Листая страницы сербской истории…

Милан Обренович родился в 1854 г. в Румынии во времена вынужденной эмиграции семьи Обреновичей. Его родители развелись вскоре после рождения Милана, так что с девятилетнего возраста опекунство над ним взял его дядя князь Михаил Обренович. Милан был послан в Париж, и князь Михаил определил ему в качестве учителя и воспитателя известного французского литератора Хиета. Слободан Йованович в своём замечательном труде о правлении князя Милана Обреновича детально освещает его мальчишеский нрав и характер в парижские годы: «Он был, откровенно говоря, распущенным и избалованным, но, с другой стороны, был физически медлительным, а духовно трусливым, и это делало его управляемым. Он отличался хорошей памятью, выделялся сообразительностью и находчивостью, но был рассеян, особо не задумывался и не углублялся в свои раздумья. Характер его не был скверным. Его воспитатели говорят о его искренности и простосердечности, даже наивности. Буйный и вспыльчивый, он мог мгновенно вспыхнуть и поссориться, но быстро успокаивался, его вспышки были яркими, но короткими».

Провозглашение князем и время наместничества. Ко времени восшествия на престол Милану едва исполнилось четырнадцать лет, поэтому было избрано Наместничество, которое в следующие четыре года должно было управлять страной от имени малолетнего князя. В Наместничество входили Миливое Блазнавац, Йован Ристич и Йован Гаврилович. Сенатор Гаврилович к тому времени был в преклонных годах, поэтому главную роль в Наместничестве играли другие. Миливое Блазнавац – внебрачный сын князя Милоша, артиллерийский специалист, искусный и беспринципный политик, австрофил, военный министр при Михаиле. Йован Ристич – учёный, уравновешенный и педантичный доктор философии Гейдельбергского университета, в тридцать семь лет уже видный дипломат и политик.

Милан Обренович после своего провозглашения князем возвращается в Сербию, где первые годы его воспитателем продолжает оставаться французский профессор Хиет. После его смерти эту должность занял серб-католик, дубровчанин, аристократ и литератор Медо Пуцич – «человек порядочный и благонамеренный, но весьма неторопливый». Предметы из последних классов гимназии, как и основы военного и юридического образования, князю преподавали тогда самые известные белградские профессора.

Наместник Йован Ристич был идеологом правого крыла либералов, поэтому Наместничество опиралось в своей политике на либералов и пыталось осуществить план умеренных реформ. Основной постулат, по которому запомнят Ристича и который во многом объясняет идеологию либералов, гласит: «Хочу завоевать авторитет, а не популярность». Либералам того времени были свойственны, с одной стороны, вера в западные политические идеи и институты, а с другой стороны, сильный позитивный национализм в культуре. Во внешней политике преобладала идея о национальном освобождении и объединении всех сербов. Сербские либералы были ярко выраженными русофилами.

В 1869 г. на праздник Святой Троицы в Крагуеваце на Великой народной скупщине Наместничество приняло новую конституцию, тем самым внеся большой вклад в дело правового переустройства страны. Принятие конституции без просьбы о предварительном согласии Турции как формального сюзерена Княжества показало, что Сербия на практике ведёт себя как полное силы независимое государство. Сербия провозглашалась наследственной конституционной монархией с народным представительством. Народная скупщина должна была собираться ежегодно, она делила с князем законодательную власть, хотя не имела права законодательной инициативы. Это право принадлежало правительству. Скупщина была однопалатной, и четверть депутатов назначалась князем «из всех слоёв гражданства», которые «выделяются учёностью или опытом в народных делах». Это должно было поднять качество работы в основном крестьянской по составу Скупщины. Правительство, как это было в конституционных монархиях, не было политически ответственно перед Скупщиной, но положение министра зависело исключительно от поддержки князя.

Во время правления Наместничества были испорчены отношения с балканскими государствами, с которыми ещё князь Михаил с жаром национального романтика планировал создание балканского союза. В центре межбалканских отношений стояли противоречия с другим сербским княжеством – Черногорией, князь которой Никола Петрович, пользуясь поддержкой России, ожидал, что будет избран наследником Михаила Обреновича на едином сербском княжеском троне.

Князь Милан Обренович

В 1871 г. малолетний князь с наместником Блазнавацем посетил русского царя Александра II в Ливадийском дворце в Крыму. Влияние Турции и Австро-Венгрии сошло на нет, и главным ориентиром нового сербского внешнеполитического курса, которым будет отмечен первый период правления Милана, до 1878 г., стала Россия. Это не могло не вызвать негативную реакцию западноевропейских государств и Турции.

От княжеского совершеннолетия до Берлинского конгресса 1878 г. В 1875 г. князь Милан женился на Наталии Кешко, отцом которой был русский полковник Пётр Кешко, а матерью – молдавская принцесса Пульхерия Стурдза. На втором году брака они родили сына Александра, будущего короля Сербии. После множества разногласий и ссор брачная пара в конечном итоге в 1888 г. разошлась.

В августе 1876 г. Милан достиг совершеннолетия и принял от регентов власть. Основной тон политике князя Милана Обреновича вплоть до 1878 г. задавали Йован Ристич и либералы, которые регулярно составляли большинство в Скупщине, возглавляли правительство Сербии или министерство иностранных дел. Внутренняя политика либералов не была успешной, и князь периодически обращался к помощи консерваторов. Борьба между либералами и консерваторами влияла на неустойчивость политической системы того времени.

В 70-е гг. XIX в. борьба за независимость разгорелась и на других территориях Балканского полуострова. В конце 1874 г. восстание вспыхнуло в герцеговинской деревне Невесине, а в следующем году перекинулось на всю Боснию и Герцеговину. Это было самое массовое восстание сербского народа за весь XIX и часть XX века. Восстание занялось в тогдашних этнически самых чистых сербских областях. Туда были обращены взоры всех сербских вождей, начиная от Карагеоргия и до Михаила Обреновича, а помощь братьям и стремление к объединению составляли основу национально-освободительной политики Сербии.

