Игра в классики. Русская проза XIX–XX веков

Порудоминский тонко замечает, что Петя, торопящийся «туда, где его теперь не было», в полузабытьи будто заглядывает уже в потусторонний таинственный мир – он слушает таинственную музыку как бы на пороге из реального мира в нездешний. Нужно сделать только один шаг, чтобы переступить порог, – что и происходит[141].

3.9. Тонкая штучка. Вера, бездушная, злобная старшая сестра Наташи, на своем званом вечере «о чем-то с тонкой улыбкой говорила с князем Андреем»; «заметив внимание князя Андрея к Наташе, [она] нашла, что на вечере, на настоящем вечере, необходимо нужно, чтобы были тонкие намеки на чувства» (2-3-21):

– Как вы полагаете? – с тонкой улыбкой говорила Вера. – Вы, князь, так проницательны и так понимаете сразу характер людей. Что вы думаете о Натали, может ли она быть постоянна в своих привязанностях, может ли она так, как другие женщины (Вера разумела себя), один раз полюбить человека и навсегда остаться ему верною? Это я считаю настоящею любовью. Как вы думаете, князь? – Я слишком мало знаю вашу сестру, – отвечал князь Андрей с насмешливой улыбкой, под которой он хотел скрыть свое смущение, – чтобы решить такой тонкий вопрос <…> он хотел встать, но Вера продолжала с еще более утонченной улыбкой (Там же).

Вера плетет интригу против Наташи, наговаривая на нее потенциальному жениху. В конце эпизода Берг очень доволен, что вечер удался – все было похоже на то, что он видел у других: «И дамские тонкие разговоры, и карты, и за картами генерал», и т. д. Тонкость – локальный мотив Веры, но это не подлинная тонкость чувств, а лишь то, что ей кажется тонким обращением, – «тонкость» в кавычках, что и подчеркивает князь Андрей, отвечая ей своей насмешливой репликой.

Но это не единственная лейтмотивная тема Веры. В начале романа она представлена повтором слова «неприятный». Наташа говорит ей: «у тебя первое удовольствие – делать неприятности другим»; Николай: «Ну, добилась своего <…> наговорила всем неприятностей»; сама Вера считает, что наоборот, симптоматично используя, однако, то же выражение: «Мне наговорили неприятностей, а я никому ничего». Невстроенность Веры в общую жизнь семьи суммируется в авторской речи с помощью той же лексемы: «Красивая Вера, производившая на всех такое раздражающее, неприятное действие» (1-1-9).

Любопытные новые наблюдения делает Санкович, отмечая повторы служебных слов – предлогов «в сравнении с» и «зачем» для внутренней речи Пьера[142]. Сидни Шульц указывает на структурную роль зачинов, связок фраз и абзацев и на повышенный удельный вес таких проходных глаголов, как «знать», «чувствовать», «помнить»[143].

4. Повторы-омонимы

4.1. Интеграция значений. Разновидностью локальных повторов являются такие игры с омонимами, когда одно и то же слово повторяется в соседних контекстах в двух разных значениях. Первый и наиболее известный случай такой игры, описанный литературоведами[144], оказался результатом недоразумения: в издании «Войны и мира» 1913 года была допущена ошибка в заглавии романа – на первой странице первого тома было напечатано мiр, через i с точкой, в отличие от титула, где было правильно дано «мир». Это повело к ошибочному предположению, будто Толстой играл на омонимии слов «мир» (отсутствие войны) и «мiр» (община, свет, мироздание) в заглавии романа[145].

Механизм расширения семантики слова с помощью перемежающегося использования то прямого, то переносного его значения описала Донна Орвин в своем докладе в 2014 году в Ясной Поляне, предположив, что в сцене панорамы Бородинского сражения Толстой в одном и том же контексте использует слово «поле» то в сельскохозяйственном смысле, то как часть специфически-военной идиомы «поле битвы». В результате этих употреблений слово «поле» в этой главе получает широкий, колеблющийся, обогащенный смысл. Мы уже видели выше, как Толстой таким же образом интегрирует значения слов «жизнь» и «душа».

4.2. Две черты. Санкович первая отметила важнейший повтор слова «черта», взятого в двух разных значениях, в энском эпизоде из Австрийской кампании[146]. Это та сцена боевого крещения Николая Ростова в 1-2-8, где солдаты Павлоградского полка как бы ощущают присутствие некой невидимой границы – предела дальности неприятельского огня:

Пустое пространство, сажен в триста, отделяло их от него. Неприятель перестал стрелять, и тем яснее чувствовалась та строгая, грозная, неприступная и неуловимая черта, которая разделяет два неприятельские войска.

«Один шаг за эту черту, напоминающую черту, отделяющую живых от мертвых, и – неизвестность, страдания и смерть. И что там? кто там? там, за этим полем, и деревом, и крышей, освещенной солнцем? Никто не знает, и хочется знать; и страшно перейти эту черту, и хочется перейти ее; и знаешь, что рано или поздно придется перейти ее и узнать, что там, по той стороне черты, как и неизбежно узнать, что там, по ту сторону смерти. А сам силен, здоров, весел и раздражен и окружен такими здоровыми и раздраженно-оживленными людьми». Так ежели и не думает, то чувствует всякий человек, находящийся в виду неприятеля, и чувство это придает особенный блеск и радостную резкость впечатлений всему происходящему в эти минуты.

И эта топографическая черта, ставшая границей жизни и смерти, волшебным образом преображается в другую, омонимическую, – в первую часть фразеологизма «черта лица». От сознания суровости и серьезности ситуации она как бы прорезается на лицах у всех солдат:

На каждом лице, от Денисова до горниста, показалась около губ и подбородка одна общая черта борьбы раздраженности и волнения. Вахмистр хмурился, оглядывая солдат, как будто угрожая наказанием. Юнкер Миронов нагибался при каждом пролете ядра. Ростов, стоя на левом фланге, на своем тронутом ногами, но видном Грачике, имел счастливый вид ученика, вызванного перед большою публикой к экзамену, в котором он уверен, что отличится. Он ясно и светло оглядывался на всех, как бы прося обратить внимание на то, как он спокойно стоит под ядрами. Но и в его лице та же черта чего-то нового и строгого, против его воли, показывалась около рта (1-2-8).

Опять на всех веселых лицах людей эскадрона появилась та серьезная черта, которая была на них в то время, как они стояли под ядрами (Там же).

Вскоре Ростов перестанет робеть перед этой «чертой», ему будет весело:

ему становилось все веселее и веселее. Он заметил одинокое дерево впереди. Это дерево сначала было впереди, на середине той черты, которая казалась столь страшною. А вот и перешли эту черту, и не только ничего страшного не было, но все веселее и оживленнее становилось (1-2-19).

4.3. Свет светлый и свет светский. Менее заметный, хотя и более разработанный случай такой же игры на омонимах – это нагнетание в первых главах, изображающих светский раут, слова «свет» и его производных в обоих смыслах – как «зримого физического явления» (в сопровождении слов «блеск», «глянец» и «сияние»), так и «высшего общества»,

Тут и князь Василий «с светлым выражением плоского лица», с «сияющей лысиной», «состарившийся в свете», ведущий «политические и светские разговоры» «с свойственной светским людям быстротой соображения»; тут и «не выезжавшая в большой свет» Лиза и ее «светлая улыбочка», тут и носящий «светлые панталоны» Пьер, который говорит князю Андрею: «Вот как! И ты в большом свете!» Главный же источник света в прямом смысле – Элен: это она всех «освещала… все тою же неизменною улыбкой», «успокаивалась в сияющей улыбке»; у нее «все освещалось… красотой», ее «улыбка сияла еще светлее» и т. д. (1-1-1 по 3).

Подобная игра на омонимах распространяется и за пределы вводного эпизода, и опять она сопряжена с Элен: «С нею самый несветский муж будет невольно и без труда занимать блестящее место в свете» (1-3-1). Тут как будто имеется в виду «без усилий», а суггестируется «хочешь не хочешь» – и воображаемый «несветский человек» как бы оказывается «невольником» жены. Он «будет невольно» занимать «блестящее место в свете», где он, конечно, и сам заблестит ее отраженным светом: фраза снова актуализирует оба значения слова «свет».

Безусловно, «светообозначения» – и в прямом смысле, и как указания на высший свет – должны соединиться у читателя в силу непосредственно ассоциативной связи понятий, поддержанной народной этимологией; а заодно у него неизбежно возникнет вопрос – считать ли свет, исходящий от этого светского общества, светом истинным или ложным? Тут можно вспомнить о церковном осуждении «света» как мира ложных, если не демонических, ценностей (ср., напр., у Гоголя в «Портрете» и пр.).

