянке, он претерпевал в добавление ко всему ужасающие трудности при комплектации личным составом. Постоянно истощаемый тропическими болезнями, он не мог быстро найти замену выбывшим из строя людям среди разношерстных моряков – итальянцев, португальцев, даже французов, голландцев или англичан, равно как и испанцев, – что бы ни гласил по этому поводу закон, – которые появлялись и исчезали из атлантических портов Испании и становились командами кораблей Carrera. В то время в испанской части Карибского моря не было достаточного резерва моряков. Иногда Armada de Barlovento не могла выйти в море из-за нехватки людей. Периоды ее эффективного функционирования, как и ее предшественников, галер Картахены и Санто-Доминго, были прерывистыми и краткими. Безусловно, она добилась некоторых успехов в своем регионе: вероятно, она помогла предотвратить повторение катастрофы в Матансасе. Но она не могла выгнать из региона голландцев.

Давление голландцев на оборону Карибского моря после Матансаса имело еще одно и более долговременное последствие: оно дало возможность другим группам иностранцев безнаказанно основывать здесь свои поселения на незанятых землях и жить, выращивая различные культуры – поначалу табак, позднее сахарный тростник – на продажу голландским спекулянтам. Морская и экономическая мощь голландцев давала укрытие и поддерживала молодые колонии Англии и Франции на Антильских островах – Барбадосе и Сент-Китсе, Мартинике и Гваделупе. И это было не все. Успешное заселение незанятых островов, естественно, побуждало северян двигаться дальше и пытаться захватить территории, находящиеся уже во владении Испании. Огромные вице-королевства на материке были слишком далеки и слишком сильны, чтобы на них нападать, а гавани на побережье материка, хотя на них и можно было совершать налеты, нельзя было легко удержать. Однако некоторые острова, которыми все больше пренебрегала Испания, были более легкой добычей. В 1634 году голландцы захватили Кюрасао – важный перевалочный пункт для контрабанды и солеварню. Английская компания захватила и заселила остров Каталина[80] – «Старое провидение», но это было слишком смело, и в 1641 году испанцы возвратили себе этот остров. Кромвелю предоставили планировать самый дерзкий из этих островных проектов: в 1655 году была предпринята попытка захватить Санто-Доминго и остров Эспаньолу (Гаити). Попытка оказалась неудачной. Она основывалась на неточных и предвзятых разведывательных данных (отчасти предоставленных Томасом Гейджем – перебежчиком из Санто-Доминго и автором книги «Англо-американец»), которые были доверены плохо вооруженной и плохо руководимой толпе, в основном набранной из числа законтрактованных работников на Барбадосе. Их вожаки, изгнанные из Санто-Доминго, обратили свое внимание на Ямайку, чтобы спасти экспедицию от полного позора. С 1536 года титул маркизов Ямайки был привилегией потомков Колумба, как и передаваемый по наследству титул адмиралов Индий, но они не сделали ничего для развития острова. Жителей-испанцев на острове насчитывалось около полутора тысяч человек; они жили главным образом за счет разведения скота или охоты на него. Они оказали слабое сопротивление. Их соседи с Кубы не могли предоставить им существенной поддержки. Надежды на помощь из Испании не было; победа Блейка над испанским флотом в гавани Санта-Крус-де-Тенерифе в 1657 году делала отправку спасательной экспедиции невозможной[81]. Красивый и плодородный остров, «находившийся в самом брюхе всей коммерции», по выражению современника, стал главным центром, где были сосредоточены богатства и силы Англии в Вест-Индии, и в дальнейшем потенциальной угрозой испанской колониальной системе. Приблизительно в это же время французские флибустьеры, имевшие свою опорную базу на острове Тортуга (Тортю), начали селиться на северо-западе Эспаньолы (остров Гаити) – в регионе, который был почти необитаем, если не считать охотников на одичавший рогатый скот, так как испанцы покинули север острова в 1605 году Французские колонисты построили фермы и ранчо в дополнение к своим главным занятиям – охоте и пиратству, и их стало там так много, что в 1665 году Compagnie des Indes назначила там своего первого губернатора, чтобы тот взял под свой контроль то, что уже на самом деле стало французской колонией Сан-Доминго (естественно, не признанной Испанией).

К 1660-м годам в Америках вместо одной территориальной державы и одной трансатлантической торговли, которую терзали, но признавали, существовали четыре или пять территориальных держав и четыре или пять систем торговли. Вице-королевства на материке сохраняли свою безучастную целостность, и конвои Carrera, уменьшившиеся до небольшой доли от своих былых размеров, по-прежнему курсировали между Севильей и Новой Испанией или перешейком. Но испанцы больше не могли патрулировать Вест-Индию. Их Armada de Barvolento, несмотря на все финансовые и военные усилия, которых она стоила, была слишком слаба и слишком недолговечна для выполнения такой огромной задачи. Их карибские поселения, за исключением основных баз, на практике были предоставлены сами себе. Что же касается английских, французских и голландских поселений, то их население росло, а также (как только они занялись выращиванием сахарного тростника с использованием рабского труда) росло и их благосостояние. Агрессивные и жадные, они с подозрением и завистью относились друг к другу и с еще большими подозрением и завистью – к Испании. И хотя теоретически у них существовали строгие торговые правила, было, однако, слабое управление и обычно никаких регулярных вооруженных сил в их распоряжении. Они защищались силами народного ополчения из числа плантаторов, разоряли и грабили своих соседей, особенно испанских, с помощью наемников, которых им удавалось нанять. Последовали 30 лет анархии и насилия, когда первую скрипку играли не столько губернаторы колоний, сколько главари пиратов, с которыми они были тесно связаны.

Слово boucan означает процесс консервирования полос мяса копчением на медленном огне, и boucaniers (буканьеры) изначально были людьми, которые жили охотой и продажей шкур и копченого мяса проплывавшим мимо кораблям. На всех островах из числа Больших Антильских были огромные стада диких или скорее одичавших свиней и рогатого скота – потомков животных, сбежавших с ферм и ранчо, которые прекрасно жили и размножались в девственных саваннах. Охота на этих бесхозных животных давала средства для непритязательной, но не лишенной привлекательности жизни беглым рабам, изгоям, морякам, спасшимся в кораблекрушениях, дезертирам, скрывающимся от правосудия преступникам, убежавшим слугам и тому подобным людям, которым не нравилось жить в организованном обществе. Многие из них чередовали охоту с грабежами на суше и море. Так как испанские поселения и торговый флот находились к ним ближе всего, то, естественно, и страдали больше всего. Испанские губернаторы делали все возможное, чтобы собрать в одном месте этих вольных людей, живших в незаселенных районах островов. На Эспаньоле (Гаити) приблизительно с 1640 года против буканьеров использовали мобильные конные эскадроны. Делались попытки голодом заставить их сдаться, для чего убивали и угоняли стада, от которых зависело их пропитание. Единственным результатом стало то, что эти люди продолжали заниматься пиратством, а их неприязнь к власти вообще превратилась в мстительную ненависть к власти испанцев. К середине века буканьеры превратились в опасные, объявленные вне закона банды, привыкшие к трудностям, хорошо вооруженные и (до тех пор, пока они предпочитали подчиняться) хорошо руководимые. Большинство из них были французами или англичанами, но они не хранили политическую верность никому, разве что временно как кровожадные и ненадежные наемники, получавшие плату из награбленного добра. Присутствие таких банд в центре испанского Карибского региона было постоянным искушением для агрессивных колониальных правителей, французских или английских. Эти флибустьеры могли стать теми вооруженными силами, которых не хватало таким правителям. Губернаторы могли предоставить им гавани для укрытия, каперское свидетельство или свидетельство, санкционирующее репрессии, организованные рынки для продажи украденных товаров.