Князь Милан верил, что в случае новой войны между Сербией и Турцией, очень быстро на восстание поднимутся все Балканы. В то время были установлены прочные связи с руководством славянофилов в России, откуда Сербия ожидала решающую помощь. Всем сербам было ясно, что без вступление России в войну против Турции небольшая и бедная Сербия не имеет никаких шансов на успех. Тогдашний премьер Ристич глубоко верил, что Россия не останется равнодушной, глядя на героические и мученические подвиги сербов в сражении с вековым врагом.

Сербия готовилась к войне, веря, что территории, которые она поможет освободить, отойдут к ней. Тогда Милан не знал, что великие державы проводят свою политику и давно обсуждают вопрос, кому достанутся турецкие провинции. Премьер-министр Великобритании Дизраэли с дозой английского цинизма говорил, что «Сербию не следует отговаривать от войны, так как она не успокоится, пока ей не пустят кровь». Австро-Венгрия тоже не стремилась отступать от Боснии и Герцеговины: «Если бы Сербии досталась роль, связанная с занятием Боснии и Герцеговины, то Австрия бы этому воспротивилась с оружием в руках». А Россия в то время была связана договорами с Австрией (союз трёх императоров и Рейхштадский договор). В июне 1876 г. Милан обратился в Константинополь с предложением отдать ему в управление восставшие провинции в Боснии и Герцеговине. Порта на такую дерзость не ответила.

Тогда князь Милан 18 июня 1876 г. объявил войну Турции, предварительно заключив военный договор с Черногорией. Исламизированные сербы в Боснии, опасаясь за свои привилегии, которыми они пользовались, на объявление войны ответили призывами к священной войне с неверными – джихаду. В июле 1876 г. в Сараево было доставлено покрывало с могилы пророка Мухаммеда. В те дни тысячи православных сербов были убиты, десятки тысяч сербов изгнаны, десятки православных храмов были преданы огню.

Войска Сербского княжества наступали в четырёх направлениях: через реку Дрину в сторону Боснии, через гору Явор к Рашской области, долиной Моравы к Нишу и Пироту и через Тимок к современной Болгарии. Войска Черногории встали против турок на герцеговинском фронте. Ожидалось, что восстание вспыхнет и среди болгар. Между тем уже первые ратные дни показали, что Сербия вошла в войну неподготовленной ни в военном, ни в финансовом отношениях. Недоставало всего: солдат, военного опыта, оружия и амуниции, продовольствия. Бедственное положение сербского войска вызвало волну патриотизма в России. Воодушевлённые славянофильскими идеями, на Балканы потянулись русские добровольцы во главе с прославленным генералом Михаилом Григорьевичем Черняевым. Через славянофильские русские комитеты в Сербию шла материальная помощь. Академик М. Экмечич отмечает, что в то время «только русские добровольцы были в сербской армии ядром военного опыта» – 2 844 добровольца и 644 офицера. Сербские описания войны оставили многочисленные свидетельства о русских добровольцах в белых рубашках с обнажёнными саблями в толпах неопытных сербских крестьян. Те были привычны к партизанской войне с её засадами, но не знали метода ведения современного боя, в котором воинская единица должна быть натренированна и дисциплинированна. На стороне сербов этого могли достичь только русские добровольцы. То, что должно было бы быть дополнительной поддержкой, на самом деле представляло ядро армии, так как число русских офицеров-добровольцев в действительности превосходило величину тогдашнего сербского офицерского корпуса. Уже в октябре 1876 г. сербы проиграли сражение близ местечка Джунис на моравском фронте. Бой у Джуниса вызвал спор между сербскими официальными лицами и русскими добровольцами о том, кто является виновником поражения. Сербы обвиняли генерала Черняева в плохой стратегически-тактической подготовке, а русские упрекали сербов в трусости и малодушии, что привело к всеобщему бегству сербских солдат с укреплённых позиций. Всё в этом сербско-русском споре 1876 г. напоминало пробуждение из состояния юношеской влюблённости. Идеалистический пафос не позволял русским славянофилам раньше увидеть реальную военную силу, низкую боевую дисциплину и мораль молодого и неопытного сербского войска, в то время как неподготовленные сербы с наивной детской верой ожидали от небольшого количества русских добровольцев военного чуда.

Петербург сначала относился к русскому добровольческому движению на Балканах отрицательно, но общественное мнение и волна патриотизма, охватившая всё общество, заставили официальные власти изменить свою позицию. Сербию от полной катастрофы, а князя Милана от личного поражения спас русский ультиматум Порте. В нём говорилось, что Россия в 48 часов отзовёт своего посла из Царьграда, если Турция немедленно не заключит перемирия с Сербией. 21 февраля 1877 г. Турция заключила с Сербией мир на условиях довоенного положения.

12 апреля 1877 г. в войну с Турцией вступила Россия. Несмотря на русские призывы, в которых подчёркивалось, что «сотрудничество сербского войска было бы особенно полезным в настоящем моменте», Сербия вошла в войну с известным запозданием, лишь 1 декабря 1877 г., спустя три дня после славной русской победы над турками в битве под Плевной. Для лучшей подготовки к войне Россия послала сербам полмиллиона рублей. В этой войне реорганизованное и хорошо вооружённое сербское войско показало совсем другое лицо – лицо победителей. Князь Милан в этой войне постоянно был на фронте, постигая военное искусство. Ключевым моментом стало вхождение генерала Белимарковича в Ниш. Потом один за другим были освобождены сербские города в долине южной Моравы и Нишавы – Лесковац, Вране и Пирот. В победоносном марше сербские войска освободили город Гнилане в Косовском Поморавле и вышли на Косово Поле, где в 1389 г. произошла славная Косовская битва.