5. Далекие повторы как невидимые фигуры: улыбка

5.1. Балет улыбок. Мы находим в «Войне и мире» и другие повторы, например расположенные настолько далеко друг от друга, что обычно читатель не обращает на них внимания. При этом сами по себе они столь многочисленны, что случайными быть не могут. Можно назвать их «невидимые фигуры». Они расположены в тексте слишком редко, чтобы замечаться сознанием, и воспринимаются только при перечитывании. Они также скрепляют, прошивают текст, проходят через него пунктиром – вопрос только, с какой целью автор их использует. Как выясняется, цели эти могут быть разные.

Прежде всего, бросается в глаза мотив улыбки, который, оказывается, повторяется в первых шести главках романа по меньшей мере 42 раза. Однако шесть главок эти занимают 30 с лишним страниц, поэтому повтор этот все же возникает настолько редко, что практически не воспринимается как таковой! Вот эти фразы, в том порядке, в каком они идут в тексте; это своего рода конспект:

Сдержанная улыбка на лице Анны Павловны не шла к ее отжившим чертам. – Император спасет Европу! – Она вдруг остановилась с улыбкой насмешки над своей горячностью. – Я думаю, – сказал князь, улыбаясь, – что вы бы взяли приступом согласие прусского короля. – Я часто думаю, – продолжала Анна Павловна, придвигаясь к князю и ласково улыбаясь ему, – за что судьба дала вам таких прелестных детей? – И она улыбнулась своей восторженной улыбкой. Пьер пробурлил что-то непонятное и радостно, весело улыбнулся. Виконт поклонился в знак покорности и учтиво улыбнулся; хотел уже начать свой рассказ и тонко улыбнулся. Княжна Элен улыбалась; она поднялась с той же неизменяющейся улыбкой, с которой вошла в гостиную.

Виконт пожал плечами и опустил глаза, в то время, как она освещала его все тою же неизменной улыбкой. – Madame! – сказал он, наклоняя с улыбкой голову. Она, улыбаясь, ждала. Во время рассказа она принимала то же выражение, что было на лице Анны Павловны, и опять успокаивалась в сияющей улыбке.

Маленькая княгиня, улыбаясь, вдруг произвела перестановку.

Черты лица Ипполита были те же, что у сестры, но у той все освещалось неизменной улыбкой.

Князь Андрей сморщил лицо в гримасу, но, увидав улыбающееся лицо Пьера, улыбнулся неожиданно доброй и приятной улыбкой.

Улыбка сияла еще светлее на прекрасном лице Элен.

Анна Павловна улыбнулась и обещалась заняться Пьером. Князь Василий улыбнулся. – Этого не обещаю. – Нет, обещайте, Basile, – сказала вслед ему Анна Михайловна с улыбкой молодой кокетки.

Княжна, улыбаясь, слушала виконта. Не успела еще Анна Павловна улыбкой оценить слов виконта, как Пьер опять ворвался в разговор. – Contrat social, – с кроткой улыбкой сказал виконт. Князь Андрей с улыбкой посматривал то на Пьера, то на виконта, то на хозяйку.

Мсье Пьер не знал, кому отвечать, оглянул всех и улыбнулся. Улыбка у него была не такая, как у других людей, сливающаяся с неулыбкой. У него, напротив, когда приходила улыбка, то вдруг исчезало лицо и появлялось другое. Однако многие и в том числе пожилая дама и Анна Павловна улыбнулись. Пьер показал всем еще свою улыбку. Княгиня, как всегда, говорила улыбаясь. Она грациозно, но все улыбаясь, отстранилась. Пьер обернул оживленное лицо к князю Андрею, улыбнулся и махнул рукой[147].

К чему же служит вышеописанная демонстрация улыбок в первых главках, раз это незамечаемый повтор? Приходится предположить, что по замыслу Толстого нужный образ – представление о русском светском обществе как о «параде улыбок», «балете улыбок», «пантомиме улыбок» – должен сам внесознательно собираться из не регистрируемых сознанием повторов. В результате читатель смутно переживает ощущение, что ему демонстрируют некую церемонию, в которой улыбкам отведена ключевая роль – то есть у него суггестируется некий суммарный мифопоэтический образ церемонного, «куртуазного» общества, со странно регламентированным поведением.

5.2. Улыбка как сверхмотив. Поскольку в антропологии Толстого беспрецедентная важность сообщается физическому, бессловесному, телесному началу в поведении, восприятии, общении и психологических процессах, то физиогномическая подробность, улыбка, возводится здесь в статус ключевого коммуникативного и поведенческого жеста, симптома внутренних душевных и духовных процессов. Именно мимика и жест находятся в «Войне и мире» в центре внимания Толстого при описании коммуникации, служа ключом – или контрапунктом – к смыслу, сообщаемому речью персонажей. О важности мимической составляющей в коммуникации писал Л. Якубинский:

Мимика и жест иногда играют роль реплики в диалоге, заменяя словесное выражение. Часто мимическая реплика дает ответ раньше, чем речевая <…> Сплошь и рядом мимическая или жестикуляционная реплика вовсе не требует речевого дополнения. С другой стороны, мимика и жесты имеют часто значение, сходное со значением интонации, т. е. определенным образом модифицируют значения слов. Подобно тому, как данная фраза может иметь разное значение в зависимости от той интонации, с которой мы ее произносим, подобно этому и мимическое (и жестикуляционное) сопровождение может придавать речи тот или иной оттенок, часто противоположный обычному. Мы можем говорить о мимическом, пантомимическом и жестикуляционном «интонировании»[148].

Лингвистические замечания Якубинского дополняют наблюдения и выводы первопроходца толстоведения – Дмитрия Мережковского, считавшего, что язык тела «обладает большею силою внушения, чем язык слов», что он выдает истинную природу человека, что чувства побуждают нас к соответственным движениям и, наоборот, привычные движения приближают нас к соответственным внутренним состояниям: эти бессознательные движения отпечатлеваются на лице и на всем внешнем облике и образуют выражение лица и то, что можно бы назвать выражение тела, «потому что не только у лица, но и у всего тела есть свое выражение, своя духовная прозрачность – как бы свое лицо. Таким образом, существует непрерывный ток не только от внутреннего к внешнему, но и от внешнего к внутреннему»[149]. Критик находит причину необычайной действенности прозы Толстого именно в этой обратной связи:

По тому закону всеобщего, даже механического сочувствия, который заставляет неподвижную, напряженную струну дрожать в ответ соседней звенящей струне, по закону бессознательного подражания, который при виде плачущего или смеющегося возбуждает и в нас желание плакать или смеяться, – мы испытываем, при чтении подобных описаний, в нервах и мускулах, управляющих выразительными движениями нашего собственного тела, начало тех движений, которые описывает художник в наружности своих действующих лиц; и, посредством этого сочувственного опыта, невольно совершающегося в нашем собственном теле, то есть по самому верному, прямому и краткому пути, входим в их внутренний мир, начинаем жить с ними, жить в них.

Именно Мережковский, кажется, впервые обратил внимание и на роль улыбки в «Войне и мире». Именно он заметил, что чуть ли не все персонажи романа улыбаются, и каждый по-своему:

Между Пьером и князем Василием – очень запутанные щекотливые отношения. Князь Василий хочет выдать за Пьера свою дочь Элен и с нетерпением ожидает, чтобы Пьер сделал ей предложение. Тот все не решается. Однажды, оставшись с отцом и дочерью наедине, подымается он, собираясь уходить, и говорит, что уже поздно. «Князь Василий строго-вопросительно посмотрел на него, как будто то, что он сказал, было так странно, что нельзя было и расслышать. Но вслед за тем выражение строгости изменилось, и князь Василий дернул Пьера за руку, посадил его и ласково улыбнулся. – „Ну, что Леля?“ – обратился он тотчас же к дочери и потом опять к Пьеру, напоминая ему некстати довольно глупый анекдот о каком-то Сергее Кузьмиче. Пьер улыбнулся, но по его улыбке видно было, что он понимал, что не анекдот Сергея Кузьмича интересовал в это время князя Василия; и князь Василий понял, что Пьер понимал это. Князь Василий вдруг пробурлил что-то и вышел. Пьеру показалось, что даже князь Василий был смущен… Он оглянулся на Элен – и она, казалось, была смущена и взглядом говорила: „Что ж, вы сами виноваты“». Вот какое сложное, многостороннее значение имеет у Л. Толстого одна улыбка, выражение одного лица: оно повторяется, отражается на лицах и в душах окружающих целым рядом едва уловимых полусознательных мыслей и ощущений, как луч в зеркалах, как звук в отголосках[150].