Главными покровителями пиратов были английские губернаторы Ямайки и французские губернаторы Сан-Доминго, а их главными базами были Порт-Ройал и остров Тортуга (Тортю). Их деятельность была почти совершенно независима от официального состояния мира или войны в Европе. Пираты из Порт-Ройала под командованием Моргана разграбили Портобело и перебили весь его гарнизон в 1668 году. В 1669 году они разграбили Маракаибо и захватили три испанских военных корабля, перевозившие серебро из Картахены, но свернувшие с курса, чтобы перехватить мародеров. В 1670 году пираты сожгли Санта-Марту и Рио-де-ла-Ача, нанесли еще один опустошительный визит в Портобело, прошли через перешеек и взяли Панаму. Большинство жителей – те, которые не сумели скрыться в лесу, – были убиты, многие были запытаны до смерти. Город был уничтожен огнем и никогда уже не восстановлен на прежнем месте. Это была наивысшая точка кровавой карьеры Моргана; он отошел от активной пиратской деятельности и в конце концов стал лейтенант-губернатором Ямайки. Банда, базировавшаяся в Порт-Ройале, распалась, и многие из ее членов перебрались на Тортугу (Тортю). Пираты с Тортуги играли заметную роль в боях с голландцами в Карибском море в 1672–1678 годах, что привело в 1674 году Вест-Индскую компанию к банкротству и разорению. После 1678 года они снова обратили свое внимание на испанские владения – хотя между Испанией и Францией был мир – с варварским успехом. Их самым дерзким «подвигом» были захват и разграбление в 1683 году города Сан-Хуан-де-Улуа, который до этого времени был защищен от нападений. В гавани пиратский флот был захвачен врасплох – точно так же, как был захвачен врасплох Хокинс более века тому назад, – прибытием флота из Испании; но времена уже изменились. Флот теперь был небольшой – всего 14 кораблей, – и капитан конвоя не отважился ввязаться в бой; так что флот стоял в стороне, не входя в гавань, пока пираты загружали на свои корабли деньги, товары и рабов, а потом отплыли к ближайшему коралловому рифу, чтобы поделить добычу. Там они из-за этого передрались, и многие умерли от ран, но достаточное их количество осталось в живых, чтобы совершить еще один крупных налет – на Юкатан в 1685 году, где город Кампече был сожжен дотла. Эти деяния были лишь самыми заметными в устрашающем перечне актов насилия. Сотни небольших городов и деревень были разграблены, многие из них неоднократно. В испанском Карибском регионе жители прибрежных поселений настолько привыкли к набегам пиратов, что поспешное бегство в леса, за которым следовали переговоры о выкупе, было автоматической реакцией на появление незнакомого паруса. В истории Запада редки случаи, когда несколько сотен головорезов создавали такое царство террора на столь обширном пространстве или так сильно влияли на поведение цивилизованных государств.

Грабежи пиратов хотя и были нацелены главным образом на испанские поселения, не щадили ни один корабль, который выглядел вероятной добычей. Они стали настолько серьезным международным бедствием, что в конечном итоге даже их работодатели обратились против них и привлекли военно-морские силы, чтобы усмирить тех, кого нельзя подкупить, как Моргана, или уговорить жить в достатке на суше или заняться какой-нибудь достойной работой. Благосостояние Барбадоса и Мартиники, основанное на выращивании сахарного тростника, показало, какими могут стать Ямайка и Сан-Доминго, но развитие производительных поселений на Больших Антильских островах было невозможно, пока пираты продолжали получать поддержку. Их усмирение, отсроченное политической и стратегической необходимостью, было с экономической точки зрения важно как торговцам, так и плантаторам в равной степени: и те и другие в Вест-Индии начали пользоваться влиянием в экономических делах. Правительство Англии первым поняло этот расклад и обнаружило, что ослабевшая Испания будет готова в обмен на прекращение пиратских нападений признать фактические английские владения в Америках, включая даже Ямайку. Соглашение об этом – Мадридский договор – было заключено в 1670 году – том самом году, когда Морган разграбил Панаму. Приведение его в исполнение было другим вопросом; легче было отречься от флибустьеров, чем контролировать их. Но в 1680 году Виндзорский договор подтвердил и усилил это соглашение, и в 1685 году английская эскадра впервые отправилась на Ямайку для охоты на пиратов. Голландцы – а их власть в Америке теперь сильно уменьшилась ввиду их войн с Англией и Францией – заключили в 1673 году аналогичное соглашение – Гаагский договор. Им и англичанам больше нечего было бояться испанцев в Карибском море; их страх перед Францией реально сближал их друг с другом и ставил их, по крайней мере временно, на сторону Испании. С новообретенной храбростью и голландцы, и англичане начали энергично протестовать против преступлений французских флибустьеров. Людовик XIV все еще использовал их, убежденный в том, что ослабевшую Испанию можно угрозами заставить уступить Сан-Доминго и гарантировать Франции долю предполагаемых богатств Индий. В 1678 году на переговорах перед подписанием договора в Нимвегене (ныне Неймеген) испанское правительство отвергло эти требования с неожиданным упрямством. Однако в 1683 году при заключении Ратисбонского перемирия[82] два правительства договорились, что «все боевые действия должны прекратиться с обеих сторон как на земле, так и на море и в других водах… в Европе и за ее пределами, как по эту сторону, так и по другую сторону разграничения». Перед Людовиком XIV открылась возможность получить все испанские Индии в наследство от больного, слабоумного короля Карла II или путем навязывания преемника, который гарантирует Франции привилегированное положение в торговле с Америками. Это была более привлекательная перспектива, чем обычный грабеж или постепенное завоевание. За перемирием последовали административные и военно-морские меры против флибустьеров. Новая политика поначалу не была последовательной, но в конечном счете она возобладала. Последний раз европейское правительство использовало пиратов в успешной и чрезвычайно прибыльной операции по захвату французами Картахены в 1697 году. Вооруженная банда, участвовавшая в этом, была сразу же расформирована. Некоторые ее члены стали плантаторами, а некоторые – пиратами, но в условиях постоянного присутствия военных эскадр в этом регионе они перестали влиять на политику и больше никогда не представляли собой серьезной угрозы. Рисвикский мирный договор 1697 года, по которому Испания официально уступила Франции Сан-Доминго, положил конец разбою пиратов.

Но, разумеется, не войне в Карибском море; за веком пиратов начался век адмиралов. С начала XVIII века на Вест-Индии стали распространяться обычные конвенции о мире, войне и дипломатии в Европе. Было показано, что периодически продолжающееся мародерство обречено на провал, но официальные войны были часты. Смерть Карла II в 1700 году и восхождение на престол, согласно завещанию Карла, представителя династии Бурбонов, Филиппа V, прочно поставили Францию на сторону Испании в Америке и сделали невозможным насильственное расчленение Испанской империи. По этой причине англичане, имея мощные военно-морские силы в Карибском море и периодически ведя войны с Францией за владение – помимо всего прочего – ценными тропическими островами, вернулись в своих сделках с Испанией в Америках к прежней и более ограниченной политике – политике «навязанной торговли».

Из всех возможных видов торговли с Испанской Америкой в то время самой многообещающей и выгодной в глазах современников была торговля африканскими рабами. Рабы были необходимы для процветающей сахарной промышленности, а тяжелый, опасный и сопряженный с большим риском бизнес транспортировки их за четыре тысячи миль через океан стал бизнесом, стоящим по важности на втором месте только после самой сахарной промышленности. Эта торговля требовала огромных капиталовложений в корабли, крепости и лагеря для содержания рабов – расходов, оправданных только большим масштабом бизнеса, возможного только под защитой монополии. В меркантильном мире, который рассматривал монополию как жизненно необходимую меру защиты, а торговую конкуренцию – как мягкую форму войны, неизбежно торговля рабами дала толчок к нескончаемым международным спорам. Обладая самой большой и населенной колониальной империей, испанцы не имели опорных пунктов на берегах – источниках рабов и зависели от поставок рабов иностранцами. Когда Asiento с португальцами закончился восстанием в 1640 году (и Португалия, с 1580 года входившая в состав Испании, снова отделилась), эта торговля почти полностью стала контрабандной, находясь преимущественно в руках голландцев, но за последнюю четверть века английская «Ройал Африка компа-ни» и французская «Гвинея компани» вытеснили голландцев из большинства их опорных пунктов в Западной Африке. Испанцы больше предпочитали установленную по обоюдному согласию монополию неорганизованной контрабанде и прекрасно понимали, что возрожденному Asiento придется перейти в руки иностранной компании. Англичане и французы были явными конкурентами. Их торговые планы были аналогичными: сохранить монополию в поставке рабов в свои собственные колонии, продавать их излишки в иностранные колонии при любой возможности и, прежде всего, обеспечить себе долю – или еще лучше монополию – в снабжении рабами испанских колоний. На самом деле в XVII веке испанцы в Вест-Индии не испытывали потребности и не могли себе позволить покупать очень большое количество рабов; золотые деньки кубинской сахарной промышленности были еще впереди. Однако горнодобывающие отрасли на материке начали проявлять признаки возрождения, а преувеличенное представление о важности Испанской империи как источнике богатства и рынка товаров и рабов преобладало во всей Северной Европе. Оно сохранялось до XIX века. Торговля была меркантилизованной версией легенды об Эльдорадо – желанной награде, в равной степени труднодостижимой и тем не менее являющейся причиной непонимания и войны.