Перемена политического курса князя. По Сан-Стефанскому мирному договору, подписанному Россией и Турцией 19 февраля 1878 г., Сербия и Черногория получили полную независимость от султана, а Босния и Герцеговина – автономию. Однако Сербия не получала тех земель, которые освободила во время войны. Бороться за решение этого вопроса Сербия продолжила на Берлинском конгрессе.

Берлинский трактат подтвердил основные положения Сан-Стефанского мирного договора относительно Сербии и значительно расширил её территорию на юго-востоке, присоединив четыре новых округа: нишский, пиротский, топличский и враньский. Площадь Сербского княжества увеличилась на 11 тыс. кв. км, а население – на 300 тыс. человек. Но Сербия не сумела добиться осуществления своих главных национальных задач, так как Босния и Герцеговина были оккупированы Австро-Венгрией, а Новопазарский санджак формально оставался под властью Турции. Не произошло установления общей границы между двумя сербскими княжествами – Сербией и Черногорией. Всё это затрудняло объединение сербских земель. Австро-Венгрия при единодушной поддержке западноевропейской дипломатии воспрепятствовала осуществлению этих задач и созданию большого православного государственного образования на Балканском полуострове. Анализируя положение дел, сложившееся после русского дипломатического отступления на Берлинском конгрессе, которое тогдашний министр иностранных дел князь Горчаков оценил как «самую тёмную страницу» в своей жизни, сербский историк В. Чорович подчеркнул следующее: «Для сербов это были весьма тяжёлые дни. Берлинский конгресс, несомненно, носил антиславянский характер; на нём венское правительство почти открыто проинформировало, что не допустит создания большого сербского государства. Австрия оставит сербам одно – влачить жалкое существование только в её тени, разбитыми, поссорившимися и раздробленными по многим краям и под разной властью».

Деятельность конгресса в Берлине, созванного западноевропейскими державами с целью ликвидации результатов Сан-Стефанского русско-турецкого мирного договора, привела к серьёзным изменениям во внешней и, как покажет время, во внутренней политике князя Милана Обреновича. Русскую неудачу в деле защиты Сан-Стефанского мира вспыльчивый, властолюбивый и пугливый до паранойи князь Милан воспринял как серьёзный признак русского отказа поддерживать Сербию. Князь Милан впал в русофобство, не оставившее его до конца жизни. Иначе говоря, после Берлинского конгресса события быстро покажут, что князь Милан повернулся целиком к Вене, став фактически её подданным.

Внутреннее развитие страны после приобретения независимости нельзя назвать стабильным. За 25 лет, с 1878 по 1903 г. сменилось 20 кабинетов министров. При Милане Обреновиче появляются первые политические партии: радикальная, либеральная и напредняцкая (прогрессисты). Именно они определили дальнейшую политическую жизнь страны. Наиболее массовой и самой влиятельной была партия радикалов, которую возглавлял известный политик Никола Пашич. Милан опирался на прогрессистов, которые поддерживали его в реформах и следовали австрофильским курсом.

Для Милана Обреновича самыми жёсткими противниками были прежде всего либералы Йована Ристича и радикалы Николы Пашича. И с теми, и с другими Милан расходился вследствие своего австрофильства, равно как и по причине сопротивления введению парламентарного правления, при котором правительство несло бы ответственность перед парламентом. По действующей же конституции правитель сам определял судьбу правительства. На выборах в Народную скупщину 7 сентября 1883 г. радикалы одержали победу, получив абсолютное число голосов избирателей. Однако Милан распустил Скупщину и приступил к разоружению народного войска, созданного ещё князем Михаилом.

Заручившись поддержкой Австро-Венгрии, в 1882 г. Милан провозгласил себя королём. Он надеялся на укрепление монархии и усиление престижа власти, но этого не произошло. В стране росло недовольство крестьян тяжёлым экономическим положением, политическим бесправием. Разоружение народа закончилось восстанием на востоке Сербии, известным в истории как Тимокское. Оно было жесточайшим образом подавлено: 467 человек сосланы на каторгу, 94 казнены, многие оказались в тюрьмах. Радикальная партия, обвинённая в подстрекательстве к восстанию, была запрещена и смогла восстановить свою деятельность только в 1889 г. Лидер радикалов Никола Пашич вынужден был покинуть Сербию. До своего помилования в 1889 г. он жил в эмиграции в Болгарии.

После серьёзных неудач во внешней и внутренней политике Милан заключил политическую сделку с радикалами, согласившись передать им власть и принять новую конституцию. Взамен он хотел гарантий сохранения престола за династией Обреновичей. В декабре 1888 г. специальная Великая народная скупщина на основании проекта, разработанного радикалами, утвердила новую конституцию. Будучи одним из самых либеральных правовых актов в конституционной Европе, она, хотя и действовала лишь на протяжении пяти лет, оставила глубокий след в сербской правовой сфере и политической жизни.

Результаты внешнеполитического курса Милана Обреновича. Два договора между Сербией и Австро-Венгрией, заключённые князем Миланом Обреновичем при поддержке прогрессистов, поставили Сербское княжество в полную зависимость от Вены. Крайне неблагоприятный для Белграда торговый договор с Веной прочно связал внешнюю торговлю Сербии с Австро-Венгрией. Структура таможенных тарифов была такова, что любая попытка индустриализации страны была невозможна. Сербия могла оставаться только аграрной страной, экономическая жизнь которой будет зависеть от настроений венских банкиров и «капризов» венского рынка. Несколько позднее, заключая так наз. Тайную конвенцию, которая в течение двадцати лет будет скрываться от сербской общественности, князь Милан поставит Сербию и в политическую зависимость от северного соседа. Этим договором Сербия отказывалась от претензий на Боснию, Герцеговину и Новопазарский санджак. Она не могла также без предварительного согласования с Веной вести переговоры и вступать в двусторонние отношения с каким-либо государством. Тайная конвенция содержала в себе и положение, которое было ключом к пониманию причин австрофильства Милана. Австрия обязалась взять под защиту династию Обреновичей, равно как и признать будущее провозглашение Сербии королевством. Провозгласив Сербию королевством, князь Милан Обренович стал первым сербским королём в Новое время.