Вслед за Дмитрием Мережковским покойный Г. А. Лесскис в своей замечательной книге рассматривал улыбку как часть более общей темы языка тела, включая сюда выражение лица, жесты и т. д. и наконец «театр улыбок» Наполеона[151]. То есть улыбка, мотив, пронизывающий весь текст «Войны и мира» и при этом незаметный, становится своего рода «сверхмотивом», утверждающим важность в романе бессловесного начала. Действительно, Толстой-новатор как будто задался целью показать целый мир через призму крошечного мимического жеста. Это спонтанные улыбки младенцев и детей, улыбки счастья у девушек, дипломатические, тонкие, фальшивые улыбки светских людей, улыбки, которые говорят без слов, противоречащие чувствам улыбки героев в кризисных ситуациях – такие, как улыбка отчаяния Сони.

И в самом деле, там, где другие авторы рассказывали бы, что представляет собой персонаж, – Толстой описывает, как он улыбается[152]. Оттого удельный вес улыбки возрос в «Войне и мире» беспрецедентно. Улыбка – молчаливая, телесная речь, заменяющая слово или сложно ему аккомпанирующая, третьестепенная подробность, которая редко фиксировалась предшественниками Толстого, теперь из пустого, нулевого действия превращается в своего рода событие, достойное поминутного упоминания. Равно присущая всем персонажам, но у каждого своя, она помогает их дифференцировать.

Давно замечено, что в первых главах завязываются все сюжетные узлы, вводятся почти все основные персонажи; но ведь каждый из них и улыбается по-своему, и его улыбка служит как бы его визитной карточкой. В дальнейшем изменения «по линии улыбки» будут значимо сопровождать ключевые моменты в жизни этих людей – станут побочным сюжетным стержнем. Улыбка – и симптом внутренних, душевных событий, и способ их сокрытия. Часто в серединах главок улыбка перетекает с одного собеседника на другого и так его подчиняет или заражает, что это составляет сюжетный поворот. По ходу развития событий улыбка играет и сюжетостроительную роль. Временами она становится переломным моментом действия; иногда вся главка кончается итоговой улыбкой персонажа, в которой суммируется продвижение сюжета. Порой кажется, что Толстой в своем романе действительно задался целью исчерпать возможные функции улыбки, проиллюстрировав все ее значения.

В итоге улыбка становится козырным приемом «Войны и мира»: это составная часть общего толстовского новаторского сдвига, придающего вес незаметным и якобы маловажным вещам. В сущности, и сам сюжет «Войны и мира» можно полностью рассмотреть применительно к улыбке, – это будет исследование всего многообразия человеческого коммуникативного поведения.

Улыбка начинает жить здесь отдельной жизнью, повисает в воздухе, наподобие улыбки Чеширского кота, освещает все собою как главный повествовательный принцип. Нижеследующий очерк не стремится к исчерпывающему описанию всех употреблений улыбки в романе: я ограничилась первыми двумя томами.

5.3. Значения улыбки в романе. Конрад Лоренц увидел в улыбке преображенный животный оскал – то есть преодоленную агрессию: улыбка – физиологический жест. Вспомогательную роль в эпизодах с улыбкой у Толстого играет «блеск глаз»; но в отличие от улыбки, которая есть одновременно и физиологическое проявление, и коммуникативный акт с самым разным наполнением, блеск глаз имеет только одно значение – повышенной физиологической активности. Например, знаменитый блеск глаз Анны Карениной в ночной сцене: «Она долго лежала неподвижно с открытыми глазами, блеск которых, ей казалось, она сама в темноте видела». Блеск глаз, как и улыбка, – деталь облика, общая самым разным персонажам, от старого князя Болконского до цыганки, бывшей любовницы Анатоля.

Как часть культурного кода в России улыбку стали усваивать довольно поздно, вместе с общим копированием европейских придворных манер. За редкими исключениями (Екатерина II, Александр I) официальному поведению в России всегда свойственна была суровая серьезность. Для Толстого же обязательная улыбка, отзывавшаяся куртуазным поведением минувшего века, оставалась несколько смешной – таковы учтивые и тонкие улыбки его виконта. Изображая светское общество на рубеже XVIII–XIX веков, он дает почувствовать новейшую тогда моду – увлечение Европы ранним романтизмом: в pendant этим культурным предпочтениям Шерер улыбается восторженно, как энтузиастка, а Жюли хвалит модную улыбку меланхолии: «– Il y a quelque chose de si ravissant dans le sourire de la melancolie [Есть что-то бесконечно обворожительное в улыбке меланхолии], – сказала она Борису слово в слово выписанное это место из книги» (2-5-5).

Но прежде всего улыбки в романе служат для краткой характеристики персонажей, особенно в экспозиции. Так, Анну Павловну Шерер характеризует нестыковка улыбки с возрастом: «Сдержанная улыбка, игравшая постоянно на лице Анны Павловны, хотя и не шла к ее отжившим чертам, выражала, как у избалованных детей, постоянное сознание своего милого недостатка, от которого она не хочет, не может и не находит нужным исправляться»; она «улыбнулась своею восторженною улыбкой». И другая немолодая дама, Анна Михайловна Друбецкая, упрашивает князя Василья о помощи «с улыбкой молодой кокетки, которая когда-то, должно быть, была ей свойственна, а теперь так не шла к ее истощенному лицу» (1-1-1). У Лизы Болконской «светлая улыбочка» и «блестящие белые зубы, которые виднелись беспрестанно». Элен «успокоивалась в сияющей улыбке». Друбецкая «ласково и трогательно» улыбается князю Василию, несмотря на то что он с ней неучтив. У князя Андрея вначале вместо улыбки гримаса, но, «увидев улыбающееся лицо Пьера, [он] улыбнулся неожиданно-доброй и приятной улыбкой»; черновики романа полны упоминаниями о его обаятельной улыбке. И наконец, Пьер: «Улыбка у него была не такая, какая у других людей, сливающаяся с неулыбкой. У него, напротив, когда приходила улыбка, то вдруг мгновенно исчезало серьезное и даже несколько угрюмое лицо и являлось другое – детское, доброе, даже глуповатое и как бы просящее прощения».

Использовав улыбку для представления действующих лиц в экспозиции, автор продолжает эксплуатировать ее для разрешения новых сюжетных ситуаций. Еще Мережковский заметил, что улыбка играет решающую роль в поворотных моментах романа:

Пьер видит Наташу после долгой разлуки и смерти первого жениха ее, князя Андрея. Она так изменилась, что он не узнает ее. «Но нет, это не может быть, – подумал он. – Это строгое, худое и бледное, постаревшее лицо? Это не может быть она. Это только воспоминание того». Но в это время княжна Марья сказала: «Наташа». «И лицо с внимательными глазами – с трудом, с усилием, как отворяется заржавевшая дверь, – улыбнулось, и из этой растворенной двери вдруг пахнуло и обдало Пьера тем давно забытым счастьем, о котором, в особенности теперь, он не думал. Пахнуло, охватило и поглотило его всего. Когда она улыбнулась, уже не могло быть сомнений: это была Наташа и он любил ее». Во время этой сцены, одной из самых значительных и решающих для действия всего романа, произнесено только четыре слова княжной Марьей: «Вы не узнаете разве?» Но мы чувствуем, что безмолвная улыбка Наташи – сильнее слов и что действительно эта улыбка могла, должна была решить судьбу Пьера[153].

Улыбка играет роль примирительного финала в эпизоде поцелуя Наташи и Бориса: «И улыбка радости и успокоения осветила ее оживленное лицо» (1-1-14). Улыбкой завершается и эпизод, где томившийся в мирной жизни князь Андрей находит себе место в действующей армии, накануне Аустерлица: «Да, все это было! – сказал он, счастливо, детски улыбаясь сам себе, и заснул крепким, молодым сном» (конец 1-2-10).

Улыбка – способ проникновения в характер: она преображает княжну Марью, которая говорит, «задумчиво улыбаясь (при чем лицо ее, освещенное ее лучистыми глазами, совершенно преобразилось)» (1-1-25). Улыбка, однако, вовсе не красит Веру, потому что она не вяжется с агрессивной ее репликой: «– Да, меня совсем иначе воспитывали, – сказала старшая, красивая графиня Вера, улыбаясь. Но улыбка не украсила лица Веры, как это обыкновенно бывает; напротив, лицо ее стало неестественно и оттого неприятно» (1-1-12). Она неуместна на лице государственного деятеля, лишенного харизмы: «Улыбка исчезла на белом лице Сперанского, и физиономия его много выиграла от этого» (2-3-5). Улыбка может быть нечеловеческой, автоматической: такая улыбка у Лизы, когда она сообщает петербургские новости: «Короткая верхняя губка с усиками то и дело на мгновение слетала вниз, притрогивалась, где нужно было, к румяной нижней губке, и вновь открывалась блестевшая зубами и глазами улыбка» (1-1-26). У Долохова две улыбки, что служит сигналом его опасной амбивалентности, ненадежности: «В средине верхняя губа энергически опускалась на крепкую нижнюю острым клином, и в углах образовывалось постоянно что-то вроде двух улыбок, по одной с каждой стороны; и всё вместе, а особенно в соединении с твердым, наглым, умным взглядом, составляло впечатление такое, что нельзя было не заметить этого лица» (1-1-9).