К концу XVII века Asiento стали считать такой ценной концессией, что ее получение имело все характеристики международного договора. Ее неизбежно использовали в качестве инструмента испанской внешней политики. И Карлу II, и королю Англии Вильяму III не удалось добиться Asiento для своих подданных. Политические обстоятельства – вероятность союза двух королевских домов или по крайней мере воцарение бурбонского принца на испанском престоле – были благоприятны для французов. В конечном счете в 1702 году был заключен Asiento с французской «Гвинейской компанией». Во Франции была создана Compagnie de la Mer Pacific в основном для того, чтобы нанимать бретонские корабли, которые до заключения Рисвикского мирного договора действовали как каперы и пираты в испанских водах в Америке. За годы последовавшей вскоре войны французские шкиперы, выходившие в основном из Сен-Мало, использовали Asiento как прикрытие для контрабанды в Буэнос-Айрес. Оттуда они огибали мыс Горн и при попустительстве вице-королей (франкофилов или просто продажных) вели бурно развивающуюся торговлю в тихоокеанских портах Южной Америки. В то же время французские советники, окружавшие Филиппа V Бурбона в Мадриде, получали все больший и больший контроль над прямой торговлей с Портобело. Единственный официальный караван кораблей, посланный на перешеек в годы войны, отплыл с французским охранением. Перуанский рынок стал на какое-то время площадкой для конкуренции между тонкой струйкой французских товаров, пересекающей перешеек на законных основаниях, и гораздо большим потоком более дешевых контрабандных французских товаров, привезенных в обход мыса Горн. Естественно, такое положение дел не устраивало ни англичан, ни голландцев. И в то время как главной задачей англичан в Войне за испанское наследство (1701–1714, но Англия подписала мир с Францией и Испанией в 1713 г., а Габсбурги – в 1714 г.), несомненно, было держать Людовика XIV и его родственников подальше от тронов Испании, Нидерландов и Индий, по крайней мере второстепенным мотивом было помешать французской «Гвинейской компании» сохранить Asiento на поставку рабов.

Война велась главным образом в Европе. В Вест-Индии испанцы с помощью своих новых французских союзников впервые за много лет сумели перейти в наступление на англичан. Бенбоу было трудно защищать Ямайку, так что английские поселения и торговля сильно пострадали от французских и испанских каперов. Единственной серьезной попыткой возмездия было успешное нападение Уэйджера на галеоны у берегов Картахены в 1708 году, что было катастрофой для Carrera, в которой отчасти были виноваты взаимные подозрения испанцев и англичан. Это была успешная война в Европе, которая в конечном счете дала возможность англичанам по Утрехтскому договору в 1713 году получить от Франции и Испании то, за что они воевали: твердые гарантии того, что Испанские Нидерланды и Испанская Америка не попадут под владычество Франции, а также перехода договора на поставку рабов, наряду с некоторыми другими правами в торговле в Испанской Америке, в руки английской South Sea Company, созданной специально для этой цели.

Только истощение ресурсов и частичное поражение могли заставить испанское правительство согласиться на такие уступки. Испанская корона все еще претендовала на господство в обеих Америках, за исключением тех немногих мест, в которых она прямо признала права других. Эти притязания во многих регионах даже Карибского моря были пустыми. На материке в провинциях, безоговорочно признанных испанскими, огромные горные и лесные территории так и не были заняты или даже исследованы. Непокоренные и зачастую враждебно настроенные индейские племена жили на самом Панамском перешейке на расстоянии нанесения удара по главному пути перевоза богатств из Перу в Испанию и по Портобело, где проводилась самая большая торговая ярмарка в Америках. Небольшие группы английских поселенцев жили в лагерях, разбросанных в Белизе на берегу Гондурасского залива и на Блэк-Ривер на Ямайке. Эти Baymen (жители побережья залива), как их называли, зарабатывали себе на жизнь тяжелым трудом – рубили и продавали кампешевое дерево (сандальное дерево, синий сандал) для красильной промышленности. Периодически они получали помощь от правительства Ямайки, и, хотя они жили в глубине испанской территории, их невозможно было выгнать. Острова Ямайка, Кюрасао и Сан-Доминго (Эспаньола, Гаити) были безвозвратно потеряны. Большая часть Малых Антильских островов, включая самые лучшие земли для выращивания сахарного тростника в Новом Свете, так и не занятые испанцами, была заселена англичанами, французами, голландцами или датчанами, и на протяжении XVIII века эти территории были местом, где развернулось новое международное соперничество, в котором притязания Испании даже почти не рассматривались. Но от этого испанские претензии не стали меньше; для испанских государственных деятелей то, что Испания не подарила в прямой форме, было по-прежнему ее по праву.

Аналогично и в торговле: если испанское правительство не могло помешать появлению иностранных поселений на островах, то еще меньше оно могло помешать торговле иностранных колонистов со своими собственными подданными в колониях. Но перед лицом таких фактов Испания настаивала на исключительной монополии в торговле и, пытаясь установить такую монополию, сочла необходимым претендовать на право регулировать морские перевозки в Карибском море, определять пути, по которым должны были следовать добросовестные торговцы между другими европейскими странами и своими колониями соответственно, останавливать и обыскивать иностранные корабли, которые отклонялись от этих путей.

Так как такова была официальная политика Испании в Карибском море, то испанские государственные деятели должны были испытывать недовольство теми уступками, которые их угрозами вынудили сделать при заключении Утрехтского договора. Французы даже еще более остро реагировали на то, что в результате войны лишились своего привилегированного положения, которого они добились путем переговоров. Теперь английская South Sea Company на законных основаниях вошла в рынок, тогда как всем другим иностранным коммерсантам приходилось контрабандой ввозить свой товар с «черного хода». Рано или поздно привилегиям этой компании, безусловно, должен был быть брошен вызов, в результате чего снова началась война между Англией и Испанией. Теперь Испания могла рассчитывать на помощь Франции; но испанцам предстояло узнать, что помощь могущественных союзников влечет за собой свои опасности.

Часть четвертая. Прочность Империи

Глава 14. Спад и подъем

Длительный период истощения в XVII веке затронул огромные вице-королевства гораздо меньше, чем побережье Карибского моря и острова, даже меньше, чем саму Испанию. Находясь вдали в безопасности, они мало пострадали от прямых последствий безуспешной войны. Косвенные последствия – нарушения коммуникаций, сокращение обычных каналов торговли хоть и были серьезными, но менее бедственными для них по сравнению с Испанией. Они уже меньше зависели от Испании, чем Испания – от них, и в значительной степени они могли компенсировать спад в торговле с Испанией путем ведения бизнеса с другими странами. Очень серьезный общественный и экономический кризис, через который прошла, в частности, Новая Испания в начале XVII века из-за сокращения численности местного населения, был преодолен благодаря жесткой социальной и технической реорганизации путем создания полунатуральных хозяйств – латифундий под управлением испанцев. Плуги и тягловые животные, с одной стороны, и долговое рабство, с другой, сделали такую реорганизацию возможной. Реорганизация в сельском хозяйстве сопровождалась неуклонным ростом концентрации населения в городах, связанным с сокращением численности населения в сельской местности. Ремесленные гильдии, которые были в полном упадке в XVII веке в Испании, оставались сильными в городах Вест-Индии, и многие из них принимали в свои члены метисов или индейских ремесленников. Рост городов имел и свою пагубную сторону: общественные предрассудки, недостаток адекватных финансовых механизмов, ограниченные возможности для продуктивного капиталовложения наряду с поощряемой частной инициативой, расточительное предоставление публике хлеба и зрелищ, высокие расходы на церемониалы вице-королевских дворов и, что самое серьезное, все возрастающая концентрация богатств в руках церкви для содержания религиозных учреждений. Все эти характеристики в Вест-Индии были общими с Испанией. Соответственно, в крупных городах появился многолюдный и зловещий преступный мир, объединивший léperos – нищих и мелких воришек. Мехико был не только самым большим городом в испанском мире, но и самым беспокойным, и даже вице-королей голодные и бесчинствующие толпы иногда повергали в страх. Однако в целом впечатления сторонних наблюдателей, таких как Томас Гейдж из «Англо-американца»[83], не создают ощущения, что испанцы в Индиях в середине XVII века жили в нищете. Они утратили легкие богатства поколений, выросших сразу после завоевания, но по сравнению с испанцами в Испании они благоденствовали.

