Листая страницы сербской истории…

Константин Манасия, прославляя Мануила Комнина, упоминает Неманю, нелояльность которого объясняет пословицей, позаимствованной из Диогена Лаэртского: «Старая обезьяна не попадается в сеть». Следует отметить, что, характеризуя сербского правителя, автор не раз использовал подобные «зоологические» эпитеты: «зверь», «скорпион», «змеиный перевертыш», «острозубый вепрь», «обезьяна», «лисица».

Более мягкие слова для Немани нашел Евстафий Солунский – профессор патриаршей школы в Солуне, а затем и местный архиепископ. Упоминая серба в панегирике Мануилу, автор самой яркой его чертой называет… физическую силу: «Вскоре и мои глаза поразил этот человек, фигура которого не из тех, какими природа наделяет людей. Роста он весьма высокого и фигуры внушительной». Затем следует описание триумфальной процессии императора, в которой Неманя принял участие в качестве бунтовщика и покорённого правителя. Неманя, по свидетельству Евстафия, внимательно разглядывал картины, служившие декорациями для шествия и изображавшие его мятеж. Императорский пленник якобы даже предъявил художнику претензии по поводу того, что тот не изобразил его рабом и не добавлял слово «раб» каждый раз, когда писал его имя.

Никита Хониат пишет о конфликте Стефана Первовенчанного с его женой и одновременно императорской дочерью Евдокией. Поначалу ладившие, они затем разругались: «Он укорял жену за чрезмерную похоть, а она ему говорила, что он с рассвета пьянствует, что не воду из своего кубка пьёт, а еще тайком чужой хлеб ест. Ссора разгоралась всё сильней, и Стефан задумал, а затем и осуществил варварский замысел. Воспользовавшись ложным доносом, а может, и правдой, будто Евдокию застали в момент прелюбодеяния, он приказал сорвать с неё всю одежду и оставить только тонкую рубашку, но и ту сильно порезанную, чтобы она только нужное прикрывала. И в таком постыдном виде выпустил её идти, куда пожелает». Согласно Хониату, брат Стефана Вукан попытался его успокоить, а Евдокию одел и с достойным сопровождением отправил в Драч. Позднее, как пишет автор, братья из-за власти разругались.

Византийская делегация во главе с Георгием Пахимером, прибывшая к Урошу I для ведения переговоров о возможном браке дочери императора Михаила Палеолога Анны и королевича Милутина, описала сербский двор как «препростой и бедный». Однако уже Феодор Метохит, сватавший за Милутина Симониду, упоминает роскошь двора и обилие еды, подаваемой гостям на золоте и серебре, добавляя при этом, что всё увиденное им – не более чем имитация обычаев, принятых при ромейском дворе.

Метохит во время переговоров с Милутином с негодованием наблюдал, как сербский монарх прислушивался к мнению тех из его окружения, кто подозрительно относился к грекам, считая их лживыми и ненадёжными.

Иоанн Кантакузин описывает битву под Велбуждом, в которой против сербов (автор называет их «трибалами») должны были сражаться и ромеи. Однако сербское войско нанесло удар по болгарам (мизам) и рассеяло их. Некоторые болгары пали в сражении, а «другие, взятые в плен, разоружены и выпущены, так как у них не принято брать друг друга в плен, ведь они одного племени». Ромеи доброжелательно пишут о сербах, когда дело доходит до Косовской битвы. Христианская солидарность берёт верх над внутрибалканскими противоречиями.

Своё мнение о сербах сложилось и у западных путешественников. Француз Филипп Де Мезье пишет о царе Душане, который был более двух метров ростом: «Этот король телом был крупней, чем кто-либо из живших на свете в то время. Лицом страшен. И обычай был в том королевстве, касавшийся королевского величества. Каждый приближавшийся к королю кланялся ему и оказывал другие знаки уважения». Подданные даже целовали ногу Душану, что эмиссар папы епископ Петр Тома, как с гордостью сообщает Де Мезье, отказался сделать. Душан благосклонно относился к епископу, но в вопросе веры не уступил. В результате легат папы уехал, не выполнив своей миссии.