Улыбка может быть бессознательной: «Ребенок во сне чуть пошевелился, улыбнулся и потерся лбом о подушки» (2-2-9); беременная Лиза слушает ребенка с улыбкой: «Глаза ее улыбались, ожидая» (2-1-7); после родов настрадавшаяся Лиза вновь улыбается: «Прелестный ротик с губкой, покрытой черными волосиками, был раскрыт, и она радостно улыбалась (страдания только что отпустили ее)» (2-1-9); у Николая улыбка эйфории вызвана присутствием опасности: он докладывает Багратиону, «не в силах удержать улыбку веселья, вызванную его поездкой и, главное, звуками пуль» (1-3-13). Добродушный простак граф Ростов забывает «стереть улыбку с лица» (2-4-4).

Улыбки бывают ситуативные. Одной из них – своеобразной «улыбкой мастера» – персонаж предваряет показ своего искусства: «Граф с шутливою вежливостью, как-то по-балетному, подал округленную руку Марье Дмитриевне. Он выпрямился, и лицо его озарилось особенною молодецки-хитрою улыбкой» (1-1-20). Совершенно так же начинает свое выступление у дядюшки и Наташа: «Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел, и они уже любовались ею» (2-4-7). Но и сам дядюшка слегка дистанцируется от своего музыкального, а потом хореографического таланта, словно «играя отношение» по Вахтангову: «Чуть-чуть что-то смеялось в его лице с одной стороны под седым усом, особенно смеялось тогда, когда дальше расходилась песня, ускорялся такт и в местах переборов отрывалось что-то» (2-4-7); «Дядюшка встал и как будто в нем было два человека, – один из них серьезно улыбнулся над весельчаком, а весельчак сделал наивную и аккуратную выходку перед пляской» (2-4-7).

Улыбки бывают профессиональные, например медицинские: Лоррен говорит: «– Сегодня ночью, не позже, – сказал он тихо, с приличною улыбкой самодовольства в том, что ясно умеет понимать и выражать положение больного» (1-1-21). В улыбке может проявляться военный профессионализм, пренебрегающий жизнью солдат: «– Пустячок! – пробасил полковник, – два гусара ранено, и один наповал, – сказал он с видимою радостью, не в силах удержаться от счастливой улыбки, звучно отрубая красивое слово наповал» (1-2-8); но улыбка может увязывать и обе эти профессии: «[Вейротер] отвечал <…> с улыбкой доктора, которому лекарка хочет указать средства лечения» (1-3-12). Специальная улыбка характерна для профессионального чиновника, страдающего от избытка клиентов: «на лице его (австрийского военного министра) остановилась глупая, притворная, не скрывающая своего притворства, улыбка человека, принимающего одного за другим много просителей» (1-2-9).

В улыбке невольно выражается то, что происходит в душе у персонажа: «Та сосредоточенность и убитость, которую заметил Пьер во взгляде Андрея, теперь выражалась еще сильнее в улыбке, с которой он слушал Пьера» (2-2-9). Но она может бессознательно выражать не собственное настроение персонажа, а настроение общее: «Но как и во всех не только улыбках, но звуках речей, даже походках в этом доме со дня получения страшного известия была печаль, то и теперь улыбка маленькой княгини, поддавшейся общему настроению – хотя и не знавшей его причины – была такая, что она еще более напоминала об общей печали» (2-1-8).

Улыбка способна объединять несходных персонажей. Элен, подобно Наташе, тоже освещена своей улыбкой: у нее «все освещалось «жизнерадостной, самодовольной, молодой, неизменной улыбкой жизни» (1-1-3). Естественно, что она может быть общей и у близких людей: в 2-4-7 упоминается дядюшка с «едва заметной улыбкой» и Анисья с «улыбкой, чрезвычайно похожей на улыбку дядюшки». Она перетекает с одного персонажа на другого: «Государь сказал что-то по-французски австрийскому императору и улыбнулся. Увидав эту улыбку, Ростов сам невольно начал улыбаться и почувствовал сильнейший прилив любви к своему государю» (1-3-8); «Давай говорить о тебе, – сказал он (князь Андрей), помолчав и улыбнувшись своим утешительным мыслям. Улыбка эта в то же мгновение отразилась на лице Пьера. – А обо мне что говорить? – сказал Пьер, распуская свой рот в беззаботную, веселую улыбку» (1-1-8).

Улыбка может выражать целые смысловые комплексы, смешанные эмоции – и никогда до Толстого ситуативное значение мимических жестов не раскрывалось с такой тонкостью. Вот ироническая, снисходительно-любовная улыбка князя Андрея; ею он реагирует и на причуды старика-отца, и на суеверие сестры: «– Воздержан, ну и здоров. – Слава Богу, – сказал сын, улыбаясь. – Бог тут не при чем. Ну, рассказывай… Князь Андрей улыбнулся. – Дайте опомниться, батюшка, – сказал он с улыбкою, показывавшею, что слабости отца не мешают ему уважать и любить его» (1-1-27). «Князь Андрей улыбался, глядя на сестру, как мы улыбаемся, слушая людей, которых, нам кажется, что мы насквозь видим» (1-1-28).

Вот гораздо более сложная ситуация, в которой Пьеру приходится лицемерить. Он не помнит Бориса, но хочет скрыть эту неприятную для него правду: «Пьер оставил Бориса четырнадцатилетним мальчиком и решительно не помнил его; но, несмотря на то, с свойственною ему быстрою и радушною манерой, взял его за руку и дружелюбно улыбнулся» (1-1-16). Здесь улыбка имеет целью «ложь во спасение». Таково же и благонамеренное лицемерие Сони, которая, «видимо, считала приличным выказывать улыбкой участие к общему разговору» (1-1-12). Улыбка может имитировать эмоциональную реакцию. Бурьен – не член семьи Болконских, и ее реакция на приезд князя Андрея с женой неестественно преувеличена: «M-lle Bourienne стояла около них, прижав руки к сердцу и набожно улыбаясь, очевидно столько же готовая заплакать, сколько и засмеяться» (1-1-28). Улыбка может быть двусмысленной, потому что персонаж еще не выработал своего отношения к предмету обсуждения. Пьер, которого масон пока не убедил, говорит с ним «с неестественной улыбкой»: «– Я боюсь, – сказал Пьер улыбаясь и колеблясь между доверием, внушаемым ему личностью масона, и привычкой насмешки над верованиями масонов» (2-2-2). Но улыбка может быть двусмысленной, чтобы подольше сохранялась возможность различного ее истолкования: «Борис осторожно улыбнулся так, что его улыбка могла быть отнесена к насмешке или к одобрению шутки, смотря по тому, как будет принята она» (2-2-7).

Улыбка может маскировать подлинное чувство. Князь Василий знал, что княжна Марья нехороша собой, зато богата, и потому готов был женить на ней сына; но он не подозревал, что она настолько некрасива, и при встрече с ней скрыл свой шок улыбкой: «Она видела лицо князя Василья, на мгновение серьезно остановившееся при виде княжны и тотчас же улыбнувшееся» (1-3-4). Неестественная улыбка старого князя Болконского скрывает отцовский гнев по поводу унизительных «смотрин», сулящих ей несчастье в браке; да и сам он меньше всего хочет расстаться с дочерью: «– Мне сделали пропозицию насчет вас, – сказал он (старый князь), неестественно улыбаясь» (1-3-5). Ожидая решения княжны Марьи, князь Василий заготовил впрок сложную улыбку умиления, авансом демонстрируя свой восторг по поводу ее ожидаемого согласия, в котором, однако, он далеко не уверен: «…загнув высоко ногу, с табакеркой в руках и как бы расчувствованный донельзя, как бы сам сожалея и смеясь над своей чувствительностью, сидел с улыбкой умиления на лице, когда вошла княжна Марья» (1-3-5).

Бедная Соня ревнует Николая, любезничающего с Жюли, но виду не подает: «Соня улыбалась парадно, но, видимо, мучилась ревностью: то бледнела, то краснела» (1-1-18). Княжна Марья застала Анатоля с Бурьен, но он отнюдь не смутился: «Анатоль с веселой улыбкой поклонился княжне, как будто приглашая ее посмеяться над этим странным случаем» (1-3-5). Долохов не прочь, чтобы Пьер повторил его проделку с бутылкой, хотя знает, что для того это означает верную гибель, и улыбка здесь скрывает жестокость: «– Пускай, пускай! – сказал Долохов, улыбаясь» (1-1-9). Вот диалог улыбок: Ростов безмолвно хвастается, а Борис сдержанно признает его заслуги: «Ростов <…> указывая на свою подвязанную руку, улыбаясь, взглянул на Берга. <…> – Вот как, да, да! – улыбаясь, сказал Борис» (1-3-7).