Король Александр и королева Драга Обреновичи

Уже с новым титулом «величества» Милан, действуя по наводке австрийской дипломатии, переориентировал сербские освободительные устремления на приграничные в Вардарской Македонии, что неминуемо должно было привести к столкновению с болгарами. Не учитывая международной обстановки, под влиянием Вены в 1885 г. король Милан объявил войну Болгарии, что закончилось весьма плачевно для Сербии. Большинство сербского общества было против войны, воспринимая её как братоубийственную. В ходе военных действий сербская армия терпела одно поражение за другим. Спасло Сербию лишь вмешательство венского опекуна. 18 февраля 1886 г. в Бухаресте был подписан мирный договор без всяких выгод и потерь для сторон.

Король Александр и королева Драга Обреновичи

Отречение и смерть. После неудач во внутренней и внешней политике авторитет короля серьёзно падает. Под давлением радикалов, которые пользовались сильной поддержкой в народе, король в 1889 г. отрёкся от престола в пользу 12-летнего сына Александра, после чего покинул Сербию. Страной управляли регенты, а правительство состояло из радикалов. Весь последующий период характеризовался политическим противостоянием радикалов с либералами. 1 апреля 1893 г. Александр по совету отца провозгласил себя совершеннолетним и взял власть в свои руки. А в январе 1894 г. Милан вернулся в Сербию и стал вместе с сыном править страной, став главнокомандующим сербской армии. Конституция 1888 г. была заменена конституцией 1869 г., в стране воцарился деспотический режим.

В 1900 г. Милан вступил в конфликт со своим сыном Александром и окончательно уехал из страны. Его здоровье было подорвано, и Милан Обренович умер в 1901 г. в Вене на сорок седьмом году жизни, похоронен в монастыре Крушедол на Фрушка-Горе.

Александр Обренович не сумел сохранить отношения с Австрией, разорвал связи с Россией, его популярность в стране и за рубежом была очень низкой. Обещав императору Францу-Иосифу жениться на немецкой принцессе, он неожиданно женился на пожилой вдове инженера Машина, женщине с дурной репутацией. Сумасбродная внутренняя политика и немотивированная внешняя вызвали в стране серьёзное недовольство всех слоёв общества. Созрел офицерский заговор. В ночь на 29 мая 1903 г. королевская чета была убита и выброшена из окон. Так закончил жизнь последний сербский правитель из династии Обреновичей. Альтернативой вновь стала династия Карагеоргиевичей.

Парламент пригласил на сербский престол внука Карагеоргия – Петра Карагеоргиевича (1903–1921).

Зоран Чворович

Никола Пашич: человек, политик, национальный лидер

Национальная свобода всего сербского народа всегда была для меня более высоким идеалом, чем гражданская свобода сербов Королевства

(Никола Пашич)

Сербы учились гражданским свободам и правам, они их принимали, осознавая их ценность, но, тем не менее, национальная свобода всегда оставалась для них ближе гражданской

(Добрица Чосич)

Введение. Кто есть кто?

На белградском Новом кладбище, справа по аллее Великанов, высится памятник: потемневшая мраморная плита, стела с бюстом пожилого господина с окладистой «толстовской» бородой работы ученика знаменитого Родена, хорватского скульптора Ивана Мештровича. На плите надпись: «Никола П. Пашич (1844–1926)». Камень спас могилу от запустения, чем грозило ей почти полувековое табу, наложенное на имя упокоенного здесь человека: все эти годы его именовали не иначе как «самым выдающимся представителем консервативной сербской буржуазии»[17], что уже само по себе звучало приговором. Запрет в эпоху «братства и единства» был тотальным. Редкие прохожие сворачивали в аллею Великанов… Но постепенно приходили новые времена, извлекая со дна забвения многие, казалось бы, навсегда погребённые там имена. Одним из первых, кого востребовала проснувшаяся память народа, оказался именно он – пожилой господин с бородой.

Особенно интерес к личности Николы Пашича – этого самого крупного политика независимой Сербии и «строителя» Первой Югославии, ещё при жизни доказавшего свою явную незаурядность в масштабе Балкан и Европы, – вырос на рубеже XX–XXI вв. Его именем названы улицы и площади, ему открываются памятники на родине, основана и активно действует Задужбина, а стопятидесятилетний юбилей отмечался на высоком международном уровне[18].

Возвращение Пашича на подобающее ему место в сербской истории происходит на фоне всплеска внимания к его персоне со стороны исследователей. Без их кропотливой и совместной работы трудно вынести о нём праведный суд. Слишком уж велика фигура. Её подлинный «калибр» очертил Джордже Станкович: «По тому, что он внёс в исторический процесс, какой след оставил после себя, и сколь велик объём сохранившейся о нём информации, Никола Пашич больше походит на общественную институцию, чем на отдельно взятое историческое явление»[19]. И далее о том же, но еще более концентрированно: «Как историческая личность он представляет собой научный вызов, которому трудно найти аналог в историографии развитых стран…»[20]

В настоящей статье мы пытаемся представить Пашича как человека, глядя на него сквозь призму частной жизни и частных же пристрастий, не забывая при этом соотнести наши наблюдения с весьма специфическими свойствами его характера. С другой стороны, нам показалось важным затронуть проблему Пашич и власть, но опять-таки не в чисто политическом, но, скорее, в социально-психологическом ключе. Спрашивается: в чём причина его вошедшей в легенду «непотопляемости» и мощной харизмы? Наконец, нас занимает и вопрос о смысле власти в представлении Пашича. Действительно, поставим его совсем по-дилетантски: а зачем, для выполнения какой-такой сверхзадачи, она была ему вообще нужна? Ответы можно найти в природе Пашича, каковую мы и хотели бы показать, совершенно не претендуя, разумеется, на бесспорность наших суждений.

Весна Патриарха[21]

Известно, что на формирование человека больше всего влияет среда, где он родился и вырос. Никола Пашич происходил из провинциального городка Заечар, что расположен на берегах Тимока (приток Дуная). Именно здесь, в благотворном полиэтническом окружении восточной Сербии, и закладывались совсем «не сербские» черты его характера – хладнокровие и выдержка, молчаливость и предпочтение дела слову, рассудительность и предшествие мысли делу…

Поскольку отец большую часть времени проводил вне дома, в трудах и заботах, воспитание детей (а в семье, кроме Николы, росли младшие Найдан и Ристосия) оказалось полностью в руках матери. Неграмотная, как и большинство сербских женщин середины XIX в., Петрия Пашич тем не менее обладала острым умом и житейской мудростью. Её влияние позитивно сказалось на развитии всех троих чад, но особо благотворную роль она сыграла в становлении старшего сына. Рассудочность и терпеливость, поистине культовое отношение к семье и близким – все эти качества он воспринял от матери. Петрия умерла в 1870 г., когда её первенцу было двадцать шесть. Успев, в отличие от младшей сестры, до дна испить чашу материнской любви, он на протяжении всей жизни платил ей тем же. Его дочь Дара вспоминала, что «отец всегда с величайшим пиететом относился к памяти покойной матери…»[22]. Кстати, именно после её смерти, в знак траура, он и отпустил знаменитую «пророческую» бороду.

Пронизанная вниманием и уважением друг к другу атмосфера семьи, здоровая и консервативная обстановка глубинки, в которой прошли детство и отрочество Пашича, способствовали его гармоничному развитию – он рос физически и психически крепким человеком. Особое значение имело то, что жизнь семейства протекала как бы на стыке города и села. Его глава, кроме ремесла и торговли, занимался ещё земледелием, владея нивами и виноградниками в окрестностях Заечара. Такое сочетание городских занятий и чисто крестьянского труда было в те времена в Сербии явлением типичным[23]. Патриархальная, почти сельская среда, таким образом, являлась тем социальным фоном, на котором шло формирование личности Пашича.

Именно сербское село как сообщество свободных и равных сограждан, со своим устоявшимся укладом жизни и традиционной этикой, придавало ему уверенность и устойчивость. С ранних лет оно раскрывало перед ним отлаженный веками механизм общинного самоуправления, опираясь на который шумадийский крестьянин только и смог освободиться от турок в начале XIX в. Воспоминания же о недавнем прошлом на заре юности Пашича были свежи, поскольку оставались в живых непосредственные участники эпопеи Карагеоргия и Милоша[24]. По замечанию одного из самых проницательных современников – итальянского графа Карло Сфорца, «Никола Пашич имел великое счастье провести своё детство в прямом контакте с миром, который уже через одно-два поколения стал для многих принадлежностью легенды»[25]. Из общения с ним у подростка и зародилось сперва весьма смутное, но постепенно становившееся всё более осмысленным желание достроить то, «что отцы не достроили», а именно – всесербский национальный дом (смотри эпиграф).

С другой стороны, город, каким бы он ни был, сконцентрировав в себе все элементы той культурной инфраструктуры (церковь, школу, рынок), провоцировал интерес. Грамотный священник, учитель и приехавший издалека купец расширяли детский кругозор. В почву аграрного статичного мира Город бросал семя познания. Отец, Пётр Пашич, как человек по тем временам относительно просвещённый и обладавший известным материальным достатком, понимал всё значение образования, направив старшего Николу по его стезе. Младшему же Найдану был уготован иной путь: он был отдан в учение к дядюшке Йовану, дабы затем продолжить семейное дело.

Успешно закончив начальную школу и полугимназию у себя на родине, Никола Пашич для завершения гимназического курса отправился в бывшую сербскую столицу – Крагуевац. И вот тут-то настали трудные времена: в 1862 г. отец неожиданно умер, а мать, оставшись с двумя детьми на руках, не могла его содержать. Но тяга к знаниям у Пашича была столь велика, что победила свалившиеся на него финансовые невзгоды. Подрабатывая репетиторством, он блестяще окончил гимназию. Именно тогда впервые проявилась важнейшая черта его характера: стремление к цели и достижение её во что бы то ни стало. Следом настала очередь столичной Великой школы (университета) – в 1865–1867 гг. он учился на её техническом факультете. Учился, и опять весьма прилежно, несмотря на всё те же материальные проблемы. Впрочем, иначе и быть не могло – привыкший рассчитывать исключительно на свои силы, Пашич студенческой поры был уже человеком житейски зрелым, хорошо знающим, чего он хочет. Трудно точно определить, когда закончилась его юность. В ноябре 1867 г., окончив технический факультет, Никола Пашич обратился к министру просвещения Сербии Косте Цукичу с «покорнейшей просьбой» включить его в число государственных стипендиатов и направить в Европу. В феврале следующего года министерство удовлетворило прошение Пашича и определило ему для завершения образования Высшую политехническую школу в Цюрихе – знаменитый Политехникум[26]. Уже в начале марта он выехал в Швейцарию…

С каким же внутренним настроем наш герой покинул родину?

Очевидно, что из детства и отрочества он вынес укоренённость в традицию и чувство принадлежности к роду (как в узком, так и в широком смысле), житейскую крепость и достоинство свободного человека; а кроме того, так свойственные взрастившему его патриархальному миру авторитаризм и одномерность мышления. Присовокупим ко всему отличное психическое здоровье и железные нервы. Хотя последнее может быть отнесено к заслугам природы. Выпавшие в раннем возрасте невзгоды – смерть отца и связанные с ней денежные затруднения – научили его преодолевать их и только усилили присущую ему с ранних лет целеустремлённость, которая позднее нередко принимала черты не агрессивного, но стойкого фанатизма.

Весь этот набор личных качеств позволил Пашичу со временем стать крупнейшим сербским политиком и притом избежать судьбы многих иных политических «звёзд» на непредсказуемом балканском небосклоне – бурно вспыхнувших, но столь же быстро погасших. Один из немногих, он так и остался на нём долгожителем. Как заметил Слободан Йованович, «его успех, возможно, объясняется именно тем, что он заметно отличался от своей среды»[27].

Но, спрашивается, что же конкретно отличало Пашича от его коллег по «цеху»? В поисках ответа снова обратимся к размышлениям графа Сфорца. Они для нас тем более бесценны, что происходят от человека, во-первых, глубоко заинтересованного, а во-вторых, – иностранца, который Николу Пашича наблюдал со стороны, оценивая рационально, в отличие от многих земляков, лишённых такой возможности, поскольку они его скорее чувствовали изнутри, что давало их взгляду немалый субъективный заряд. Итак, слово итальянскому дипломату: «Я очень быстро понял, почему меня так притягивал духовный лик Пашича, – он представлял собой какую-то странную смесь из, казалось бы, взаимоисключающих элементов: одну половину составляла лихорадочная и целенаправленная активность Запада, а другую – фаталистическое и углублённое в себя спокойствие Востока»[28].

Правы их сиятельство: именно этот «сплав», на первый взгляд, никак не соединимых начал (вспомним хрестоматийно-киплинговское: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись…») помогал Пашичу успешно довести до конца многие свои планы и, в конце концов, оказаться «на коне», а с другой стороны – относительно спокойно переживать неудачи и опасности, непонимание и клевету, чем также была богата его бурная жизнь. Особенно ярко данное свойство Пашича проявлялось в экстремальных ситуациях. И, в частности, в эмиграции, куда он отправился после поражения Тимокского восстания осенью 1883 г. Этот пример особенно показателен.

Но для начала вспомним, что же, собственно, привело его к бегству за границу.

* * *

Как известно, начинал Никола свою карьеру с барабанным боем, как «левак», заговорщик и бунтарь. Друг русских нигилистов (коих в Цюрихе было несть числа), он взял от них идею неповторения пути Западной Европы, чреватого для его земляков разрушением традиционной культуры и отчуждением от национального бытия. Первые сербские социалисты, как он сам признавал, «страшились европейского духа и выступали за сохранение и развитие народных особенностей, дабы не идти во всём по пути Европы»[29]. Защита исконных начал по формуле: «сербский народ – сообщество равных»; общинного, коллективистского духа (в противовес идущему с Запада агрессивному индивидуализму) объявлялась первейшей задачей. Однако сама по себе эта традиционная модель не была самоцелью. В условиях незавершённого процесса сербского освобождения и объединения она оказывалась средством (и формой) консолидации сербов: единство интересов в нерасколотом пока обществе позволяло сохранять устойчивость народного духа и высокую степень мобилизационной готовности, как важнейшие внутренние предпосылки будущего Освобождения, что отныне и навсегда становилось главной целью в жизни.

Таким образом, уже в Цюрихе, студентом, Никола Пашич сформулировал основной вопрос (имманентно присущий традиционному способу мышления): как измениться, оставаясь в то же время самим собой?[30] Или, говоря словами Джеймса Биллингтона о русских, «найти такой исторический рецепт, который позволил бы им что-то перенять от Запада и в то же время сохранить свое отличие от него»[31]. В различных его вариациях вопрос этот всегда оставался стержнем общественной философии Радикальной партии, основанной им в январе 1881 г.

Потому-то Пашич, вместе со своими партийцами, и вступил в жесткий клинч с князем Миланом Обреновичем, когда тот в начале 1880-х гг. перевёл вектор внешней политики Сербии с Петербурга на Вену, олицетворявшую ненавистный Запад. «Мы совсем не бережём того, что серба делает сербом, – чеканил радикальный вожак, – но, следуя моде, стремимся к тому, чем так кичатся иностранцы»[32].

Конфликт завершился неудачным Тимокским восстанием, и Пашич был вынужден шесть лет скрываться за границей. Но и монарх не смог умиротворить страну. После поражения в войне с болгарами (1885) кризис в Сербии обострился: в 1888 г. была принята «парламентская» конституция, а в феврале 1889-го Милан отрёкся от престола. Месяц спустя беглец триумфально вернулся в Белград, сразу же заняв одно из ключевых мест в иерархии новой власти[33]…

Пока же, готовя за границей новое восстание против Милана Обреновича, Пашич наладил контакты с болгарскими юнионистами и жившими на Балканах русскими эмигрантами; предводителем московских славянофилов И. С. Аксаковым и всегда готовыми к драке черногорцами. Не раз он обращался за помощью и к официальному Петербургу. Всего им было сделано четыре попытки организовать заговор. И хотя все они, в силу разных причин, провалились, активность и фанатичная целеустремлённость беглеца поражает: все годы изгнания он оставался для сербского монарха каким-то слепым наваждением, вызывающим страх. Так, во время решающей битвы с болгарами под Сливницей, когда маятник военного успеха ещё колебался, у того случился нервный срыв: королю вдруг привиделось, что в первых рядах штурмующего сербские позиции противника обретается сам Пашич со своими боевиками. Верховный главнокомандующий бежал, за ним потянулась в отступление вся армия. «Я не хотел, чтобы Пашич и его люди провели меня связанного по Софии», – оправдывался он потом[34]… А Пашич, ничего не ведая, скрывался тогда от румынской полиции в городке Тульча у своего русского приятеля из бывших нигилистов Василия Ивановского.

Вместе с тем гонимый вождь радикалов и сам пережил в эмиграции немало: крах собственных усилий и гонения местных вла стей; тотальное безденежье и голод; лживые обвинения белградского режима и разочарование в прежних друзьях. Нередко жизнь его висела на волоске. Любой другой, наверное, сошёл бы с дистанции, но не он. Остаться на плаву ему помог второй – восточный – компонент его натуры. «Если бы природа не одарила меня таким характером, – признавался беглец соратнику, Пайе Михайловичу, – я бы давно уже кончился»[35]. Вот уж действительно, «его можно было согнуть, но нельзя сломать»[36], как с ёмкостью формулы выразился Милан Протич-старший.

В качестве промежуточного вывода воспроизведём определение Латинки Перович: «Пашич принадлежал к категории закрытых и хладнокровных людей, которые очень быстро выбиваются из своей среды и становятся её лидерами. Они рано фиксируют личные и общие цели, как правило отождествляя их. Это люди одной-единственной идеи и исключительно высокой концентрации»[37]. Всё точно! Никола Пашич по природе своей не был дилетантом, что являлось, пожалуй, его главной функциональной чертой. Чем бы он в жизни ни занимался, он везде добивался успеха, вследствие отмеченного выше умения «концентрироваться». Малоизвестный факт: по окончании цюрихского Политехникума ему предлагали остаться за границей и работать по специальности[38]. Что это, как не свидетельство уровня его инженерной подготовки? О политике, второй и главной профессии, мы и не говорим. Личная жизнь также не стала исключением.

Человек и политик

Принятие Конституции 1888 г., по разумению Пашича, открыло новую эру в истории Сербии. К власти в стране пришла совсем ещё недавно гонимая Радикальная партия. Причём положения парламентского Устава, как это ни парадоксально звучит, обеспечивали ей по сути вечную власть. Ведь присущая сербскому социуму однородность при запуске «чистого» парламентского механизма (свободные выборы и ответственность кабинета перед народным представительством) не могла не «конвертироваться» в политическую монополию «народной партии», выражавшей интересы подавляющего большинства населения. Новый порядок, таким образом, обеспечивал радикалам полную гегемонию в Скупщине, что превращало её в партийный парламент. Суверенная же власть такой Скупщины и самому государству придавала партийный характер… Всё так и было – в 1889–1892 гг. Сербия являла собой типичное «радикальное царство», как высказался о характере установившегося режима сам некогда активный радикал Пера Тодорович[39].

В 1891 г. Никола Пашич впервые занял кресло премьер-министра. Но всё-таки, думается, значение этого года для него состояло в другом. В мае, в возрасте 46 лет, он, наконец, женился. Почему так поздно? Уже отмеченные редкая последовательность и высочайшая концентрация духа приводили к тому, что он отдавал себя избранному делу целиком, не размениваясь ни на что другое, даже на брак. А потому и задумался о семье лишь тогда, когда удалось «одолеть» монарха. По крайней мере, в годы первого триумфа (1889–1892) ему так казалось. «Пока борьба за изменение Конституции не завершилась, – объяснял молодожён мотивы столь долгого холостячества, – я избегал жениться, полагая, что в той борьбе меня могут подстерегать всякие опасности, и не желая, чтобы наряду со мною лишения терпела моя семья. Когда же я решил, что борьба завершена, я и вступил в брак с намерением посвятить себя основанию семьи и заботе о ней»[40].

Всё у него было разложено по полочкам, в определённой иерархии, как у всякого человека, у кого воля превалирует над чувствами…

В середине пятого десятка вообще трудно возгореться с юношеской страстью, а уж человеку с «темпераментом» и миссией Николы Пашича тем более. Его женитьба потому и не стала следствием романа; мало того, в ней изначально было заложено куда больше патриархальности, чем романтики.

Но для начала приведём еще один неизвестный факт: в первый раз Пашич решил жениться в 1889 г., т. е. в год отречения Милана Обреновича. Он уже и сватов заслал (своего партийного друга Светозара Милосавлевича) к купцу Живко Давидовичу, с тем чтобы просить его дочь Софию[41]. По свидетельству Милана Миличевича, «Давидович готов дать за дочь 10.000 дукатов, только, как он говорит, молодая ещё совсем не знает Пашича»[42]. Ситуация вполне типичная для традиционного общества. Тогда помолвка почему-то не состоялась, однако и в следующий раз, два года спустя, Пашич вёл себя практически так же.

Его новая избранница – Джурджина – была на 22 года моложе и происходила из семьи богатого сербского купца из Триеста Александра Дуковича, имевшего активные связи с южнорусскими регионами. Она и родилась в России, в Бердянске, 17 апреля 1866 г. Их знакомство и вступление в брак произошли на удивление быстро. Впрочем, зная Пашича, иначе и быть не могло.

Итак, решив создать семью, он посвятил в свои личные планы ближайших друзей. Один из них, житель Триеста Лаза Аничич, оперативно проверил слух, будто в городе проживает красивая сербка-триестинка с богатым приданым. Через настоятеля местной сербской церкви была добыта её фотография и послана в Белград. Пашичу избранница понравилась, и, не долго думая, он отправился во Флоренцию, к её брату, известному скульптору Стевану Дуковичу.

Здесь, в ресторане на берегу реки Арно, и состоялась их встреча. На первый взгляд, между ними было мало общего: она – европейка с образованием и манерами, он – сербский selfmademan; она – богата, он – нет; она – склонна к искусству, он, посвятивший жизнь единственно политике, – и в театр-то не выбирался, а на придворных балах и церемониях присутствовал только тогда, когда к тому обязывал протокол. И всё же их связывало самое важное для брака: обоюдное желание домашнего тепла и приверженность семье.

Они венчались в русской церкви во Флоренции, где Пашич молил Бога, чтобы «она была счастлива»[43]. Свадьбу сыграли тут же, на Piazza Independenza, 22. В середине июня, не завершив свадебного путешествия по Европе, молодые вернулись в Белград. «Государственные дела позвали меня назад»[44], – оправдывался новоиспечённый супруг в письме тёще.

Семейная жизнь Пашича сложилась счастливо. Жена смогла создать ему ту тихую заводь, где он мог отдохнуть от политических бурь. В отличие от многих своих коллег, по-балкански горячих, продолжавших партийные споры в белградских кафанах, лидер радикалов проводил досуг дома, в кругу семьи, которая с годами росла. В 1892 г. у Пашичей родился сын Радомир, год спустя на свет появилась Даринка, а в 1894 г. – младшая Пава. В 1900 г. родилась третья дочь – Даница, но она умерла в младенчестве.