Болгарин Константин Философ в житии деспота Стефана Лазаревича превозносит красоту и плодородие сербской земли («одни пределы превосходят красотой и плодородием другие»), а также с восхищением описывает её реки и горы – крепости, созданные самой природой. О людях пишет следующее: «Храбрые настолько, что ни о ком другом во вселенной так не говорят… Когда требуется, скоры на послушание и не торопятся говорить… А если что против их воли, быстры на ответ каждому, кто спрашивает. Владеют оружием обеими руками. Чистотой тела превосходят другие народы, а также светлой и лёгкой кровью. При этом милостивы и дружелюбны. Если кто из них обеднеет, остальные дадут ему всё необходимое… А жизнь в той земле как церковь Божья. И не живут, как остальные народы, по-скотски и против природы. И каждый час имя Господа не поминают, но установлено, что следует всем, от мала до велика, молиться самое большее два раза в день. Достойно чести, когда сын, хотя и в своём доме, если он вместе с родителями, стоит перед ними, как слуга. А это можно наблюдать не только среди богатых, но и у самых грубых и у последних бедняков. Слыхал ли кто, чтобы кто-нибудь из них озлобился на отца своего или мать?»

Французский эмиссар Бертрандон де ла Брокиер после посещения Смедерева записал свои впечатления о Джурадже Бранковиче: «Этому государю около 58–60 лет. Он очень красивый и крупный человек, у него трое сыновей и две дочери, одна из которых замужем за турком, а другая за графом Цельским. И дети его тоже очень красивы. Самому старшему, наверное, двадцать лет, второму шестнадцать, третьему четырнадцать. Дочерей я видел. А когда его тот посол, с которым и я был, встретил в поле, то поцеловал ему руку, и тоже потому, что таков обычай. А когда на следующий день упомянутый посол отправился к нему на двор, чтобы нанести официальный визит, и я с ним отправился. При дворе было много его людей, красивых и высоких. Они носят длинные волосы и бороды, так как все придерживаются греческой веры».

Владимир Димитриевич

Средневековая Сербия и Россия

Образ святого Саввы в России

Первый русский царь и святой Савва. В 1547 г. великий князь Иван IV Васильевич из династии Рюриковичей первым из русских монархов венчался на царство. В рамках усилий по легитимизации собственного государства как Третьего Рима и наследницы Византии он приказал составить десятитомный «Летописный лицевой свод» (более 10000 страниц и более 18000 миниатюр, над которыми работало более 40 живописцев). Свод представлял собой своеобразную летопись, повествовавшую о событиях от сотворения мира до Ивана Грозного, прозвище которого с полным на то основанием можно прочитать как «Сильный». Так сербский народ звал Душана. Значительная часть четвёртого тома Лицевого свода, этой иллюстрированной истории мира, посвящена основателю Сербской православной церкви и духовному основоположнику сербского государства святому Савве. Присутствует и генеалогия Неманичей, а также описание Косовской битвы. Почему сербскому святому уделено столько внимания (ему посвящено 100 из 160 миниатюр, изображающих сербские сюжеты) в произведении, столь важном для формирования государственной идеологии русского царства? Рассуждения на данную тему касаются не только личности первого сербского архиепископа, но и всестороннего влияния, которое оказала сербская духовная и государственная традиция на формирование духовно-государственного самосознания Московской Руси.

Русское влияние и святой Савва. Как известно, святой Савва принял постриг на Афоне в монастыре св. Пантелеймона (Старом Руссике), из которого он позднее перешёл в Ватопед. Предание гласит, что бежать на Святую гору ему помог русский монах, прибывший ко двору его отца Немани. Те, кто изучал наследие величайшего серба в истории, знают о значении для него традиций русского монашества. В первую очередь следует упомянуть о действовавшем в Старом Руссике скриптории, в котором сын Немани познакомился с разными богослужебными и прочими произведениями (самые древние рукописи Хиландарского монастыря сохранились в русской редакции). Исследователи отмечают наличие русизмов в Законоправиле (Номоканоне), что указывает на то, что Савве в составлении данного юридического сборника помогали русские монахи.

Любопытно и то, что в монастыре Милешева Савва приказал написать фреску, изображающую русских святых-страстотерпцев Бориса и Глеба, дабы она напоминала его племянникам Радославу, Владиславу и Урошу, к чему может привести междоусобная борьба за власть.