Наконец, улыбка может «показывать», «давать чувствовать», «как бы признавать», «говорить» или «как будто говорить», то есть быть заменой речевого поведения. Так действует Сперанский – «кротко-презрительно улыбаясь и этой улыбкой как бы признавая, что он вместе с князем Андреем принимает ничтожность тех людей, с которыми он только что говорил – улыбкой показывая, что он неловкий для собеседника спор хочет прекратить любезностью» (2-3-5). Заискивающий Тимохин говорит, «улыбкой давая чувствовать, что понимает желания начальника» (1-2-2). «И Кутузов улыбнулся с таким выражением, как будто он говорил: „Вы имеете полное право не верить мне, и даже мне совершенно всё равно, верите ли вы мне или нет, но вы не имеете повода сказать мне это. И в этом-то всё дело“» (1-2-3). «Вейнротер усмехнулся опять тою улыбкой, которая говорила, что ему смешно и странно встречать возражения от русских генералов» (1-3-12). «Элен улыбнулась с таким видом, который говорил, что она не допускала возможности, чтобы кто-либо мог видеть ее и не быть восхищенным» (1-3-1). «Анна Михайловна не выразила удивления, она только слегка улыбнулась и вздохнула, как будто показывая, что всего этого она ожидала» (1-1-22). «Долохов посмотрел на Пьера светлыми, веселыми, жестокими глазами, с той же улыбкой, будто он говорил: „А, вот это я люблю“. Рот его, как и всегда, имел подобие улыбки» (2-1-4). «Масон внимательно посмотрел на Пьера и улыбнулся, как улыбнулся бы богач, державший в руках миллионы, бедняку, который бы сказал ему, что нет у него, у бедняка, пяти рублей, могущих сделать его счастие» (2-2-1). Наташа на балу улыбнулась Андрею «просиявшей из-за готовых слов улыбкой: „– Давно я ждала тебя“ – как будто сказала эта испуганная и счастливая улыбка» (2-3-16). Улыбка здесь говорит нечто другое, чем готовая формула, которой она ответила на приглашение. В 2-3-17 она «улыбнулась ему такой улыбкой, которая с упреком говорила: „Как можно было спрашивать об этом?“»

Толстовские персонажи демонстрируют сложные стратегии улыбки. Опытная просительница Анна Михайловна Друбецкая – гений притворства: она улыбается заискивающе (предполагая солидарность в собеседнике) и снисходительно – и принижая себя как женщину, и отдавая должное женским уменьям, и вместе с тем интерпретируя свою личную хитрость как общеженское свойство, – и все это, чтобы добиться более активной роли в текущей интриге: «Мы, женщины, князь, – она нежно улыбнулась, – всегда знаем, как говорить эти вещи» (1-1-13). Вот как она заступается за Ростова, выражая солидарность с дурно говорившим о нем Курагиным, но робко прося о снисхождении: «Mais tres brave homme, mon prince (Но добрый человек, князь), – заметила Анна Михайловна, трогательно улыбаясь, как будто и она знала, что граф Ростов заслуживал такого мнения, но просила пожалеть бедного старика» (1-1-15). Она интимно говорит с сыном и улыбается ему напоказ, демонстрируя бо́льшую степень родства и интимности с графом Безуховым и бо́льшую свободу в его доме, чем на самом деле: – Борис! – сказала она сыну и улыбнулась, – я пройду к графу, к дяде, а ты поди к Пьеру, mon ami, покамест» (1-1-15). Но Борис видит насквозь уловки своей матери: «Сын [Борис] заметил, как вдруг глубокая горесть выразилась в глазах его матери, и слегка улыбнулся» (1-1-15). Он тоже не промах: поняв, что Пьер его не помнит, он не показывает ему этого, чтобы тот не предположил, будто бедный родственник может быть за это обижен, а наоборот, демонстрирует чистый позитив: «– Вы меня помните? – спокойно, с приятной улыбкой сказал Борис» (1-1-16).

Улыбка может быть способом или попыткой борьбы и преодоления, или, когда борьба невозможна, реакцией на беспомощность, как, например, у Несвицкого: он прижат к перилам моста, и ему ничего не остается, как только улыбаться. Ахросимова не может танцевать, поэтому она стоит на месте, а эквивалентом танца делается ее улыбка. Умирающий старик Безухов превозмогает свою слабость насмешкой: «и на лице его явилась так не шедшая к его чертам слабая, страдальческая улыбка, выражавшая как бы насмешку над своим собственным бессилием» (1-1-23). Друбецкая умело принижает улыбкой серьезность неблагоприятной ситуации: «Анна Михайловна не выразила удивления, она только слегка улыбнулась и вздохнула, как будто показывая, что всего этого она ожидала» (1-1-22). Капитан Тушин с помощью улыбки борется за то, чтобы его проступок – начальство застало его без сапог – оставили безнаказанным: он готов посмеяться над собой для выражения солидарности с начальством, чтобы оно смягчилось: «Забьют тревогу, а вы без сапог очень хороши будете. (Штаб-офицер улыбнулся.) – Солдаты говорят: разумшись ловчее, – сказал капитан Тушин, улыбаясь и робея, видимо, желая из своего неловкого положения перейти в шутливый тон» (1-2-15). Улыбка разжалованного Долохова прикрывает его рискованное поведение (он хочет обратить на себя внимание начальства): «Солдат был бледен, голубые глаза его нагло смотрели в лицо полковому командиру, а рот улыбался» (1-2-20). С помощью улыбки надеются втереться в доверие: «– Да вот вы были, – сказал князь Багратион, обращаясь к князю Андрею. – Как же, мы вместе немного не съехались, – сказал дежурный штаб-офицер, приятно улыбаясь Болконскому. – Я не имел удовольствия вас видеть, – холодно и отрывисто сказал князь Андрей» (1-2-21).

5.4. Улыбка как прием сюжетосложения. Маленькие драмы. Улыбку важно правильно выбрать. Обычная улыбка Элен, направленная на всех, на Пьера не действует: «В середине скучливого и спотыкающегося разговора Элен оглянулась на Пьера и улыбнулась ему той улыбкой, ясной, красивой, которой она улыбалась всем. Пьер так привык к этой улыбке, так мало она выражала для него, что он не обратил на нее никакого внимания» (1-3-1). Тогда Элен подбирает для него улыбку особую, лично ему адресованную: она улыбается ему сначала специальной улыбкой превосходства, а потом улыбкой искушения – «молчаливой улыбкой и взглядом, которые ощутительнее всего показывали Пьеру ее превосходство. Она была права, признавая все рассуждения вздором в сравнении с этой улыбкой <…>. Она оглянулась, взглянула прямо на него, блестя черными глазами, и улыбнулась. — Так вы до сих пор не замечали, как я прекрасна? — как будто сказала Элен» (1-3-1). Уже победив и соблазнив Пьера, она находит для него специальную личную улыбку: «Она обращалась к нему всегда с радостной, доверчивой, к нему одному относившейся улыбкой, в которой было что-то значительней того, что было в общей улыбке, украшавшей всегда ее лицо» (1-3-2). И вот они становятся женихом и невестой, и у них на лицах появляется общая улыбка: «Пьер и Элен молча сидели рядом почти на нижнем конце стола; на лицах обоих сдерживалась сияющая улыбка… — улыбка стыдливости перед своими чувствами». И наконец, Пьер растворяется в общей улыбке всех присутствующих: «Князь Василий улыбается, и Пьер видит, что все, все улыбаются на него и на Элен. „Ну, что ж, коли вы все знаете“, говорил сам себе Пьер. „Ну, что ж? это правда“, и он сам улыбался своей кроткой, детской улыбкой, и Элен улыбается» (1-3-2). Улыбка – это стержень, соединяющий эпизоды сближения Пьера и Элен.