К детям отец относился любовно, но без особой сентиментальности. Дочери, по стародавнему обычаю, целовали ему руку и говорили «вы». Значительно большую снисходительность он проявлял к своему первенцу, причём к концу жизни черта эта усилилась. Сам всегда щепетильный в денежных вопросах, старый Пашич, казалось, закрывал глаза на сомнительные операции сына, что подрывало его собственный авторитет в народе.

Взращённый в патриархальной среде сербской глубинки, он, как уже говорилось, впитал в себя поистине культовое отношение к семье, родственникам, друзьям и весь был пропитан каким-то задружным духом. Потому он и Сербию воспринимал как одну большую задругу, а сербов – как единый род. Когда в 1898 г. скончался младший брат Найдан, старший Никола принял старательство над его детьми (их мать умерла ещё раньше). Помогая оставшимся в Заечаре, он устроил одну племянницу в женский пансион в Киеве, а старшим племянникам, Петру и Николе, выхлопотал возможность учиться в Киевском кадетстком корпусе. Впоследствии, закончив корпус и выйдя юнкером в Константиновское артиллерийское училище, Петр писал ему: «Да, милый дядя, нелегко сознавать, что мы – птенцы, сиротинки, покинутые отцом и матерью, разбросаны по всему миру, что все мы живём благодаря Вам»[45]. Кстати, к этому сыну своего брата – будущему артиллеристу-академику и полковнику русской царской армии, отсидевшему после Октябрьского переворота почти два года в большевистской тюрьме и освобождённому в 1920 г. в результате его личного обращения к Г. В. Чичерину, – Никола Пашич относился с особой теплотой.

И это не случайно. Ведь он сам был связан с Россией глубокой внутренней связью. Можно привести немало деталей, которые обычно ускользают от внимания историков, толкующих об исключительно политическом интересе Пашича к Петербургу.

В 1925 г., на закате поздней осени патриарха, его супруга Джурджина писала своей родственнице: «Никола всегда чувствует себя хорошо за границей». Всё точно, но особенно справедлива данная констатация применительно к России. Пашич любил Россию, любил в ней бывать, всегда чувствуя себя здесь своим: к нему и обращались там не иначе как «Николай Петрович». Любил общаться с русскими, иногда, правда, перегибая палку: во время официальных приемов нередко здоровался за руку с лакеями в ливреях. Любил говорить по-русски, что, бывало, тоже приводило к казусам. Как вспоминал посланник Сербии в России Димитрие Попович, однажды на приёме по случаю приезда в Петербург короля Петра Карагеоргиевича (1910) Пашич разговаривал без переводчика с каким-то русским генералом. Но так, что по окончании разговора тот удивлённо заметил: «А я и не знал, что сербский язык так похож на русский»[46]. В бытность же его самого сербским посланником в Петербурге (1893–1894) он, расписываясь в книгах посещения важных особ, всегда старательно выводил: «Николай Петрович Пашич»[47]. И даже позднее, во время официальных визитов, данная практика не менялась. 28 апреля 1916 г., к примеру, подтверждая получение от Московской городской думы ста тысяч рублей для сербской армии, гость начертал: «Николай Петрович Пашич. Министр Председатель Сербский». Эта его расписка[48] тиражировалась газетами – русским было приятно… Мелочи, – скажет кто-то. Детали, ответим мы, – говорящие куда больше о подлинном состоянии души, чем долгие официальные заклинания.

И в быту, о чём уж совсем редко упоминается при описании жизни политиков, Никола Пашич был каким-то полурусским. Летом, например, любил носить чесучёвую пару, как помещик средней руки. На кухне у него стоял большой тульский самовар из меди, а рядом – ещё один маленький самоварчик. Среди столового серебра в хозяйстве Пашичей имелось 12 русских ложек с инкрустациями, чайный сервиз и 6 чарок для водки, которую он, правда, не пил. А в кабинете был особый шкафчик с собраниями сочинений И. А. Гончарова, Л. Н. Толстого – с его произведениями он познакомился еще в 80-е годы, в бытность в России эмигрантом, – и других русских классиков. На стенах в доме в центре города на Теразие, висели картины художника Байкова и русские иконы в старых окладах. И в церкви он обычно крестился, отбивая поклоны в пояс, что также было нетипично для серба.

Кстати, о вечном. В июле 1918 г. он выдавал замуж свою младшую дочь Паву. Так вот, венчание происходило в русской церкви в Ницце[49]. Год спустя, в августе, сообщая ему о рождении внучки Катарины, Джурджина Пашич писала из Лондона: «Пава чувствует себя хорошо, так же как и девочка. Крестить её будет русский священник, поскольку сербского здесь нет. Я пишу тебе об этом, поскольку знаю, что тебе будет приятно»[50]. Есть, наверное, какая-то связь между самим фактом «русского крещения» и всей последующей судьбой Катарины Рачич: в 1940 г. она вышла замуж за князя Теймураза Багратион-Мухранского. Венчали молодых в Топчидерской церкви русские священники. Присутствовала при сём и старая Джурджина. Стоя сзади, она, должно быть, вспоминала своего Николу – несомненно, ему было бы приятно. Ведь только она знала этого скрытного и молчаливого балканца до конца. А потому совсем не случайно, что, когда в конце 1926 г. Пашича хоронили, у него на груди лежала русская икона св. Спиридона в серебряном окладе, к которой прикладывались все пришедшие проститься, а «в отпевании и погребении покойного приняло участие русское духовенство и русский хор». Всё это – «по желанию супруги», как сообщало эмигрантское «Новое время»[51]. Пашич лежал в ореховом гробу, усыпанном красными гвоздиками и белыми розами. У его одра стояло 128 венков. Среди наград, что несли курсанты военной академии, в первом ряду были русские – орден Белого Орла с бриллиантами и Св. Владимир I степени.