Святосавское предание в России. Русские ученые Елена Белякова и Ярослав Щапов в своем исследовании «Традиция святого Саввы Сербского в России» пишут, что деятельность св. Саввы сербского имела большое значение для восточных славян. Появившаяся при его участии новая редакция Кормчей книги привезена в XIII в. из Болгарии. В XV–XVII вв. сербская редакция получила распространение на Украине и в Белоруссии, а в 1649 г. послужила основой для печатного издания Кормчей в Москве. Русская редакция, распространённая в Московской Руси, получила и продолжение: Кормчая редактировалась, предпочтения отдавались отдельным правилам, включались новые статьи. Результатом этого стало появление новых редакций (Софийской, Мясниковской и Чудовской).

В середине XV в. на страницах русских кормчих книг святой Савва упоминается как основатель автокефальной церкви и сербской государственности («Повесть о сербской и болгарской патриархии»). Прецедент существования автокефальных славянских церквей стал важнейшим аргументом в период обретения московской автокефалии. В момент провозглашения Руси царством идеологи русского национального государства прибегали к политическому опыту государства сербского. Для русской общественной мысли в образе Святого Саввы нашли выражение две концепции – признание и выстраивание церковной и государственной независимости.

Житие Саввы Сербского получило широкое распространение на Руси (Л. К. Гаврюшина обнаружила 88 списков) и использовалось как образец при составлении житий русских святителей. На житие опирались и во время решения вопросов, связанных с землевладением. По мере того, как укоренялась идеология «Москва – Третий Рим», а также после установления патриархии Сербия перестаёт рассматриваться как образец для русской государственности. Тем не менее интерес к образу святого Саввы не ослабевает. В XIX в. отмечание праздника святого Саввы принимает характер политического мероприятия и служит демонстрацией «братского союза русских и сербов».

Номоканон и русская автокефальность. В русский список Законоправила святого Саввы включена статья, согласно которой архиереи обязаны всеми силами охранять священные правила церкви, иначе вызовут гнев Божий. Как пишут Белякова и Щапов, «отступление от канона трактовалось как нарушение космического порядка, неизбежно влекущее кару Божью». Кроме того, для русской правовой традиции имело большое значение то, что святосавский Номоканон был свободен от цезарепапистского уклона, присущего позднему этапу развития Византии.

Вопрос автокефалии русской церкви, весьма непростой из-за зависимости от константинопольской церковной власти, был решен в XVI в. в том числе и с помощью апелляций к прецеденту возникновения сербской автокефалии. Белякова и Щапов называют два ключевых фактора достижения церковной самостоятельности: принятие Флорентийской унии Константинопольской патриархией в 1439 г. и падение Константинополя в 1453 г. В середине XV в. эти два события поставили в повестку дня вопрос автокефалии русской церкви. В то же время ориентация на Константинополь уходила корнями в многовековую церковную традицию огромного восточноевропейского государства.

Примеры Болгарии и Сербии послужили прецедентами, необходимыми для оформления нового правового статуса русской церкви. Уже в 60-х гг. XV в. новгородско-софийская редакция Номоканона включала в себя «Повесть о сербской и болгарской патриархии», подтверждавшую возможность существования автокефальной церкви, независимой от Царьграда. В данном Номоканоне указано, что митрополита какой-либо области могут избрать его епископы, и это не только не вызовет гнева Божьего, но и поспособствует росту набожности. Святой Савва приводится в качестве примера основателя автокефальной поместной церкви.

Церковная автокефалия не рассматривалась в отрыве от проблемы независимости государства и возможности провозглашения собственного царства. В связи с этим образ святого Саввы сыграл свою роль. Его деятельность принесла сербам одновременно и церковную, и государственную независимость от Константинополя. При этом не прервалось общение с греческой матерью-церковью. Кроме того, для Московской Руси моделью общения с Римом послужили его отношения со святым Саввой, который признавал Ватикан как центр светской власти, но не желал подчинить ему свой народ в духовном отношении.

Влияние жития Святого Саввы на жизнь русского монашества. Написанное Феодосием житие святого Саввы оказало благотворное влияние на русское монашество, что подтверждается большим количеством списков (почти 90), появившихся в XVI в. Только у царя Ивана Грозного в библиотеке хранилось пять списков! Савву как святого на Руси почитали с самого начала XV в., когда его имя встречается в русских Прологах. Что касается службы святому Савве, получившей распространение во второй половине столетия, то ее значимость объяснялась тем, что в ней затрагивались вопросы, важные для русской церкви и государства XV–XVI вв.: венчание монарха, отношение к Риму, строительство монастырей и их материальное обеспечение. Жизнеописание святого Саввы использовалось как аргумент в известном споре последователей святого Иосифа Волоцкого («стяжателей») и святого Нила Сорского («нестяжателей»). Первые отстаивали право монастырей иметь имущество не только для содержания и прокорма монахов, но и для осуществления социальной и благотворительной деятельности, а вторые считали, что монахам следует полностью отказаться от всего земного. Ученик Иосифа Волоцкого митрополит Даниил в полемике с нестяжателем Вассианом Патрикеевым апеллировал к тому факту, что Савва содержал в достатке свои монастыри, дабы они могли реализовывать свою социальную миссию.