Вот целый ряд других миниатюрных драм, построенных на улыбке: «Польщенный молодой человек с кокетливой улыбкой молодости ближе пересел к ней и вступил с улыбающейся Жюли в отдельный разговор, совсем не замечая того, что эта его невольная улыбка ножом ревности резала сердце красневшей и притворно улыбавшейся Сони. В середине разговора он оглянулся на нее. Соня страстно-озлобленно взглянула на него и, едва удерживая на глазах слезы, а на губах притворную улыбку, встала и вышла из комнаты» (1-1-9). Вот эпизод с библейским колоритом: появление смазливой бабенки в гуще войск и офицер, дающий ей яблоко: «На всех лицах была почти одна и та же улыбка непристойных мыслей об этой женщине… – Куда вы? – спрашивал пехотный офицер, евший яблоко, тоже полуулыбаясь и глядя на красивую девушку. Немец, закрыв глаза, показывал, что не понимает. – Хочешь, возьми себе, – говорил офицер, подавая девушке яблоко. Девушка улыбнулась и взяла» (1-2-7). Вот клоунада: «На лице шутника Жеркова выразилась вдруг глупая улыбка радости, которой он как будто не мог удержать. Генерал, член гофкригсрата, строго оглянулся на него; но заметив серьезность глупой улыбки, не мог отказать в минутном внимании. Он прищурился, показывая, что слушает… – Имею честь поздравить, генерал Мак приехал, совсем здоров, только немного тут зашибся, – прибавил он, сияя улыбкой и указывая на свою голову» (1-2-3). Вот Наташа, которая не уверена, что понимает отношение Николая к ее жениху: – Ай да племянница! Вот только бы муженька тебе молодца выбрать, – чистое дело марш! – Уж выбран, – сказал улыбаясь Николай. – О? – сказал удивленно дядюшка, глядя вопросительно на Наташу. Наташа с счастливой улыбкой утвердительно кивнула головой. – Еще какой! – сказала она. Но как только она сказала это, другой, новый строй мыслей и чувств поднялся в ней. Что значила улыбка Николая, когда он сказал: „уж выбран“? Рад он этому или не рад?» (2-4-7). Вот улыбки Николая, узнающего в незнакомом черкесе Соню: «„Это прежде была Соня“, подумал Николай. Он ближе вгляделся в нее и улыбнулся <…> Так вот она какая, а я-то дурак! – думал он, глядя на ее блестящие глаза и счастливую, восторженную, из-под усов делающую ямочки на щеках, улыбку, которой он не видал прежде <…>. Он был в женском платье со спутанными волосами и с счастливой и новой для Сони улыбкой. Соня быстро подбежала к нему» (2-4-11). Вот сама Соня, преображенная в глазах Николая: «Все тот же счастливый, улыбающийся черкес, с усиками и блестящими глазами, смотревший из-под собольего капора, сидел там, и этот черкес был Соня» (2-4-12).

На улыбке может строиться и большой эпизод: старик Ростов с Ахросимовой танцуют Данилу Купора: улыбка на его лице распространяется с него на всю залу и за ее пределы на дворовых. На лице Марьи Дмитриевны она достигает предела выразительности, заменяя в этом случае не речь, а движения танца:

Действительно, все, что только было в зале, с улыбкою радости смотрело на веселого старичка, который рядом с своею сановитою дамой, Марьей Дмитриевной, бывшей выше его ростом, округлял руки, в такт потряхивая ими, расправлял плечи, вывертывал ноги, слегка притопывая, и все более и более распускавшеюся улыбкой на своем круглом лице приготовлял зрителей к тому, что будет. Как только заслышались веселые, вызывающие звуки Данилы Купора, похожие на развеселого трепачка, все двери залы вдруг заставились с одной стороны мужскими, с другой – женскими улыбающимися лицами дворовых, вышедших посмотреть на веселящегося барина. – Батюшка-то наш! Орел! – проговорила громко няня из одной двери. Граф танцевал хорошо и знал это, но его дама вовсе не умела и не хотела хорошо танцевать. Ее огромное тело стояло прямо, с опущенными вниз мощными руками (она передала ридикюль графине); только одно строгое, но красивое лицо ее танцевало. Что выражалось во всей круглой фигуре графа, у Марьи Дмитриевны выражалось лишь в более и более улыбающемся лице и вздергивающемся носе» (1-1-17).

5.5. Дуэль улыбок. Важнейший эпизод дуэли Пьера с Долоховым (2-1-5) тоже отчетливо прошит повтором улыбок. Можно сказать, что перед нами дуэль на улыбках:

– Ну, начинать! – сказал Долохов.

– Что же, – сказал Пьер, все так же улыбаясь.

Долохов шел медленно, не поднимая пистолета, вглядываясь своими светлыми, блестящими, голубыми глазами в лицо своего противника. Рот его, как и всегда, имел на себе подобие улыбки.

Никак не ожидая такого сильного звука, Пьер вздрогнул от своего выстрела, потом улыбнулся сам своему впечатлению и остановился.

Долохов опустился головой к снегу, жадно укусил снег, опять поднял голову, поправился, подобрал ноги и сел, отыскивая прочный центр тяжести. Он глотал холодный снег и сосал его; губы его дрожали, но все улыбались; глаза блестели усилием и злобой последних собранных сил. Он поднял пистолет и стал целиться.

– Боком, закройтесь пистолетом, – проговорил Несвицкий.

– 3ак’ойтесь! – не выдержав, крикнул даже Денисов своему противнику.

Пьер с кроткой улыбкой сожаления и раскаяния, беспомощно расставив ноги и руки, прямо своей широкой грудью стоял перед Долоховым и грустно смотрел на него.

Принудительная улыбка – вернее, подобие улыбки – Долохова здесь противопоставлена спонтанным, свободным улыбкам Пьера, сперва улыбнувшегося слишком сильному звуку выстрела, потом отказавшегося закрываться, как принято, от выстрела противника. Ощутима нотка профессионализма в Долохове и новичка-приватье в Пьере, а на самом дальнем фоне возможен и привкус «бедного Долохова – Дубровского» и «богатого Пьера – Троекурова». Эхом этого эпизода в следующей главе служит фраза: «И теперь Долохов, вот он сидит на снегу и насильно улыбается, и умирает, может быть, притворным каким-то молодечеством отвечая на мое раскаянье!» (2-1-6).

5.6. Новелла улыбок. На улыбке может строиться и цепочка эпизодов – фактически целая новелла, в которой улыбка играет центральную и зловещую роль; такой новеллой можно считать совращение Наташи (2-5-9). Начинается она с того, что на сцене оперные герои улыбаются, задавая, так сказать, тон: «…мужчина и женщина на сцене, которые изображали влюбленных, стали, улыбаясь и разводя руками, кланяться». Затем Борис, собравшийся жениться на Жюли, приходит в ложу к Наташе, скрывая свои настоящие чувства под фальшивой улыбкой: «Борис пришел в ложу Ростовых, очень просто принял поздравления и, приподняв брови, с рассеянной улыбкой, передал Наташе и Соне просьбу его невесты, чтобы они были на ее свадьбе, и вышел». Наташа также реагирует весьма фальшиво на явление Бориса в новом качестве: «Наташа с веселой и кокетливой улыбкой разговаривала с ним и поздравляла с женитьбой того самого Бориса, в которого она была влюблена прежде. В том состоянии опьянения, в котором она находилась, все казалось просто и естественно». Вдобавок рядом Элен, живой образец требуемого поведения. И Наташа следует образцу: «Голая Элен сидела подле нее и одинаково всем улыбалась; и точно так же улыбнулась Наташа Борису».

И вот является Анатоль со своими улыбками: «он облокотился и улыбаясь долго говорил с Наташей… Она оглянулась и встретилась с ним глазами. Он почти улыбаясь смотрел ей прямо в глаза таким восхищенным, ласковым взглядом, что казалось странно быть от него так близко». И Наташа отвечает ему тем же: «Наташа через голое плечо оборотила к красавцу свою хорошенькую головку и улыбнулась». Этот мотив развивается и в 2-5-10: Анатоль своей улыбкой побеждает защиту Наташи, и она вступает с ним в молчаливый диалог: «не только не было ничего такого страшного в этом человеке, про которого так много рассказывали, но что напротив у него была самая наивная, веселая и добродушная улыбка». Он «…не спускал улыбающихся глаз с лица, с шеи, с оголенных рук Наташи. Она прямо в глаза взглянула ему, и его близость и уверенность, и добродушная ласковость улыбки победили ее. Она улыбнулась точно так же, как и он, глядя прямо в глаза ему. И опять она с ужасом чувствовала, что между ним и ею нет никакой преграды»; «Он, блестя своими глазами и нежно улыбаясь, смотрел на нее». Она «представляла себе лицо, жесты и нежную улыбку этого красивого и смелого человека, в то время как он пожал ее руку». В 2-5-12 и 2-5-13 тема улыбки только поддерживается: опять «графиня Безухая, сияющая добродушной и ласковой улыбкой», и опять Наташа ведет себя по тем же правилам: «С лица Наташи не сходила улыбка удовольствия (от похвал Элен)», – и опять Анатоль своей улыбкой обезоруживает ее: «такое самоуверенно-нежное выражение было в его ласковом взгляде и улыбке, что она не могла глядя на него сказать того, что она имела сказать ему», и в результате Наташа вынуждена признать, что любит его: «Ежели я могла после этого, прощаясь с ним, улыбкой ответить на его улыбку, ежели я могла допустить до этого, то значит, что я с первой минуты полюбила его». И она признается в этой своей новой любви Соне: «Наташа восторженно улыбнулась. – Нет, Соня, я не могу больше! – сказала она. – Я не могу больше скрывать от тебя. Ты знаешь, мы любим друг друга!..» (2-5-15).