Заморские вице-королевства, подвергающийся грабежам и опасностям Карибский бассейн, обедневшая и ослабевшая метрополия, отчаянно старающаяся поддерживать связь с колониями, – таковы были главные компоненты империи, находившейся в опасности дезорганизации и все более терявшей твердую центральную власть. Когда в конце XVII века население, а особенно население смешанных кровей, начало во многих регионах Индий медленно восстанавливаться, когда производство серебра, достигшее своего низшего уровня в 1660 году, и экономическая активность вообще снова выросли, это возрождение было целиком американским феноменом. Испания мало ему способствовала и годами извлекала из него для себя мало пользы. Тем не менее империя не распалась, и испанская корона, не считая мелких потерь, никогда полностью не теряла свою власть. Некоторые факторы, сплачивавшие империю, были военно-политическими и внешними: упорство и мужество Испании при поражении и ее отказ принимать его последствия, зависть врагов Испании друг к другу и, наконец, вмешательство Франции посредством восхождения на престол Испании представителя династии Бурбонов. Другие факторы, оценить которые труднее, были внутренними: верность колоний и консервативная инерция неповоротливой и сложной административной машины.

Бунты, вооруженные восстания и заговоры были частыми в Вест-Индии в XVII веке, но их причины обычно носили местный характер, зачастую личный или фракционный. Они никогда – или очень редко – не подразумевали сознательный мятеж против короны или связей с Испанией. Там не было массачусетских сепаратистов[84], необдуманного ропота колониального самоуправления, независимых королевств или союзов. Религиозное инакомыслие было сравнительно редким явлением и не играло важной политической роли. И хотя иудействующие новые христиане[85] – некоторые из них были португальцами – проникли в Индии в небольшом количестве, они держали свои взгляды при себе и редко участвовали в подрывных заговорах. Союз с еретиками (протестантами), голландскими или английскими, который был бы неотъемлемым фактором в любом серьезном восстании против Испании, был бы отвратителен католикам-испанцам. Да и сама идея неверности короне вызывала отвращение. Да, испанцы в Испании и Индиях вели себя как недисциплинированные индивидуалисты, готовые придираться к распоряжениям представителей короля, но сам король – хотя иногда он был неверно информирован или получал дурной совет – был священным и неприкосновенным. Даже боевые кличи бунтующих толп во время гражданских волнений носили извиняющийся оттенок: Vivá el rey y muera mal gobierno! (Да здравствует король и да сгинет плохое правительство!) В спокойные времена глубоко укоренившиеся лояльность и почитание монархии защищали и людей, и высокие посты – хотя не всегда решения – чиновников, вице-королей, губернаторов, судей кассационных судов, которые были признанными лидерами государственной и общественной жизни и которые почти все без исключения были испанцами с полуострова. «Дворцовое» общество, вращавшееся вокруг вице-королей, было обычным и общепринятым. И хотя в XVII веке Индии становились все в большей степени экономически независимыми от Испании, они совершенно не были от нее независимы в социальном или интеллектуальном плане, и образованные интеллигентные креолы не проявляли большого желания быть такими независимыми. Большая часть книг, которые они прочитали, и пьес, которые они посмотрели, было написано и опубликовано в Испании. В этом отношении Испания в XVII веке многое могла предложить; и Индии тоже – особенно Новая Испания – сделали свой вклад в литературу золотого века. Ностальгические «Королевские комментарии» Инки Гарсиласо де ла Веги, написанные в Испании, пользовались большой популярностью по обеим сторонам Атлантики. Аларкон и Бальбуэна были креолами по рождению и жили поочередно то в Испании, то в Новой Испании. Матео Алеман, испанец по рождению, уехал жить в Мехико. Еще не было «креольской» школы, и испанская литература была единым целым.

На бумаге административный механизм в Индиях был тоже испанским, единообразным. Структура колониальной администрации была создана, и общие принципы колониальной юриспруденции были заложены при Карле V и Филиппе II. Дальнейшие периоды правления Габсбургов внесли мало существенных новшеств. Законодательный процесс империи – тщательное рассмотрение прошений, мнений и подкрепляющих доказательств, неспешные обсуждения в Совете по делам Индий, заканчивающиеся составлением документов с обоснованными рекомендациями (consultas), – требовал решения по каждому серьезному вопросу, да или нет от самого короля. Всем более поздним Габсбургам в разной степени не хватало способности принимать решения. Личные фавориты, которым они доверяли вести большую часть дел, делали мало – что касается Индий, – чтобы восполнить этот недостаток. Даже самый талантливый из них, Оливарес (1587–1645, первый министр в 1621–1643 гг. при Филиппе IV), проявил мало последовательного интереса к делам колоний; фактически гражданская война в Каталонии (восставшей в 1640 г.), которую ускорила его самонадеянность, очень опасно сократила вооруженные силы, приданные для защиты флотилий, курсирующих в Индии и обратно. В таких обстоятельствах о любой серьезной перестройке системы управления империей для преодоления следующих один за другим кризисов не могло быть и речи.

Начало XVII века, с другой стороны, было великим периодом теоретической юриспруденции в Испании, и известные юристы под эгидой Совета по делам Индий выполняли огромной важности задачу по уточнению, толкованию и составлению сводов законов. Самый выдающийся труд испанской колониальной юриспруденции Politica Indiana Хуана де Соло́рсано – авторитетный и чрезвычайно подробный анализ – был опубликован в 1647 году. В тот же период был принят ряд специализированных сводов законов по различным темам: принудительный труд, продажа должностей, права на ведение горных работ и так далее. Ни один чиновник, который дал себе труд изучить эти своды законов, мог не сомневаться в принципах закона, который он должен был исполнять. Однако эти кодексы с их оттенком неспешных теоретических рассуждений и педантичным вниманием к деталям плохо подходили к периодам кризисов и перемен. Они были вымученными. Даже их логичность ослаблялась постоянным потоком принятых следом законов в ответ на прошения заинтересованных сторон, которые рассматривали второстепенные вопросы и вносили в процесс постоянные противоречия в вопросах деталей. В важный общий свод законов, известный как Recopilación de Leyes de Indias, опубликованный в 1681 году, многие из этих противоречий были включены, но не решены. Поэтому добросовестному высокопоставленному чиновнику в Индиях – вице-королю или председателю audiencia, когда он сталкивался с ситуацией, требовавшей действий, приходилось ввиду наличия ряда специально изданных для конкретных случаев указов, противоречивших и общему своду законов, и один другому, писать в Испанию для получения дальнейших указаний или рисковать и принимать решение самостоятельно.

Система управления Габсбургов была в теории высоко-централизованной в том смысле, что ни одно хоть какое-то значимое решение не могло быть принято, а деньги не могли быть потрачены без рекомендаций Совета по делам Индий. В Индиях не было верховной власти; все разнообразные, плохо определенные и перекрывающиеся ветви управления вели прямую переписку с Советом по делам Индий. Написать в Мадрид, чтобы получить решение, было правильным шагом. Однако ответа можно было ждать несколько лет. Изучение дат на корреспонденции Совета по делам Индий на протяжении XVII века показывает неуклонное увеличение времени, в течение которого писались ответы на письма. Нерешительность правительств, частые перерывы морского способа связи, неспособность центральных органов власти справиться с объемом документов, которые они получали, – все это способствовало увеличению задержек. Когда приходило решение, обстоятельства могли уже измениться. И тогда нашему чиновнику приходилось решать, можно ли или целесообразно ли выполнять это решение. Административная традиция, отличная от закона, давала чиновникам очень широкую свободу действий при отсрочивании выполнения распоряжений в ожидании дальнейшего рассмотрения или апелляций. Эта система на самом деле была более гибкой, чем казалась в теории. На практике чиновник сталкивался, как это часто бывало, с несколькими противоречащими друг другу указами и зачастую мог сам выбирать, какому распоряжению подчиняться и какой принцип – если вообще были какие-то принципы – применять. Столкнувшись с определенным распоряжением или решением, которое он считал невыполнимым или нецелесообразным, он мог применить обычную формулу «подчинение без соблюдения» и опять-таки написать в Испанию. Обычно самый большой риск, на который он шел, – это получить, опять-таки через несколько лет, письменный выговор. Филипп II обычно умел добиться довольно быстрого подчинения в важных вопросах. Его преемники имели в этом меньший успех. В XVII веке все чаще и чаще решения, влекущие серьезные последствия, либо откладывались в долгий ящик, либо принимались на месте вице-королями или губернаторами с помощью своих советников-юристов. Централизованная система управления при Габсбургах все больше превращалась в симуляцию.

В отсутствие принимающего решения руководителя в центре бремя сплочения империи и поддержания административных функций все в большей степени ложилось на гражданских служащих, многие из которых были образованными юристами, привыкшими уважать прецедент и продолжать действовать после консультаций. Вице-короли могли принимать решения без особого вмешательства Испании, но не без консультаций и обсуждений на месте. В частности, oidores – судьи апелляционных судов, чьи функции, как мы уже видели, включали обязанности консультантов и административные обязанности наряду с отправлением правосудия, были весьма уважаемыми людьми, пользовавшимися поддержкой многочисленных нотариальных служащих с сильным профессиональным корпоративным духом, постоянно прибывающих из Испании. Вице-король, чей срок пребывания в должности был коротким и который должен был на каждом углу консультироваться с консервативной коллегией судей, вряд ли стал бы делать какие-то решительные или героические шаги, но, с другой стороны, они его удерживали от совершения какой-нибудь большой глупости. Непреодолимая сила заведенного порядка, укоренившаяся привычка советоваться и обсуждать, уважение к прецедентам и правовым формам соединились для того, чтобы можно было вести дела, а также сдерживали сознательно организованные новшества. Суды заседали, налоги собирали, общественные работы хоть и небрежно и медленно, но продолжались, серебро в королевскую казну – сколько бы его ни было – отправляли в Испанию. С другой стороны, многие сложные или неприятные проблемы либо игнорировались, либо бесконечно обсуждались без принятия решения. Королевские указы, исполнение которых могло привести к неприятностям и даже бунтам, – указы о принудительном труде индейцев от 1601 и 1609 годов, например, – спокойно откладывались в сторону. Аналогичное пассивное противодействие тормозило новые проекты общественных работ. Почти единственным новым и дерзким общественным проектом, к которому приступили в этом веке, было серьезное предприятие по осушению озера в Мехико[86], начатое при вице-короле Веласко-втором при постоянном препятствовании со стороны испанского правительства и местного населения. Он оказался слишком сложным для имевшихся технических ресурсов и оказался дорогостоящей неудачей; его цели были полностью достигнуты лишь в XIX веке.

Стагнация колониального управления, разумеется, не мешала изменениям в колониальном обществе. Рост батрачества – если приводить только один пример – имел огромную важность для социального и экономического развития, в отношении которого корона периодически проявляла признаки легкой озабоченности. Однако любая попытка ограничить или контролировать его привела бы к проблемам; так что правительства вице-королевств не обращали на это внимания и позволяли ему существовать. Даже если добросовестный вице-король в ответ на подталкивания со стороны Мадрида решительно пытался проводить в жизнь законы в делах такого рода, влияющие на жизнеобеспечение испанских колонистов, то имевшихся в его распоряжении средств для этого было недостаточно. Точно так же, как империи в целом не хватало эффективной артикуляции, и в системе подчинения в Индиях отсутствовали жизненно важные звенья. У ответственных и высокооплачиваемых чиновников в столичных городах – вице-королей, губернаторов, oidores, чиновников казначейства – было мало власти над сельскими corregidores, районными чиновниками. Corregidores были многочисленны и, за исключением нескольких испанских городов, получали маленькое жалованье. Большинство из них управляли сравнительно небольшими территориями и не имели никакой подготовки – ни юридической, ни административной. Так как контроль за ними был недостаточным, многие из них управляли своими регионами плохо. Их неблагонадежность самым тяжелым бременем ложилась на плечи индейцев, которые были людьми, менее всего способными воспользоваться рычагами, предлагаемыми апелляционными судами. Audiencias, которые должны были именно защищать интересы индейцев, были малочисленны, а процесс рассмотрения дел в них был сложным и дорогостоящим. Суд суммарного производства для индейцев – Juzgado general de Indios давал лишь частичную судебную защиту и существовал только в Новой Испании. Encomienda утратила свой первоначальный характер квазифеодальных уз и в XVII веке постепенно сошла на нет. Для большинства индейцев corregidor воплощал в себе Закон и был единственным испанцем, с которым им приходилось регулярно иметь дело. Многие corregidores были хитрыми и алчными и безнаказанно тиранили местное население. Они надзирали за сбором податей индейскими чиновниками и доставляли собранное в казначейство. В качестве мировых судей они взимали штрафы и судебные пошлины. Все эти обязанности предоставляли возможности для спекуляций и вымогательств. Более того, corregidores осуществляли – путано, под вывеской repartimiento – торговую монополию произведенных товаров определенных видов. Изначально это repartimiento подразумевалось как средство, призванное сделать европейские инструменты и другие полезные предметы более доступными для индейских крестьян. В руках беспринципного corregidor оно становилось средством навязывания индейцам разнообразных бесполезных и дорогостоящих вещей для личной выгоды corregidor.

Будучи в большой степени лишенным должного контроля, колониальное правление в XVII веке имело две знакомые черты бюрократической деградации – неуклонный рост числа чиновников и упрощение процедуры их отбора, а отсюда – хотя это и невозможно твердо установить – и ухудшение их личностных качеств. Обе эти характеристики были связаны с растущей практикой продажи должностей. Да, вице-короли не покупали себе высокие посты; oidores покупали свои должности очень редко – упомянут только один такой случай в сохранившихся документах, датируемых концом века. В целом вице-короли в XVII веке были довольно респектабельными, если не особенно выдающимися чиновниками. Среди oidores в XVII веке были несколько человек, обладавших яркой индивидуальностью, высокообразованных и неподкупных, – выдающимся примером был Солорсано, который позднее стал членом Совета по делам Индий, а также историк Антонио де Морга. Некоторые oidores были коррумпированными и нерадивыми, и среди чиновников, находившихся еще ниже в этой иерархии, было много ленивых и хитрых проходимцев, которые рассматривали свои должности главным образом как капиталовложение. Закон, регулирующий аукционную продажу должностей представителями короны, был изложен в коротких указах от 1581 и 1591 годов, которые ограничивали практику назначения на должности, обладатели которых получали вознаграждения, а не жалованье, – главным образом, на нотариальные должности, некоторые из них были важными и очень доходными, и муниципальные. Согласно позднее принятому в 1606 году указу от всех этих должностей можно было отказаться, что на практике означало, что их владельцы могли продать или сдать их в аренду по частному соглашению на условиях выплаты комиссионных короне. Это также означало, что королевский контроль за отбором таких чиновников, который Филипп II с трудом установил, теперь превратился в право вето, которым очень редко пользовались. При Филиппе IV и Карле II без какой-либо официальной законодательной санкции стали продаваться многие высокопоставленные должности с жалованьем. Служащие казначейства зачастую покупали свои должности, и провинциальные губернаторы это делали довольно часто; на продажу выставлялись и возвраты должностей. Опасности такого положения дел, открывающего возможности для злоупотреблений, были очевидны, и Совету по делам Индий оно не нравилось по административным и финансовым причинам; иногда он выражал свой протест королю, но безрезультатно. При Карле II иногда продавались и места в самом Совете. В то же время подробные данные о пригодности и компетенции покупателей, которые требовал закон и на которых всегда настаивал Филипп II, становились все более и более поверхностными.

Продажа должностей была простой сделкой между короной и ее слугами; это был сам по себе хорошо организованный бизнес. Должности можно было не только купить; как и другие формы собственности, их можно было завещать, заложить или отобрать за долги. Зачастую их покупка была спекуляцией, вложением капитала; иногда должности отдавались придворным фаворитам, которые сдавали их в аренду или продавали частным порядком тому, кто предложит лучшую цену. Ростовщик и продавец должностей играли значительную роль в этом бизнесе. Многие служащие короны в Индиях были постоянно должны таким людям и стремились к получению вознаграждений, чаевых или менее законных средств для уплаты процентов. Неудивительно, что уровень честности, инициативы и трудолюбия среди колониальных чиновников в XVII веке снижался, а всю колониальную администрацию постепенно охватывал паралич.

Для состоятельных колонистов-аристократов, живших под властью администрации метрополии, апатия и продажность низших чиновников были зачастую скорее удобны, чем неудобны. В XVII веке креолы приняли такую ситуацию как нормальную и давали в случае необходимости взятки. Испанцы в метрополии, которым была известна такая система, были менее покладистыми. Многих щепетильных испанцев в XVII веке угнетало ощущение упадка, появившееся от бедности, неудач и недовольства. Популярность, которой пользовалась жесткая и пессимистичная сатира Кеведо[87], является тому свидетельством. Инстинктивной реакцией на это ощущение упадка был уход в демонстративное уединение, упорное цепляние за старые обычаи и отказ принимать или признавать заграничные идеи. Главный поток европейской мысли в XVII веке с его огромными шагами вперед в философии, математике и естественных науках обошел Испанию стороной. И Испания, и Испанская Америка были интеллектуально, экономически и политически отсталыми по меркам того времени. Мыслящие испанцы ощущали эту отсталость как горькое унижение, а писатели вроде Мартинеса де Мата точно проанализировали его причины в произведениях, которые косное правительство упорно игнорировало.

Потрясение от Войны за испанское наследство с ее разрушительными последствиями на испанской земле и унизительные уступки, особенно в колониальной сфере, вырванные у Испании в Утрехте, – все это углубляло ощущение пессимизма. Разительный контраст между богатством и потенциальной силой Индий и слабостью испанской администрации все чаще отмечался в начале XVIII века и связывался некоторыми авторами с чувством вины за то, каким образом были получены Индии. Маканас в своем остром произведении «Завещание Испании» заставляет умирающую Испанию завещать своим преемникам «…некоторые ценные владения, которые для меня добыл генуэзец, сбросив с тронов императоров и лишив свободы народы, на которые я имела не больше прав, чем они – на меня… Сейчас я заявляю, что я обладаю такими обширными владениями благодаря узурпации и мошенничеству…». И далее: «Правда то, что я на самом деле имею малую власть над Индиями, за исключением минимальной – на побережье; и очень небольшая ее доля – у Франции и Англии; но трудолюбие этих держав позволило им развить свои колонии изнутри благодаря своей деятельности и моей нерадивости». Еще более жесткими и точными были слова, которыми Хорхе Хуан и Антонио де Ульоа начали предисловие к своей книге «Noticias secretas de America» в 1749 году: «Страны Индий, плодородные, богатые и процветающие… далекие от своего властелина и его главных министров, управляемые людьми, которые часто не соблюдают ничьих интересов, кроме своих, в настоящее время доведены до такого состояния… что у юстиции нет власти, а у здравого смысла – силы, чтобы как-то противостоять беспорядку и пороку». Последующий рассказ является одним из самых откровенных и подробных разоблачений мелкой тирании и коррупции органов власти, который когда-либо был написан; более того, это был тайный отчет, написанный для короны двумя военно-морскими офицерами, посланными в Южную Америку с научной экспедицией, у которых не было мотива очернять правительство.

Функция испанских Бурбонов состояла в том, чтобы вернуть Испанию на какое-то время в основной поток европейского развития и реорганизовать управление империей на современный – в то время это означало «на французский» – лад. Однако сначала движение в сторону административной и экономической реформ очень мало затрагивало Индии. Теоретики, которые учили правительство тому, как следует реанимировать загнивающую экономику Испании, и министры, которые боролись с проблемами, применяя их теории, – все, безусловно, полагали, что в этом процессе Индиям отведена определенная роль. Они справедливо считали, что ситуация в экономиках Индий, несмотря на убогие условия, в которых жили многие их обитатели, более устойчивая и оптимистичная, чем в Испании. Они видели, что экспорт кож с севера Новой Испании и из района Ла-Платы[88], какао, хлопка, индиго и сахара из Карибского бассейна растет. Производство серебра – самая удобная мера экономической активности тоже снова увеличивается; в Новой Испании ежегодное его производство в 1690-х годах вернулось на уровень 1580-х годов, и этот рост ускорился в новом веке. Но слишком маленькое его количество достигало Испании; большая часть серебра тратилась в Индиях, много уходило на торговлю с иностранцами. Для Испании проблема состояла в том, как вернуть себе если не монополию, то по крайней мере большую долю в этой сравнительно процветающей торговле. Меры, призванные сделать испанскую промышленность и морскую торговлю эффективными в достаточной мере, чтобы открыто конкурировать с иностранцами, – многие из них обсуждались, – были в лучшем случае долгосрочными, как признавали испанские экономисты в момент откровенности. С другой стороны, некоторые утечки можно было перекрыть почти сразу же, предотвратить часть ненужных трат, прикрыть часть незаконной торговли путем улучшения механизма сбора доходов с Индий и их сосредоточения в руках испанской короны или ее подданных. Поэтому внимание правительства было направлено не столько на стимуляцию экономик Индий или реформу административных процедур в вице-королевствах, сколько на то, чтобы заново утвердить – по образцу меркантилистской политики Кольбера во Франции – политическую, военную и экономическую власть Испании.

При первых Бурбонах успех, достигнутый в этом направлении, был сравнительно мизерным. В начале XVIII века Испания была с экономической и политической точек зрения банкротом. К хронической безработице, большим невспаханным площадям, хаосу в средствах денежного обращения и отсутствию промышленности свое бремя прибавила война. Несмотря на здравые советы заезжих французских экономистов и офранцузившихся испанцев, таких как Устарис, испанский консерватизм навязал правительству Филиппа V борьбу с неблагоприятной экономической ситуацией, оставив мало места для долгосрочного планирования в Индиях. В 1714 году было создано министерство морских дел и Индий, и это был важный шаг, по крайней мере на бумаге, к модернизации административной системы. Однако обязанности нового министра не были определены, и старый Совет остался как препятствие для любого стремления к реформированию, которое тот мог проявить. Тем не менее даже в этих ничего не обещающих обстоятельствах был начат ряд значительных реформ и перемен, указывающих путь к более кардинальным действиям в дальнейшем.

Одним из самых первых признаков развития нового духа в колониальном правительстве был ряд указов, направленных против материальных ценностей церкви. Большое количество монастырских священнослужителей, огромные земельные площади, являющиеся неотчуждаемым имуществом по «праву мертвой руки», тяжелое бремя десятины и других церковных налогов были знакомыми экономическими проблемами в Индиях, равно как и в Испании. В указе от 1717 года были перечислены эти проблемы и введен запрет на основание новых монастырей. В 1734 году монашеским орденам было запрещено принимать новых членов в Индиях в течение десяти лет, а в 1754 году был введен закон – любопытная и важная необходимость! – запрещающий черному духовенству принимать какое-либо участие в составлении завещаний. Этот последний закон был явно невыполнимым, а также нет никаких свидетельств существенного сокращения власти и богатств черного духовенства в этот период. В целом, за исключением таких очевидных мер, как ограничение прав предоставления убежища, и очень необходимого расширения полномочий гражданских судов при рассмотрении дел преступивших закон клерков, антицерковные законы первых испанских Бурбонов были несмелыми и лишь иногда эффективными. Тем не менее влияние того, что происходило во Франции, уже чувствовалось. В отличие от своих предшественников Бурбоны всегда претендовали на patronato (покровительство) над церковью, которое было прямым следствием их собственной верховной власти, а не благодаря соглашению с папой римским. На протяжении всего этого периода роялистские настроения в управлении церковью неуклонно усиливались. В XVIII веке монархию стали раздражать «государства в государстве», и власть короны над церковью нашла свое выражение в радикальных мерах против некоторых орденов во второй половине века.

Еще одним чрезвычайно характерным для Бурбонов экспериментом в другой области деятельности короны была радикальная реформа колониальной монетной системы, осуществленная по указам, изданным Филиппом V в 1728 году. Последствия этих указов состояли в том, что чеканка монет должна была быть изъята из рук подрядчиков, которые раньше этим занимались. Правительство должно было покупать продукцию рудников и чеканить из нее деньги за свой собственный счет; чеканка же монет по инициативе отдельных горняков или торговцев слитками драгоценных металлов больше не разрешалась. Существовали сложные правила разработки внешнего вида новых монет, чтобы не допускать фальсификации и подделок. Золотой эскудо стали чеканить такого же веса и чистоты, что и серебряный реал; а когда в 1750 году была установлена пропорция золото: серебро как 16: 1, эскудо стал стоить двух «монет по восемь». Новые правила стали применяться на практике почти сразу же в Новой Испании (1732–1733), но не возымели никакого действия в Перу до 1748 года. Они не полностью остановили фальсификацию монет и контрабанду слитков драгметаллов – жалобы продолжали поступать на протяжении всего века, – но они привели к значительному сокращению расходов. С другой стороны, никакого решения так и не было найдено для хронической нехватки в колониях мелких медных монет, и на протяжении большей части XVIII века индейцы продолжали использовать для своих мелких сделок какао-бобы.