В напечатанном русском Прологе имеется датированная 14 января повесть о святом Савве, в которой говорится о его отречении от земной власти, добровольном нищенствовании на Афоне, а также о церковно-государственной деятельности и паломничествах.

Кроме того, святогорский типикон святого Саввы, так называемый Карейский, имел значение для дальнейшего развития славянской монашеской традиции, повлиял на составителя Скитского типикона, весьма распространённого в России в XV–XVIII вв.

Русский двор и сербская церковь в начале XVI в. Отношения сербского монашества и русских монархов были плодотворными ещё до Ивана IV. Как пишет Деян Танич в своей работе «Сербская кровь Ивана Грозного», «в период перехода от Средневековья к Новому времени отношения российского государства и сербского духовенства были взаимовыгодными. Сербские монахи предоставили Руси доступ к теологическим знаниям и развитой культуре православных Балкан. За это московские правители материально помогали сербским монастырям, разрушенным и опустевшим в результате турецкого нашествия». Так, в 1509 г. белградский митрополит Феофан послал монахов Афанасия и Иоанникия к отцу Ивана Грозного великому князю Василию III с просьбой о помощи в восстановлении Успенского монастыря. Ведь у сербской церкви не было больше другого ктитора, кроме Василия – «православного государя». Святой Ангелине Сербской – деспотице из рода Бранковичей – Василий III помог в строительстве женского монастыря поблизости от Крушедола на Фрушка-Горе. Иеромонах Иоанникий из монастыря Сисоевац возле Парачина тоже получил помощь русского двора.

Происхождение Ивана Грозного. Дед русского царя Ивана IV Васильевича Иван III был женат на Софье Палеолог, отец которой Фома Палеолог был сыном византийского императора Мануила II и Елены Деянович-Драгаш, дочери сербского вельможи Константина Драгаша. Таким образом, Фома приходился братом последним двум ромейским басилевсам Иоанну и Константину, который погиб, защищая Константинополь в 1453 г. Константин Драгаш был сыном деспота Деяна и Феодоры Неманич, сестры царя Душана. Следовательно, в бабке Ивана Грозного текла кровь и святородного древа Неманичей. Мать Ивана Елена была дочерью Василия Глинского и Анны Якшич, внучки Якши, воеводы деспота Джураджа Бранковича, и дочери воеводы Стефана Якшича. Её родная сестра Елена вышла за деспота Йована Бранковича, правнука св. князя Лазаря и его супруги Милицы.

Мать Ивана Васильевича, рано оставшегося без отца и выросшего в непростых условиях боярских междоусобиц, была очень способной женщиной. Великой княгине Елене удалось на время охладить пыл бояр, рвавшихся к власти, укрепить Московский Кремль и достичь значительных успехов в примирении с Польшей и Швецией. Её достижением стало и введение единого центра денежной эмиссии для всех удельных княжеств, что вызвало гнев бояр-сепаратистов. Некоторые признаки позволяют предположить, что после пяти лет пребывания у власти она была отравлена.

Заботу об Иване, жизни которого угрожали знатные роды Шуйских и Бельских, взял на себя московский митрополит Макарий. В воспитании царя участвовала и его бабка Анна, сербка по происхождению. О её роли пишет сербский писатель Милован Витезович: «Его образованием занялась та, кто учила и его мать, привив ей гордость, чувство собственного достоинства и решительность. То же самое она внушала теперь и внуку… Познакомила его с сербским духовным и государствообразующим учением святого Саввы. Рассказала ему о расцвете святой династии Неманичей – от Стефана, собирателя сербских земель, до Душана Сильного, его славного венчания на царство, его саборов и издания Законника. Узнал он и о гибели сербского царства и судьбе князя Лазаря. Настольной книгой Ивана стало написанное Феодосием житие святого Саввы, принесённое и подаренное его отцу афонским монахом Исайей. О своих впечатлениях он с восхищением вспоминал в конце жизни: «А как святой Савва оставил отца, мать, братьев, родню и друзей вместе со всем царством, знатью и взвалил на себя крест Христов, и какие монашеские подвиги он совершал! А как отец его Неманя, то есть Симеон, и мать его оставили царство и заменили пурпурное одеяние монашеской рясой, и как они после этого обрели утешение и радость!» Свою преданность бабке Анне Иван IV продемонстрирует, защищая её от бояр, которые хотели убить её, как убили в Успенском соборе Кремля его дядю Юрия Глинского.

Решение о венчании на царство Иван принял не в одиночку, а вместе с собором русских архиереев во главе с митрополитом Макарием. Сказала свое слово и Анна Глинская, о чём Милан Витезович пишет: «По легенде, у которой нет исторической основы, но которая распространена и среди сербов, и среди русских, царская корона Душана была тайно привезена из секретной дечанской ризницы в Москву, дабы Иван венчался ею, а затем она вновь вернулась в Дечаны. Как и царь Душан, первым из своей династии получивший народное прозвище “Сильный”, царь Иван IV, названный “Грозным” (что означает “страшный”, “сильный”, “величественный”), тоже выделялся на фоне своих предшественников». Если корона Душана на голове Ивана – это легенда, то остаётся фактом то, что американский русист Джеймс Биллингтон написал в своей книге «Икона и топор»: «В золотую эпоху правления Стефана Душана (1331–1355) в сербском королевстве осуществлялась генеральная репетиция того, как данная модель правления будет функционировать в Московии».

Сербские святые в Архангельском соборе Кремля. В Архангельском соборе Кремля царь Иван Грозный приказал написать, помимо святых общего календаря, и своих предков-правителей. Этот храм стал для него своеобразной «грамотой на царство». Наряду с русскими государями в нём представлены и четверо «иностранцев»: Михаил VIII Палеолог, освободивший Константинополь от латинян в 1261 г., а также святые Симеон, Савва Сербский и святой великомученик косовский Лазарь. Этим Иван IV продемонстрировал, что ведёт происхождение от последних царей ромейских, Палеологов, и Неманичей с Лазаревичами-Бранковичами.

Любопытно, что единственным святым, изображённым в храме дважды, стал именно святой Савва, которого царь искренне почитал, будучи уверенным, что в детстве Савва молитвенно уберёг его от смерти, грозившей ему от бесноватых бояр. Что касается культа князя Лазаря, распространённого на Руси при Иване IV, то он был связан с восприятием мученичества как подтверждения подлинности веры, во имя которой в православном государстве жертвовали жизнью и государь, и землепашец.

Наряду с вышеупомянутыми, в Третьем Риме почитали Стефана Дечанского и Арсения Сремца, наследника Саввы на престоле главы сербской церкви, а также сына Лазаря деспота Стефана Высокого, житие которого, написанное Константином Философом, было известно в России.

Хиландар и царь Иван. В 1550 г. игумен Паисий и трое монахов из Хиландара – главной сербской святыни, задужбины Саввы и Симеона – отправились в Москву. В грамоте, адресованной царю Ивану Васильевичу, хиландарцы называли его «царём всех православных христиан», «христианским солнцем» и «вторым Константином». Жаловались на нужду, в которой они жили с тех пор, как не стало сербских правителей, на то, что священные сосуды пришлось заложить туркам и евреям, а также на то, что греки отбирали у них владения. Просили Ивана, чтобы ходатайствовал за них пред султаном Сулейманом, описали, в каком тяжёлом положении находился русский монастырь Святого Пантелеймона, подчеркнув, что «наши монастыри славянского языка в греческой земле пребывают на чужбине». Царь Иван сразу направил письмо султану Сулейману, прося его защитить оба монастыря от притеснений со стороны греков. В 1556 г. хиландарские монахи снова прибывают ко двору Ивана, который вручил им ценные подарки: деньги, сосуды, книги и другую утварь, а также завесу для царских врат алтаря, которую, по преданию, вышила его жена Анастасия и на которой наряду с русскими святыми были изображены святые Савва и Симеон. Два года спустя в Москву приезжает архимандрит Прохор, который от имения хиландарской братии подарил царю панагию с частицей Честного Креста Господня, а царице – икону Богородицы Скоропослушницы, которая принадлежала сербскому патриарху святому Спиридону (1382–1387), а царевичу Ивану – иконы Христа и св. Георгия. Помогал Иван Грозный и монастырю Милешева, которому подарил покров для раки с мощами святого Саввы, а также чашу, которая и сейчас хранится в музее СПЦ. От царя получала дары и задужбина князя Лазаря монастырь Орешковица в Кучайне.

Святой Савва и Россия в XIX в. Почитание русскими святого Саввы стало менее выраженным после восшествия на престол династии Романовых и переноса столицы из Москвы в Санкт-Петербург. Однако в XIX в. о сербском святом снова вспомнила славянофильская Россия. В 1849 г. в сербском подворье в Москве строится часовня святого Саввы, а затем издаётся его житие с комментариями. Русские учёные приступили к изучению сербской церкви. В «Русско-славянском календаре» за 1890 г. публикуются жития святых Саввы, Симеона и Стефана Первовенчанного, что становится символом сербско-русского братства. Архиепископ Черниговский Филарет в своём предисловии к житиям южнославянских святых подчеркивает: «Славянам особенно необходимо изучать жития славянских святых. Они показывают, как евангельская набожность проявляется в условиях славянской жизни, то есть в условиях, которые у греков встречаются нечасто, а для славян необходимы. Святые славяне были превосходными руководителями в судьбе славянских христиан».

Косовская битва: взгляд из России. Косовская битва относится к тем судьбоносным сражениям, значение которых выходит за рамки времени и пространства, в которых они состоялись. Битва при Пуатье, битва при Лепанто, падение Константинополя, Венская битва, Ватерлоо – узловые моменты истории, которым присуща своя бытийная глубина и, разумеется, определённое историософское измерение, позволяющее оценить смысл целой эпохи, или, как в случае с Косовским сражением, судьбу и предназначение сербского народа.

Первовенчанный русский царь Иван Грозный чётко понимал, что роль Руси предопределена христианской миссией, уготованной для неё Богом. Поэтому такое внимание уделили царские летописцы Косовской битве. Вот что написано в «Лицевом своде»: «Умер так Орхан и сын его Сулейман, и по Сулейману престол занял брат его, самый младший Орханов сын по имени Мурад. Он силой всех превосходил и свирепостью, и немилосердностью, и многие царства на востоке и западе, а также турецкие земли покорил своей властью. Назвали его поэтому турецким царём, потому что стал властвовать в турецких землях. Тогда, вооружившись, на христианского царя сербского Лазаря идёт. Православный сербский царь Лазарь, собрав великую силу, против него встаёт. Был один у Лазаря, царя сербского, благородный и преданный слуга, кого кто-то оклеветал, будто неискренне и неверно служит царю. Сошлись оба войска, и была великая битва и лютая сеча. Тот, оклеветанный, свою искреннюю службу желая показать, входит в лагерь турецкого царя Мурада, представляя себя беглецом от православного сербского царя Лазаря, пока турецкое войско расступалось, открывая ему путь. И он, заявляя, что с любовью идёт к Мураду, царю турецкому, неожиданно быстро вонзает меч свой в сердце Мурада, царя турецкого. В тот же миг умер Мурад, царь турецкий. А турками был убит тот чудный христианский слуга. Турки от этого растерялись, и начали тогда брать верх сербские силы с царём Лазарем над турками. Быстро потом поставили турки Мурадова сына Баязида своим царём. Так турки начали побеждать сербского царя Лазаря и его войско; сербский царь попадает им в руки, и его князья, и воеводы, и знать, и слуги. И всё войско его или перебили, или руками похватали. И приказывает Баязид, царь турецкий, царя Лазаря мечом посечь. Эта битва была в лето 6897 (1389). Это нам рассказали пришельцы из турецкого государства; было замешательство большое и много волнений в той земле».

В вышеприведённом описании, которое отличается историографической точностью, центральное место отводится Лазарю и Мураду, что неудивительно, ведь они стояли во главе участвовавших в битве армий. Тем примечательней, что не меньшее внимание в летописи уделяется оклеветанному вельможе Лазаря, который в стремлении развеять подозрения подбирается к султану и убивает его. Речь, разумеется, идёт о Милоше Обиличе, который всегда был образцом для подражания для сербских героев. Его именем была названа медаль, которой награждали и в сербской, и в черногорской армии во время освобождения Старой Сербии в 1912 г. Образ Обилича воспел Негош в своей поэме «Горный венец» («Горски виенац»): «Обилич, ты дракон огнедышащий, кто тебя видит, блестят у того глаза», – так в «Венце» говорят о Милоше сербы.

Какой смысл на Руси в эпоху Ивана Грозного вкладывали в повесть о витязе, который сознательно жертвует собой, чтобы доказать, что он не предатель? Ивану Васильевичу всю жизнь пришлось бороться с неверными боярами, которые из эгоистических интересов были готовы ввергнуть Русь в пучину междоусобиц и конфликтов, последствием которых стал бы триумф центробежных сил и, в конце концов, распад государства. По словам Милована Витезовича, «своё княжеское правление, которое сразу было трансформировано в автократическое царствование, Иван IV начал с расправы над боярами, убившими посреди Успенского собора его дядю Юрия Глинского. Этим он защитил и свою бабку Анну, которая взрастила в его душе почитание св. Саввы и князя Лазаря».

Русская летопись называет Обилича (не приводя его имени) «чудным христианским слугой», «чудесность» которого состоит в готовности пожертвовать собой, дабы продемонстрировать верность своему государю, что в средневековье и для русских, и для сербов служило подтверждением правоверности и преданности отечеству. «Чудесность» Обилича – в победе верности над предательством. Для христиан это противопоставление метафизически уходит корнями в евангельскую историю: на Тайной вечере Христовой и на Косовской вечере Лазаря верности и предательству суждено сыграть ключевую роль в подготовке к главной битве в истории человечества – битве на Голгофе Христа со смертью, грехом и дьяволом. Лазарь же на Косовом поле сражался за «Честной Крест Господень и свободу золотую». Авторы «Лицевого свода» помогают русскому царю Ивану, который, стремясь спасти Русь от неверных слуг, хочет заручиться поддержкой тех, кто походил бы на христианского витязя, что убил султана и доказал, что вера – это, по сути, верность.

Русские в XVI в. усвоили самое главное смысловое послание, содержащееся в повести о Косовской битве, и посредством летописи донесли его до своего царя-освободителя (от татаро-монгольского ига) и объединителя (наметил основные координаты территории современного российского государства).

В 1914 г. последний русский царь Николай II встанет на защиту маленького Королевства Сербии, руководствуясь самыми чистыми побуждениями, а именно, стремлением помочь своим младшим братьям во Христе. В 1918 г. он поплатится за это жизнью своей и своей семьи. Поэтому святой владыка Николай Сербский сравнил его с князем Лазарем, знавшим, что «земное царство недолговечно, а небесное присно и во веки веков». Так русские и сербы, братья по вере, крови и происхождению, узнавали себя, вглядываясь друг в друга, изучая славные битвы своего прошлого. То же самое мы продолжаем делать и сегодня, стремясь познать глубину собственного бытия в истории.

Владимир Димитриевич

Князь Лазарь и княгиня Милица

Монастырь Дечани. Фреска генеалогическое древо Неманичей

Князь Милутин

Князь Карагеоргий

Князь Милош Обренович

Картина П. Йовановича «Таковское восстание»

Князь Александр Карагеоргиевич

Король Александр I Карагеоргиевич

Бой с турками

Таково. Памятник в честь Второго сербского восстания

Опленац. Храм Св. Георгия. Усыпальница Карагеоргиевичей

Монастырь Грачаница

Монастырь Дечани

Монастырь Студеница

Монастырь Студеница. Фреска «Распятие»

Монастырь Сопочани. Фреска «Успение»

Сербия в XIX в.

Две династии – семь правителей – девять коронаций

К середине XVI в. большинство сербских земель оказалось под властью турок. Турецкая власть на Балканах сохранялась долго, почти 400 лет. Эти годы были наполнены разными событиями: вынашиванием планов восстановить сербское государство, попытками поднять восстание и сбросить османское ярмо, примерами верного служения султану, австрийско-турецкими войнами (в XVII и XVIII вв.) и частичными освобождениями территорий, несколькими волнами переселений сербов в пограничные территории на юге Австрии и Венгрии.

К началу XIX в. Османская империя уже теряла свою силу и прочное единство, была раздираема внутренними противоречиями и распрями. В первые годы XIX в. после отмены запрета на проживание янычар в Белградском пашалыке и начавшихся раздоров внутри турецких правителей значительно ухудшилось положение сербского населения, увеличились подати и барщина. Сербы стали готовиться к восстанию. Узнав об этом, турки казнили 70 сербских старейшин и влиятельных людей. Но это не предотвратило начало мятежа. 14 февраля 1804 г. началось Первое сербское восстание, его возглавил простой крестьянин, торговец скотом Джордже (Георгий) Петрович, которого все звали Карагеоргий. Именно он стал основателем первой сербской династии, позже ставшей королевской. Вторым сербским восстанием в 1815 г. руководил кнез[6] Рудницкой нахии Милош Обренович, добившийся позже автономии для Сербии, а для себя княжеского титула, передающегося по наследству. Весь XIX и начало ХХ вв. были наполнены соперничеством двух династий – Карагеоргиевичей и Обреновичей. Об этом наш рассказ.

Георгий Петрович – Карагеоргий (1762–1817)

Происхождение, детство, юность и женитьба. Георгий Пётрович, известный как Карагеоргий из-за тёмного цвета лица (Чёрный Георгий), родоначальник одной из сербских династий и вождь Первого сербского восстания, согласно семейному преданию, родился 3/14 ноября 1762 года, т. е. в день, когда православные сербы отмечают праздник святого Георгия (по-сербски – Джордже). Поэтому ребёнок при крещении получил имя этого святого. В символическом смысле лик христианского воина и мученика будет сопровождать Карагеоргия до конца жизни. Вокруг его рождения сплелось множество преданий, в которых отразилось глубокое и семантически многозначное народное понимание национальной истории и роли в ней легендарного вождя. По одному из них, во время рождения Карагеоргия в доме отца оказался некий турецкий спахия[7], который, передавая ребенка счастливой матери, сказал ей: «Клянусь, молодуха, твой сын будет великий герой и великий человек».

Карагеоргий родился в живописном селении Вишевац, что в северо-восточной части плодородной и богатой Шумадии, этого лесистого гайдуцкого гнезда, в котором возродилось многовековое сербское государство. Предки Карагеоргия, из племени Васоевичей, переселились в Шумадию из северо-восточной части Черногории во время одной из больших волн сербских переселений. После каждого поражения австрийцев от турок и вследствие страха перед турецко-арнаутскими зверствами многие сербы покидали края Косова и Метохии, Старой Рашки и северной Черногории, заполняя северные, безлюдные, пограничные австро-турецкие земли по обе стороны Савы и Дуная. Так и Йован, дед Карагеоргия, с многочисленной семьёй ушёл в Шумадию во время переселения, во главе которого, после австро-турецкой войны 1737–1739 гг., стоял сербский патриарх Арсений IV Йованович Шакабента. Родители Георгия – Петр и Марица (в девичестве Живкович, из ближнего шумадийского села Маслошева) – жили в бедности, напрягая все силы, чтобы прокормить многочисленное семейство. Кроме Георгия, Петр и Марица родили ещё Марка, Маринка, Йована, Милована, Марию, Милицу и Госпоину. Отец Карагеоргия, Пётр, искусный в пчеловодстве, поставлял мёд туркам и богатым сербам, поэтому семья, из-за постоянного поиска отцом новых медоносных мест, равно как и его неспокойного, гайдуцкого духа, часто меняла место жительства. О храбрости и гайдуцком характере отца Карагеоргия сохранился рассказ, как он убил турка, который хотел его разоружить. О детях, доме, хозяйстве заботилась трудолюбивая и рассудительная Марица. Вследствие своего умения ездить верхом, столь редкого среди патриархальных сербских женщин, а также мужской силы и отваги, она получила прозвище – всадник.

Карагеоргий, способный мальчуган, приноровился работать, причём добросовестно, у богатых турок и сербов в Крагуевацкой, Белградской и Смедеревской нахиях[8]. Осенью 1785 г. он взял в жёны Елену Йованович из села Маслошева. Так как Карагеоргий был из бедняцкой семьи, то богатые родители девушки (по преданию, её отец был обер-кнезом[9]) сначала воспротивились просьбе Карагеоргия отдать ему в жёны свою дочь. Тогда Карагеоргий показал себя решительным и находчивым: девушку, в которую влюбился, похитил у источника и привёл в свой дом, вопреки воле её родителей. Впоследствии качества находчивости, решительности и смелости сербы оценили, выбрав его вождём Первого сербского восстания.