Тем временем в 2-5-16 Анатоль физиологически улыбается, предвкушая похищение Наташи. Он то смотрит отсутствующим взглядом, то что-то шепчет: «Анатоль, видимо не слушавший Долохова и с улыбкой, не сходившей у него с лица, смотревший вперед себя»; «Анатоль в кабинете лежал, облокотившись на руку, на диване, задумчиво улыбался и что-то нежно про себя шептал своим красивым ртом». Его сообщник – Долохов не в восторге от планов увоза и советует ему отказаться от них: «Долохов захлопнул бюро и обратился к Анатолю с насмешливой улыбкой… Долохов, холодно улыбаясь и блестя своими красивыми, наглыми глазами, смотрел на него, видимо желая еще повеселиться над ним». Анатоль забирает соболий салоп, чтобы завернуть в него Наташу (которая должна в условленный момент выйти из дома), у цыганки, которой сам же его раньше и подарил. Ограбленной цыганке нечего сказать, и она, бессильно маскируя обиду, улыбается ему из этого многоразового салопа – из отверстия, оставленного воротником, «виднелась блестящая улыбка Матреши» (2-5-17).

И наконец, Пьер избивает Анатоля, отказывается от дуэли с ним и предлагает ему деньги, чтоб убрать его из Москвы – а этот трус и подлец улыбается в ответ! «– Беру, беру назад, – проговорил Пьер и прошу вас извинить меня. Пьер взглянул невольно на оторванную пуговицу. – И денег, ежели вам нужно на дорогу. – Анатоль улыбнулся. Это выражение робкой и подлой улыбки, знакомой ему по жене, взорвало Пьера» (2-5-20).

В сущности, улыбка становится сюжетным стержнем этой маленькой новеллы – и как способ вовлечения в общение, и как инструмент убеждения, и как носитель смыслов, которые на протяжении эпизода резко меняются.

5.7. Минус-улыбка. На этом фоне необычайно нагружено смыслом упоминание об отсутствии улыбки. У Наташи оно означает отчаяние, вызванное затянувшимся ожиданием жениха: «– Что ты ходишь, как бесприютная? – сказала ей мать. – Что тебе надо? – Его мне надо… сейчас, сию минуту мне его надо, – сказала Наташа, блестя глазами и не улыбаясь» (2-4-9). Еще более значимо отсутствие улыбки на лице всегда улыбающейся Элен: она приглашает Бориса стать ее любовником – дело серьезное: «Были другие гости, графиня мало говорила с ним, и только прощаясь, когда он целовал ее руку, она со странным отсутствием улыбки, неожиданно, шепотом, сказала ему: – Venez demain diner le soir. Il faut que vous veniez. Venez» (Приходите сегодня вечером обедать. Надо, чтоб вы пришли. Приходите) (2-2-7). По наблюдению Г. А. Лесскиса, даже толстовский Наполеон, лицедей, у которого на каждый случай жизни заготовлена специальная улыбка, ни разу ни улыбнулся во время Бородинского сражения. Этот бой «едва ли не впервые подействовал отрезвляюще даже и на него». Он сочувствует на минуту своим бесчисленным жертвам, но все же возвращается к привычной роли[154].

5.8. Псевдоподробность. Помимо всего этого, улыбка широко разлита по страницам романа в виде сотен фраз с деепричастием «улыбаясь» или обстоятельством «с (такой-то) улыбкой», в которых улыбка ничего или очень мало добавляет к характеру персонажа или к обстоятельствам действия. Часто вокруг «ядерной» улыбки – например, улыбки Кутузова в австрийском эпизоде – остаются следы, как бы круги на воде, например, в 1-2-3: «И Кутузов улыбнулся с таким выражением, как будто он говорил: „Вы имеете полное право не верить мне, и даже мне совершенно все равно, верите ли вы мне или нет, но вы не имеете повода сказать мне это. И в этом-то все дело“». Далее следуют с небольшими интервалами фразы: «Кутузов поклонился, не изменяя улыбки»; «Но Кутузов кротко улыбался, все с тем же выражением»; «и Кутузов, с насмешливою улыбкой на концах губ, прочел по-немецки австрийскому генералу следующее место». Похоже, что подобные «фиктивные» подробности имеют прежде всего количественное значение: они создают впечатление подробности описания, ничего нового не сообщая.

Кроме того, специфика улыбки – в напоминании о мимическом коде, корректирующем значения реплик. А наиболее очевидный смысл ее в том, что она включает зрительный план: читатель превращается в зрителя – получает возможность как бы «откинуться в креслах».

Мы уже видели, что «улыбка» в качестве повтора работает во многом так же, как «жизнь», «ясность» и «душа»: она объединяет и дифференцирует персонажей, «перетекает» с персонажа на персонаж, становится осью сценок и эпизодов.

6. Эйфорические повторы

6.1. «Тональная основа». Подобно «улыбке» в «Войне и мире» действует особая группа далеких повторов – слова «счастье», «радость», «веселье», реже «восторг» и их производные. Часто они даны в сочетании или близком соседстве друг с другом и почти столь же часто сопровождают либо характеризуют слово «улыбка».

Эмоционально положительные слова в первую очередь сосредоточены в драматических сюжетных узлах, связанных с любовью. Естественно, что счастьем и радостью окрашиваются также эпизоды охоты, музицирования, пляски, пения. Однако типично для толстовского романа и то, что герои бывают счастливы и в самых неожиданных ситуациях – перед боем, как Андрей, на смотру, как Николай, и радуются даже среди лишений в плену, как Пьер. Часто персонаж радостен или счастлив вообще без всякой причины и без всякой связи с сюжетом – как Николай в Австрии или Петя с Наташей (3-3-12). Упоминания об этом также равномерно разлиты по страницам романа и тоже сообщают ему некий положительный эмоциональный заряд, его, выражаясь фигурально, «тональную основу».

Для равномерно позитивного окрашивания текста используются, помимо того, многочисленные однократные упоминания о радости или счастье второстепенных, собирательных, а иногда и совсем эфемерных персонажей, вроде какого-то непонятно откуда и зачем взявшегося на поле битвы аудитора с наивной улыбкой радости. Такие фоновые упоминания идут вперемешку с упоминаниями о радости главных действующих лиц:

…сказала Анна Павловна, с радостью чувствуя, как чем-то à la Louis XV отзывалась эта фраза (1-1-3).

…сказал князь Ипполит, радостно смеясь, и, схватив шаль у лакея (1-1-6).

…губка поднялась, придавая лицу не радостное, а зверское, беличье выраженье (1-1-7).

И улыбка радости и успокоения осветила ее оживленное лицо (Наташи) (1-1-13).

– А! Граф Ростов! – радостно заговорил Пьер (1-1-16).

…а теперь я получаю двести тридцать, – говорил он (Берг) с радостною, приятною улыбкой; Берг радостно улыбнулся (1-1-18).

…все, что только было в зале, с улыбкою радости смотрело на веселого старичка (1-1-20).

И наконец, будучи в целом сквозным, редким повтором, на тех или иных участках романа слова повышенной эмоциональной оценки подчас используются в то же время и как локальные, концентрированные повторы – по нескольку в главе, а порой и на странице или в абзаце; иногда они даны в виде кольцевого построения – в начале и конце главы. Тогда они могут вступать между собой в композиционные или смысловые отношения.

Рассмотрим подробно эйфорические повторы «радость» и «счастье» с их производными.

6.2. Столько еще других радостей! Всего слово «радость» встречается в романе 304 раза. В первом томе 53 употребления «радости» на 55 глав, почти по одному на главу; в первых главах так и идет – по единичному употреблению в каждой главе, а потом чаще всего по два или три на главу, подкрепляющих друг друга, – притом что в некоторых главах их нет вообще. Связи темы радости с персонажами только начинают закрепляться: большая часть действующих лиц в этом контексте возникают по одному разу. Зато и Пьер, и Ростов, и княжна Марья – каждый из них – с самого начала соединены с темой по три раза.

Он (Пьер) радостно, весело улыбнулся… (1-1-2) Пьер, со времени входа князя Андрея в гостиную не спускавший с него радостных, дружелюбных глаз… (1-1-4) – А! Граф Ростов! – радостно заговорил Пьер (1-1-16).