Процесс перечеканки монет совпал со значительным ростом производства слитков драгметаллов, особенно в Мексике, где количество серебра, превращенного в деньги на монетном дворе, между 1700 и 1770 годами удвоилось. Большая часть этих слитков поступила с немногих очень богатых рудников. В стране, в которой богатства обычно вкладывались в землю, поставок ликвидного капитала было недостаточно для должного финансирования работы рудников и обеспечения необходимого оборудования для дренажа и укрепления глубоко залегающих шахт. Aviadores, торговцы-ростовщики, часто предоставляли займы или оборудование в кредит переработчикам руды, но редко горнякам, если только заемщики не могли предоставить другую собственность – hacienda, например, – в качестве обеспечения займа. Существовали три bancos de plata (дословно: банки серебра) – банки, которые специализировались на выдаче ссуд горнякам; они работали в Мексике в середине XVIII века, но их ресурсы были ограниченны, а их финансовая стабильность – сомнительна. Более того, методы горной добычи были отсталыми и небрежными. Как следствие, только те рудники, в которых богатые жилы лежали близко к поверхности земли, могли быть уверены в успешной добыче. Промышленность в целом была неэффективна; в большинстве своем рудники были маленькими и являлись чрезвычайно спекулятивными предприятиями, и их часто настигал финансовый крах. Рост производства серебра в первой половине XVIII века был скорее следствием более доступного притока рабочих рук, чем технического прогресса. И лишь в годы правления Карла III (р. 1716, правил 1759–1788) правительство предприняло меры к организации этой жизненно важной отрасли промышленности, чтобы обеспечить более надежный приток капитала в рудники и должное техническое обучение тем, кто на них работал.

И хотя первые правительства Бурбонов мало что сделали напрямую для стимуляции горнодобывающей промышленности в колониях, они проявили живой интерес к каналам, по которым продукция рудников достигала Испании. Регулирование торговли между Испанией и Индиями требовало, как это всегда было, большой доли внимания правительства к экономическим делам. Иностранные экономические теории не были еще достаточно влиятельными, чтобы сломить монополию Андалусии на главном торговом пути в Веракрус и Портобело. Но важный шаг был сделан в 1717 году, когда Севильская торговая палата, Consulado и весь административный аппарат Carrera переехали из Севильи в Кадис. Этот переезд запоздал; многие годы объем перевозок через Кадис значительно превышал объем перевозок вверх по реке, и в 1680 году Кадис был признан официальным портом торговли с Индиями. Количество произведенных в Андалусии продуктов, экспортируемых в Индии, постоянно сокращалось; торговля все больше и больше представляла собой реэкспорт промышленных товаров, привезенных в Кадис морем; все больше и больше она ограничивалась маленьким числом больших кораблей. Однако законный интерес севильских грузоотправителей удерживал Севильскую торговую палату и весь официальный бизнес Carrera в Севилье – неудобный пережиток, который просто упрощал контрабандный ввоз товаров в Кадис. Но в конечном счете заиление Гвадалквивира сделало доступ к Севилье не только опасным, но и невозможным для больших кораблей без постоянных дорогостоящих землечерпательных работ. Два города обменялись ролями: Кадис стал оживленным портом, а Севилья – великолепной, но сонной, тихой заводью. Помимо этого шага, главными заботами правительства было сократить контрабанду и возродить старую систему сопровождения флотилий, которая при Карле II зачахла и совсем прекратила существовать в первые годы Войны за испанское наследство между 1701 и 1706 годами. Пресечение контрабанды теперь было вверено главным образом нерегулярному военному соединению guarda-costas (береговая охрана), оснащенному частным образом и получающему жалованье из выручки от перехваченных контрабандных товаров. Береговая охрана была более эффективна, чем регулярные военно-морские силы при выполнении именно этой задачи, но ее было трудно контролировать; совершаемые ею грабежи вызывали постоянные проблемы с другими морскими державами. Что же касается флотилий, то между 1706 и 1713 годами четыре небольших каравана под конвоем добрались до Веракруса и один – до перешейка. Всех их сопровождали французские военные корабли; и редкие azagues – корабли, перевозившие ртуть, тоже добирались до Веракруса. В других случаях все импортируемые из колоний товары прибыли на иностранных судах. Упрочившиеся меркантильные интересы Кадиса, который был возмущен вмешательством французов, требовали возобновления плавания галеонов и проведения ярмарки в Портобело. Однако в конце войны у Carrera оставалось очень немного торговых кораблей. Все имевшиеся в наличии военные корабли тоже были полностью заняты сначала Филиппом V, попытавшимся привести Барселону – верную австрийским Габсбургам – к повиновению[89]; а впоследствии – в средиземноморских авантюрах Альберони[90]. В качестве меры для затыкания дыр корона заключила ряд краткосрочных контрактов с частными капиталистами, каждый – для снаряжения одного флота. Все плавания этих флотов завершились финансовым крахом. Южное вице-королевство настолько хорошо снабжалось французскими контрабандистами во время войны, что не было большой потребности в товарах, привезенных официально в Портобело, и испанским грузоотправителям теперь пришлось столкнуться с открытой конкуренцией английской Компании южных морей. Что же касается Новой Испании, то тамошний рынок был испорчен постоянным притоком восточных тканей из Манилы. Более того, на частные флоты нельзя было полагаться ни при поставках ртути на рудники, ни при транспортировке королевского серебра в Испанию. В 1720 году появилась новая серия указов – Proyecto para galeones y flotas, согласно которым возобновлялись регулярные плавания в сопровождении королевских кораблей. Регулярность была невысокая. Маленькие флотилии плавали в Веракрус между 1715 и 1736 годами с интервалом в два-три года. Затем плавания были приостановлены на 20 лет из-за войны или угроз войны. В течение этого же периода на перешеек прибыли лишь 5 флотилий. В 1740 году эти плавания тоже на время прекратились, но так и не возобновились. С 1740 года кораблям было разрешено огибать мыс Горн, чтобы добраться до Перу. В XVIII веке усовершенствования в дизайне и оснастке и особенно появление косых парусов – кливеров и бизаней – сделало такое плавание сравнительно безопасным. Некоторые иностранные корабли, особенно французские, торговали с Перу, следуя этим курсом, с начала века. Испанские корабли, направлявшиеся к мысу Горн, обычно брали припасы и воду в Буэнос-Айресе, хотя этот порт был все еще официально закрыт для торговли. Ярмарке в Портобело пришел конец, когда галеоны перестали заходить в этот порт, и вместе с этим пришел конец и процветанию Панамы. Торговые флотилии Новой Испании возродились в 1754 году, так как в Мексику не было альтернативного пути; они периодически ходили в плавания до 1789 года, когда от системы конвоев в конце концов отказались. Она надолго пережила свою полезность; во время войны она перестала отвечать требованиям безопасности, а в мирное время стала ненужной.

Развал системы конвоев при первых Бурбонах означал возросшую свободу торговли в том смысле, что увеличивавшаяся доля законной торговли осуществлялась на «реестровых кораблях», которые выходили в плавание в одиночку и обеспечивали более быстрый и действенный товарооборот. Эти корабли из реестра, однако, могли по-прежнему легально зафрахтовать только члены Consulado в Кадисе. Монополия Consulado ограничивалась по закону только созданием других монополий. В 1720-х годах испанское правительство через много лет после остальной Европы стало искать средство от упадка в торговле в создании акционерных обществ. Группы, состоявшие из ограниченного числа капиталистов, получали коммерческие и иногда административные привилегии в конкретных регионах Индий в обмен на разработку ресурсов этих регионов и пресечение контрабанды. Эти привилегии были гарантированы в отсталых регионах, куда редко проникали товары, доставляемые торговыми флотилиями и где без помех действовали контрабандисты. Так, в 1728 году была создана Каракасская компания с монополией на торговлю на побережье Венесуэлы. В 1734 году Галисийская компания получила привилегию отправлять два корабля в год в Кампече. Гаванская компания была зарегистрирована в 1740 году, а в 1755 году – Барселонская компания, чтобы торговать с Эспаньолой (остров Гаити) и Пуэрто-Рико. Большинство этих предприятий были начаты синдикатами в Северной Испании, у которой до этого было мало прямых контактов с Индиями. Им ожесточенно противодействовали андалусийские монополисты; и хотя все эти компании сыграли свою роль в медленном возрождении торговли Испании, все они, за исключением одной компании, в конечном итоге оказались из-за плохого управления, неудач или вмешательства правительства неплатежеспособными. Исключением была Каракасская компания, которая просуществовала до 1785 года и в конце концов слилась с Филиппинской компанией. Каракасская компания контролировала побережье Венесуэлы и пресекала большую часть иностранной контрабанды в этом регионе. Она удвоила отправляемый объем какао в Испанию и уменьшила на него цену, наладила выгодную торговлю табаком, хлопком, растительными красителями и индиго. Колонисты ненавидели эту компанию, как обычно ненавидят монополии, однако процветание Венесуэлы началось с этой монополии.

Купцы-креолы в колониях ничего не выиграли от всего этого. Consulado в Кадисе, несмотря на создание компаний или, возможно, как раз из-за этого прилагала энергичные усилия к тому, чтобы монополизировать главные торговые пути в Америку. В 1729 году Consulado добилась указа, ограничивающего отправку товаров на галеонах только своими активно голосующими членами; теперь его подозрительность была направлена не только на американских конкурентов, но и другие испанские компании. В том же году она издала правила, запрещающие торговым домам в Америке действовать в качестве посредников компаний-экспортеров. В 1735 году жителям Индий было запрещено пересылать слитки драгметаллов в Испанию в качестве капиталовложений в товары, предназначенные для экспорта в Индии. Купцы-креолы могли вести свой бизнес в Кадисе только через членов Consulado; и хотя это правило было официально отменено в 1749 году, оно еще продолжало действовать в течение 30 лет после этой даты.

В сфере политического администрирования правительства первых Бурбонов были в равной степени консервативными. Они проявляли больше осторожности, чем их предшественники, в выборе высокопоставленных чиновников для колоний, и одного этого было достаточно, чтобы добиться улучшения качества управления. В других областях они внесли мало существенных изменений в методы управления. Однако они все же провели радикальную перегруппировку некоторых административных единиц в Индиях. В Северной Америке вице-королевство Новая Испания и генерал-капитанство Гватемала оставались незатронутыми. Подготовленные в 1751 году планы создания отдельного вице-королевства в Северной Мексике так никогда и не осуществились. Безводные северные провинции, во всяком случае, не могли бы выдержать связанные с этим расходы. В Южной Америке вице-король Перу был ответственным за управление испанскими территориями на всем континенте, даже отдаленной, хотя и растущей, общиной на Ла-Плате. В XVIII веке это одно вице-королевство раскололось на два, а в конечном счете – на три. Огромная территория Северных Анд была отделена от Лимы временно в 1717 году и навсегда – в 1719 году ввиду создания нового вице-королевства, управляемого из Санта-Фе – современная Богота (Санто-Фе-де-Богота)[91]. Цель была отчасти военная: обеспечить лучшую защиту побережья материка и большую поддержку изолированной крепости Картахене. Но эти изменения также отражали и быстрый рост испанского населения, когда были открыты плодородные пахотные земли в Антьокии. Антьокия была заселена главным образом испанцами с севера Испании и стала одним из немногих истинных аграрных сообществ в Индиях. Округа Кито и Панама сначала остались не затронуты переменами, хотя и подчинялись новому вице-королевству, но Панама просуществовала как отдельная область только до 1751 года, когда ее судебные и административные функции были переданы Санта-Фе-де-Боготе. Когда не стало галеонов, Портобело превратился в город-призрак, а Панама – в тихую заводь, ее audiencia стало нечем заниматься. С другой стороны, Венесуэла, наслаждавшаяся своим недавно обретенным благоденствием, была объявлена в 1742 году отдельной провинцией под управлением своего собственного губернатора. За исключением недолговечного союза с Боливаром в начале XIX века, она с тех пор была самостоятельной.

Маленькие, примитивные, но деятельные поселения на Ла-Плате[92] на протяжении XVIII века постепенно приобретали все большее значение, и колония здесь, когда-то бывшая просто потайной дверью в Верхнее Перу, постепенно по праву превратилась в центр, представлявший собой некоторую важность, привлекая к себе торговлю Асунсьона, плантаций в верхнем течении реки и многонаселенного Тукумана с его оседлыми индейцами и текстильной промышленностью. Оседлых индейцев не было около Буэнос-Айреса (хотя было много «диких»), так что в XVII веке там селились очень немногие испанцы. Торговля и скотоводство были основами его роста в XVIII веке. Район устья реки Парана был спорной территорией, и управление этим регионом осложнялось ссорами между Испанией и Португалией из-за владения восточным берегом Ла-Платы. У португальцев с 1680 года периодически функционировал маленький форт на другом берегу реки напротив Буэнос-Айреса. Монтевидео – первое официальное испанское поселение на восточном берегу – был основан в 1726 году. После долгих споров и даже в какой-то момент военных действий в 1751 году был заключен договор о границе, основанный отчасти на реальном владении, а отчасти на географическом удобстве, по которому португальские владения в Америке получили приблизительно те границы, которые в настоящее время имеет Бразилия. Этот договор был объявлен недействительным, когда Испания вступила в 1761 году в Семилетнюю войну, но его условия были повторены в последующих договорах. В результате войны территория, которая в настоящее время известна как Уругвай, была колонизирована испанцами, а не португальцами. Решение о создании отдельного вице-королевства Буэнос-Айрес[93] было продиктовано главным образом необходимостью противостоять любому возобновлению притязаний португальцев.

Перетасовка давно установленных систем правления в Индиях сопровождалась возобновившейся экспансией на границах заселенных провинций. В основном эта экспансия представляла собой работу миссионеров, которые шли в пустыни и леса далеко впереди других исследователей того времени. Самыми известными и успешными были миссии иезуитов среди индейцев гуарани и родственных им племен в бассейне рек Парана и Уругвай; но в начале XVIII века трудолюбивые и мирные общины также образовались среди индейцев мохо и чикито восточнее Анд, а также среди воинственных и недавно покоренных арауканов в Южном Чили. Это все были области деятельности иезуитов. Капуцины основали несколько успешных миссий начиная с 1724 года в нижнем течении реки Ориноко. На северной оконечности испанских территорий – на пустынных границах севера Новой Испании францисканцы аналогичным образом расширяли территории своих миссий. В течение XVII века задачу обеспечения контроля и защиты этих границ стало решать все труднее отчасти из-за закрытия выработанных шахт, отчасти из-за того, что у чичимеков – «диких» индейцев с северных гор – появились лошади и европейское оружие. Какая-то территория действительно была потеряна. В начале XVIII века этот процесс пошел в обратном направлении. Новая Мексика, которая была местом опустошительного восстания индейцев в конце XVII века, медленно заселялась заново в первой половине XVIII века рядом миссий, растянувшихся вдоль реки Рио-Гранде. Успешная миссионерская работа началась в 1716 году в Техасе и в Нуэво-Сантандере, между реками Пануко и Сан-Антонио (ныне в штате Техас), в 1746 году. Тем временем миссионеры-иезуиты продвигались из Соноры в Нижнюю Калифорнию, а оттуда позднее – в Верхнюю Калифорнию. В отличие от деревень индейцев гуарани, где иезуитам обычно удавалось не допускать испанцев-мирян в районы своих миссий, большинство северных миссий были защищены presidios – пограничными блиндажами (укрытиями из бревен) с небольшими гарнизонами солдат. Не считая этого отличия, миссии по всей Испанской Америке все были организованы во многом одинаково. Все они сообща занимались сельским хозяйством и подсобными производствами – ткачеством, дублением кож и тому подобными под руководством отцов-миссионеров. Многие миссионеры были энтузиастами-новаторами в сельском хозяйстве; они внедрили там разведение крупного рогатого скота и выращивание фруктов во многих регионах, где люди ничего не знали об этих занятиях; во многих разрушенных миссиях в наши дни до сих пор можно обнаружить стены вокруг заброшенных фруктовых садов. Некоторые миссии – например, которые обосновались в pueblos в верхнем течении Рио-Гранде, – выросли среди сельскохозяйственных общин, возникших уже давно; но успешное существование многих из них зависело от способности святых отцов убедить полукочевые народы поселиться на постоянной основе в деревнях рядом с церковью и домом миссии и заняться оседлым сельским хозяйством. В некотором смысле миссия XVIII века была преемницей encomienda XVI века. Среди первобытных народов и на дальних границах она была гораздо более эффективным инструментом заселения. После изгнания иезуитов и со спадом интереса к миссионерской работе в конце XVIII века многие миссии впали в запустение и разруху, но работа по заселению во многих регионах продолжили владельцы ранчо и старатели, которые шли вслед за миссионерами и пользовались такой же военной защитой. Поэтому в открытии новых месторождений и основании новых городов только XVI век превзошел XVIII век. Сан-Франциско (ныне штат США Калифорния), Альбукерке, Сан-Антонио (ныне штат США Нью-Мексико), Пенсакола (ныне штат США Флорида), Монтевидео (Уругвай), Кукута (Колумбия), Копьяпо (Чили), Ранкагуа (в Чили и в Аргентине) и многие менее крупные поселения ведут отсчет своего существования с этого периода активного раз-движения границ.