…сказал Ростов все с тою же радостною, братскою улыбкой; Хотя не было никакой причины к особенной радости ни для немца, вычищавшего свой коровник, ни для Ростова; …с души его свалился огромный камень сомнения. Он почувствовал радость… (1-2-4)

– То же, то же самое; не знаю, как на твои глаза, – отвечала радостно княжна; радостно отвечала княжна Марья, как будто ее уроки из геометрии были одним из самых радостных впечатлений ее жизни (1-1-26).

Пьер чувствует радость от присутствия своего друга детства; Ростов – сперва безо всякой причины, а затем – потому что не ошибся в истории с полковым вором; Марья любит отца, который ее тиранит.

Нередко слова, обозначающие повышенную положительную эмоцию, используются в картинах войны. У Толстого она многократно усиливает радость жизни – оттого к Андрею перед его приездом в армию приходит «то чувство удесятеренной радости жизни, какого он не испытывал с самого детства» (1-2-10). Солдат и офицеров автор охотно рисует счастливыми, с радостными, веселыми лицами и возгласами. Вообще слово «радость» мелькает в описаниях военной жизни поразительно часто – даже в показе армейского быта, а в особенности в сценах смотров и встреч с государем:

Офицеры радостно окружали его, кто на коленах, кто сидя по-турецки на мокрой траве… (1-2-5); Как он его, милый человек, полыхнет прикладом-то в самые зубы… – радостно говорил один солдат; – Э! Вася! – отвечал радостно Несвицкий. – Да ты что? (1-2-7); Казалось, сама армия этим легким движением выражала свою радость при приближении государей; …первый полк гаркнул: Урра! так оглушительно, продолжительно, радостно… (1-3-8); …радостное выражение лиц солдат, офицеров, генералов и адъютантов, ехавших туда и оттуда мимо Ростова; …по мере приближения, все светлее, радостнее и значительнее и праздничнее делалось вокруг него (1-3-9); В личном свидании, к радости и гордости всей армии, было отказано (1-3-11).

И Николай становится таким же, как вся армия вокруг него: «Утро было ясное, лошадь под ним (Николаем) была добрая. На душе его было радостно и счастливо» (1-3-17).

Сознание опасности заостряет и восприятие, и эмоции солдата: «…чувство это придает особенный блеск и радостную резкость впечатлений всему происходящему в эти минуты» (1-2-8). Полковой командир Ростова, Карл Богданович Шуберт[155], – бравый служака и потому вкладывает в службу всю душу: «…закричал полковой командир потрясающим душу голосом, радостным для себя, строгим в отношении к полку» (1-2-2). Подается он с нарастающей иронией, окрашивающей в его случае и ключевое слово. Отношения с начальством, чины, награды – вот что приносит ему радость: «Лицо полкового командира выражало после счастливо-отбытого смотра неудержимую радость» (Там же). Послав под французские пули зажигать мост целый эскадрон, хотя хватило бы и пары солдат, полковник радуется жертвам – ведь они повысят его статус: «– Двое ранено и один наповал <…> сказал он с видимою радостью, не в силах удержаться от счастливой улыбки, звучно отрубая красивое слово наповал» (1-2-8).

В конце первого тома в острых экзистенциальных ситуациях возникают странные двойственные чувства – это радость, смешанная со страхом и надеждой у княжны Марьи: «Возможна ли для нее радость любви, земной любви к мужчине?»; «…новое для княжны Марьи выражение испуганной радости и надежды» (1-3-4). Ср., с другой стороны, торжественную радость, с которой Наташа сообщает матери о ранении Николая: «– Николенька… ранен… письмо… – проговорила она торжественно и радостно; оба голоса вместе говорили с радостными интонациями»; «Как странно, необычайно, радостно ей было, что сын ее…» (1-3-6).

Соотношение словоупотреблений «радости» к главам во втором томе почти такое же, чуть меньше одного на главу: 85 на 94 главы. Но в некоторых главах содержится по 4 и 5 употреблений, и они все более прикрепляются к тому или иному персонажу: лидирует Пьер – 18, за ним следуют Наташа – 16, Марья – 8, Андрей – 7, Ростовы вообще – 7, старый Ростов – 5, Николай – 5, Соня – 3.

Вот как меняются поводы для радости во втором томе. В эмоциональном центре первой главы – радость Ростовых (в первую очередь, Сони) по поводу возвращения Николая:

…слезы радости; …блестящие слезами радости, любящие глаза; …она не в силах была удерживать своей радости; …но теперь столько еще других радостей и занятий!.. (Соня и Николай) поцеловались в первую минуту радости свидания… (2-1-1); (Соня) теперь насквозь светилась порывистой радостью; Денисов отказывался (танцевать), но радостно улыбался (2-1-12).

Вот радость гордого отца Николая: он

радостно останавливал на нем свой взгляд; …о радости видеть столь дорогого гостя; Граф Илья Андреич радостно и гордо оглядывал всех в то время, как Багратион говорил с его сыном; Илья Андреич покраснел от радости и застенчивости; …добрые глаза его увлажились слезами радости и восторга (2-1-3).

– Ну что, повеселился? – сказал Илья Андреич, радостно и гордо улыбаясь на своего сына (2-1-16).

В последней фразе уже готовится эмоциональный контраст – сейчас отец узнает о том, что сын его разорил.

Как далеко от этой «ростовской», почти физиологической радости до религиозного экстаза княжны Марьи, услышавшей о гибели брата (сообщение окажется ложным): «…Как будто радость, высшая радость, независимая от печалей и радостей этого мира, разлилась сверх той сильной печали, которая была в ней» (2-1-7).

Потрясающий эффект дает сочетание радости роженицы – и ее тут же наступившей смерти; отец с радостью узнает о рождении сына – но одновременно узнает о кончине жены: «…прелестный ротик с губкой, покрытой черными волосиками, был раскрыт, и она радостно улыбалась»; «Когда он вдруг понял все радостное значение этого крика, слезы задушили его»; «Он радостно взглянул на ребенка, когда ему вынесла его нянюшка» (2-1-9).

Пьеру же радость приносит вступление в вольные каменщики и связанное с этим нравственное обновление, а также попытки воплотить масонское учение в жизнь, которые направляют его к филантропии:

…он всей душой желал верить, и верил, и испытывал радостное чувство успокоения, обновления и возвращения к жизни; – Да, да, это так! – радостно сказал Пьер (2-2-1).

…но более всего ему было радостно, что наступила минута, когда он наконец вступит на <…> путь обновления и деятельно-добродетельной жизни; «Бог, смерть, любовь, братство людей», – говорил он себе, связывая с этими словами смутные, но радостные представления чего-то; Ему так радостно было теперь избавиться от своего произвола и подчинить свою волю тому и тем, которые знали несомненную истину; Пьер уже чувствовал в себе этот освежающий источник блаженства, теперь радостью и умилением переполнявший его душу (2-2-3).

Пьер от радости, волнения и стыда не был в состоянии понимать того, что читали (2-2-4).

Южная весна, покойное, быстрое путешествие в венской коляске и уединение дороги радостно действовали на Пьера; Везде были встречи, которые, хотя и приводили в смущение Пьера, но в глубине души его вызывали радостное чувство (2-2-10).

…сложная и трудная работа внутреннего развития, открывшая ему (Пьеру) многое и приведшая его ко многим духовным сомнениям и радостям (2-3-9); …как ни радостно было ему то первое время увлечения внутренней работой самосовершенствования, которой он предался с таким жаром (2-5-1).

Следуя рекомендации своего духовного наставника, он даже съезжается с женой и прощает ее: «…мне прощать ей нечего. Мне радостно было сказать ей это» (2-3-8).

Свое оптимистическое мироощущение Пьер пытается передать князю Андрею, впавшему после смерти жены в отчаяние и мизантропию: «…взгляд был потухший, мертвый, которому, несмотря на видимое желание, князь Андрей не мог придать радостного и веселого блеска; Пьер говорил с одушевлением радости» (2-2-11). Энтузиазм Пьера «переливается» в душу князя Андрея, и вот уже «…что-то давно заснувшее, что-то лучшее, что было в нем, вдруг радостно и молодо проснулось в его душе» (2-2-12).

Таким же образом князя Андрея захватывает и радость Наташи:

Она пропела свою любимую музыкальную фразу из Херубиниевской оперы, бросилась на постель, засмеялась от радостной мысли, что она сейчас заснет (2-3-13).

Наташа с радостью смотрела на знакомое лицо Пьера (2-3-15).

…сдерживая дыхание, блестящими, испуганными глазами глядела перед собой, с выражением готовности на величайшую радость и на величайшее горе (2-3-16).

И такова была Наташа, с ее удивлением, радостью и робостью и даже ошибками во французском языке; князь Андрей любовался на радостный блеск ее глаз и улыбки (2-3-17).

И вот он уже хочет жизни со всеми ее радостями: