Маргиналы в советском социуме. 1930-е — середина 1950-х годов

Поскольку тыловое ополчение комплектовалось в основном из числа граждан, лишенных избирательных прав, то эволюция государственной политики по отношению к тылоополченцам, развитие соответствующей законодательной базы находились в неразрывной связи с возникновением и эволюцией в советском государстве института «лишенчества», с учетом перспектив утилитарного использования трудового потенциала «лишенцев» призывных возрастов. Почти семилетний период существования в СССР тылового ополчения как гибридной структуры, наделенной признаками и милитаризованной, и производственно-экономической организации, позволяет говорить о том, что данный феномен оказался весьма органичным для сталинской системы, фундаментом которой являлся тип мобилизационных отношений и связей между властью и обществом, менявший свои формы в зависимости от целей и задач, считавшихся приоритетными в конкретные моменты времени. Утилитарное использование труда частей т. о. в невоенное время в интересах обеспечения общеэкономического «скачка», а не только для создания военно-оборонной инфраструктуры, может интерпретироваться следующим образом. Формально гражданские ведомства, получая «на откуп» ресурсы т. о., решали тем самым задачи форсированного наращивания военно-промышленного потенциала. Тылоополченцы оказались оптимальным, хотя и ограниченным, «контингентом» рабочей силы для решения тактических экономических задач в отдельных, как правило, трудодефицитных регионах. Государство в данном случае не делало разницы между использованием мобилизационно-милитаризированного труда для обеспечения устойчивого роста добычи угля на шахтах Кузбасса и для строительства стратегических дорог на Дальнем Востоке.

Минимизация затрат на содержание тылоополченцев и «борьба за самоокупаемость» частей т. о. выступали единственными чисто экономическими по форме основаниями для функционирования последних. На деле здесь доминировали внеэкономические регуляторы «кнута и пряника» в форме угрозы военных судов за дезертирство из частей и процедуры восстановления тылоополченцев в гражданских (избирательных) правах. Досрочное восстановление в правах формально и фактически ничем не отличалось от стимулирования мотивации труда спецпереселенцев и заключенных (условно-досрочное освобождение в последнем случае). Гораздо более глубокой и долговременной по своим последствиям и значению являлась деформация ценностных ориентаций самих тылоополченцев. Адаптация к тяжелым условиям труда и быта, недостаточно развитой социально-культурной инфраструктуре, издевательствам комсостава и работодателей неизбежно влекла за собой формирование конформистского типа сознания и поведения в среде тылоополченцев. Как показывает анализ документов, активизм и «ударничество» выступали не как органичное движение, а более как защитная форма существования в весьма экстремальных условиях жизнедеятельности тылоополченцев. Весомым доказательством тому может служить отсутствие какого-либо группового или индивидуального стремления «осесть» в местах прохождения службы после ее завершения и, тем более, желания остаться служить в данных частях уже на условиях найма. Унификация труда, мотивации к нему и стандартизация поведения — такова цель сталинской системы, вполне реализованной в модели тылового ополчения 1930-х гг.

Глава 2. Религиозные меньшинства

Изучение верующих в контексте темы «Маргиналы в советском обществе» вполне закономерно. Во-первых, верующие входили в состав практически всех социальных групп, которые стали маргинальными в результате внутренней политики советского государства: раскулаченные, «лишенцы», спецпоселенцы и др. Во-вторых, верующие подпадали под дискриминирующие и репрессивные действия властей (включение в качестве целевой группы массовой операции НКВД по приказу № 004 447 от 30 июля 1937 г., высылка на спецпоселение) преимущественно по религиозным основаниям. В-третьих, антирелигиозная политика большевистского режима привела к массовой потере представителями духовенства всех конфессий своего статуса, авторитета, профессионального занятия, сделав их классическими маргиналами.

Процесс маргинализации верующих в СССР — это сложный исторический феномен, поскольку он затронул с разной степенью интенсивности и с разными последствиями значительные массы людей. Известно, что итоги переписи 1937 г. дали советскому режиму шокирующие результаты: около половины населения СССР отнесли себя к той или иной конфессии. Общепризнан факт роста общей религиозности людей в годы Великой Отечественной войны. Следовательно, промежуточный итог борьбы с религией для советской власти и правящей партии мог считаться неудовлетворительным.

Однако успехи атеизации и секуляризации к этому времени были также налицо. Даже по самым оптимальным подсчетам, численность верующих в СССР постоянно сокращалась. Но маргинальность верующих заметно проявлялась не только в постоянном сокращении их численности, но и в социально-демографических изменениях состава общин всех религиозных конфессий. Уже с конца 1930-х гг. настойчиво муссировалось утверждение о значительном, даже подавляющем преобладании среди верующих пожилых людей, а для последующих десятилетий это уже был очевидный факт. Такое положение в целом было характерно для большинства конфессий и объяснялось рядом факторов, в том числе естественным старением, сокращением воспроизводства веры среди молодых из-за почти полного отлучения их от религиозного воспитания.

Практически столь же неоспорим факт того, что большинство верующих (практически во всех исповеданиях) составляли женщины. Иногда их преобладание над мужским составом было кратным. Известно, что женщины почти всегда доминируют в большинстве христианских конфессий, а также что средняя продолжительность их жизни больше, чем мужская. Эти объективные факторы действовали и в советский период. Но справедливо еще одно объяснение превалирования женщин среди верующих: войны и репрессии истребляли в первую очередь мужское население страны.

Нет контраргументов для оспаривания того, что в военный и послевоенный период большинство советских верующих были людьми с низким образованием или не имели его вообще[161]. Это тоже объясняется рядом причин. В ходе революции и Гражданской войны наиболее образованная часть верующих погибла либо эмигрировала. С течением времени ряды верующих естественным образом покидали те, кто получил хорошее образование еще до революции. Многие исповедания не приветствовали советское образование, поскольку оно было насквозь атеистично. Существовала определенная дискриминация в получении высшего образования для верующих, а те из них, кто его получил, подчас были вынуждены скрывать свою религиозность из карьерных соображений.

По социально-профессиональной принадлежности и характеру занятости состав верующих также позволял делать вывод об их маргинальном положении. От 30 до 60 % верующих различных объединений были пенсионерами, домохозяйками, иждивенцами. Занятые на производстве, как правило, выполняли малоквалифицированную и, соответственно, малооплачиваемую работу. Отсюда проистекал низкий достаток и малообеспеченность семей верующих, многие из которых были многодетны. Но среди них также было немало одиноких людей (вдовы, холостяки, разведенные), бытовая устроенность которых также была невысокой даже по меркам того времени.

Таким образом, уже к началу 1940-х гг. для общин были характерны тенденции старения верующих, преобладание среди них лиц с низким образовательным уровнем, значительное превалирование женщин, невысокое статусное положение.

Но проблема маргинальности верующих, на наш взгляд, выходит за рамки традиционно понимаемого в социологии процесса маргинализации как потери отдельными индивидуумами и группами своего привычного, устоявшегося положения в обществе, утраты или понижения социальных статусов, как некое пограничное положение между социальными слоями, стратами и др. Анализируя положение религии, церкви и верующих в советской стране, можно утверждать, что за годы коммунистического правления произошла маргинализация всех названных институтов в самом широком смысле этого слова. Из социально признаваемых, одобряемых и неизменных институций религия, церковь, вера превратились в непризнаваемые, нежелательные и преследуемые. Религиозная вера была вытеснена на «задворки» общественного сознания и методично изгонялась, церкви подверглись разгрому, священнослужители лишались профессии, верующие превращались в изгоев. Открытое признание в вере обрекало людей на непонимание и неприятие со стороны антирелигиозной общественности. В стране были созданы такие условия, при которых религиозная жизнь верующих практически полностью должна была осуществляться в полулегальной или нелегальной форме. Все это превращало верующих в социальных маргиналов.

В данной статье предпринята попытка изучить основные аспекты истории одной из наиболее дискриминируемых групп советского общества — так называемых христианских сект[162] — в советском обществе в 1930–1950-е гг. Территориальные рамки исследования преимущественно ограничиваются Сибирью. Отдельные разделы работы посвящены вопросам численности, правового положения, а также адаптации и выживанию религиозных общин в политической системе сталинизма.

2.1. Нормативно-правовое регулирование 1920–1950-х гг

Основу антирелигиозной политики советского государства составляло так называемое советское законодательство о религиозных культах, которое, легитимируя преследования верующих и ограничивая их права и свободы, обеспечивало, таким образом, их маргинализацию. Не будет преувеличением утверждать, что наиболее разработанным в законодательном отношении в 1920–1930-е гг. был сегмент церковно-государственных отношений, связанный с прохождением «сектантами» военной службы. Декретом СНК РСФСР «Об освобождении от военной повинности по религиозным убеждениям» от 4 января 1919 г. в Советской России вводилась альтернативная гражданская служба, которая распространялась преимущественно на меннонитов, баптистов, евангельских христиан, адвентистов, молокан, духоборов и толстовцев. Военная служба решением суда заменялась им санитарной службой преимущественно в «заразных госпиталях» или иной общеполезной работой по выбору самого призывника. Принятие декрета стало возможным благодаря иллюзорным представлениям В. И. Ленина и В. Д. Бонч-Бруевича о сектантстве как носителе идей социального и экономического равенства, наиболее склонных к восприятию и усвоению коммунистических идей. Постановление Президиума ВЦИК от 16 сентября 1921 г. «О пересмотре дел лиц, осужденных по религиозным мотивам» расширяло сферу применения труда пацифистов, допуская их использование на сельскохозяйственных работах и работах по специальности. К концу 1922 г. порядок освобождения от военной службы регулировался также циркулярами Наркомата юстиции (НКЮ) РСФСР от 5 июля 1919 г. «О применении декрета об освобождении от военной службы по религиозным убеждениям» и «Об уклонении от воинской повинности по так называемым „религиозным убеждениям“» от 4 августа 1920 г., а также Декретом СНК РСФСР от 14 декабря 1920 г. «Об освобождении от воинской повинности по религиозным убеждениям», существенно ограничивавшими сферу действия Декрета от 4 января 1919 г. Во время Гражданской войны не сложилось единой практики использования труда пацифистов, оно было спорадическим и зависело от инициативы местных властей. Для меннонитов Сибири первым правовым актом местных властей, регулирующим вопросы альтернативной гражданской службы, стало постановление Сибревкома от 20 апреля 1920 г., в соответствии с которым служба в армии заменялась для них направлением в местные комиссии по трудовой повинности для выполнения работ, не имеющих связи с военными действиями[163].

В соответствии с циркуляром НКЮ РСФСР № 237 от 5 ноября 1923 г. «О порядке разбора дел об освобождении от военной службы по религиозным убеждениям» право на освобождение от военной службы сохранили члены только тех конфессий, в чьем вероучении отказ от службы был до 1917 г. официально признан в качестве обязательного догмата, — духоборы, меннониты, молокане и члены русской мистической секты «нетовцев». Члены других церквей могли быть освобождены только при условии, что сам заявитель или его семья пострадали до 1917 г. за отказ от военной службы. В результате к 1924 г. от военной службы были освобождены только около 700 чел.

В 1925 г. в ходе проведения военной реформы положение об освобождении от воинской обязанности по религиозным убеждениям было включено в Закон об обязательной военной службе, которым де-юре была подтверждена практика, введенная инструкцией НКЮ от 5 ноября 1923 г. Освобожденные от службы обязывались принимать участие в «общеполезных работах», в том числе в борьбе с эпидемиями, эпизоотиями, лесными пожарами, выполнять земляные работы. Организация работ возлагалась на НКВД союзных республик и их местные органы. В военное время пацифисты должны были направляться в особые команды по обслуживанию тыла и фронта. Если в мирное время пацифисты не привлекались на работы, то они облагались местными исполнительными комитетами особым налогом в пользу военных инвалидов. Поскольку государство, не имея средств для организации труда «религиозников», было вынуждено отказаться от привлечения их к общественно-полезным работам, уплата специального военного налога выступала до конца 1920-х гг. в качестве эрзаца альтернативной гражданской службы.

Впервые массовый призыв лиц, освобожденных от военной службы по религиозным убеждениям, для прохождения службы в трудовых частях был осуществлен в 1927 г. на Украине. В 1929–1930 гг. в соответствии с приказами НКВД № 108 от 31 мая 1929 г. и № 108 от 12 марта 1930 г. «Об использовании труда граждан, освобожденных от воинской службы по религиозным убеждениям», основной формой прохождения альтернативной службы стало отбытие трудовой повинности на терпентинных промыслах государственного треста «Лесохим»[164]. Местные власти могли также сами решать вопросы прохождения службы «религиозников». Проживавшие на территории Омского округа лица, освобожденные начиная с 1924 г. от военной службы по религиозным убеждениям, обязывались в течение пяти лет с перерывами отбывать земледельческие работы в совхозах округа. В декабре 1929 г. на лесозаготовки, организованные Омским исправительным трудовым домом на территории Пологрудовской дачи Тарского лесничества, было привлечено более 200 верующих пацифистов. В 1932 г. постановлением СНК СССР № 336 от 15 марта 1932 г. привлечение граждан, освобожденных от военной службы по религиозным убеждениям, к работам, заменяющим эту службу, возлагалось на Наркомат труда (НКТ) СССР. Для прохождения службы в мирное время граждан призывали в особые трудовые части НКТ СССР, исполняющие работу «оборонно-стратегического назначения по линии НКПС, ЦУДОТРАНСа и промышленности СССР». План их использования подлежал согласованию с Наркоматом по военным и морским делам (НКВМ). Лица, отказавшиеся от своих пацифистских убеждений, могли быть перечислены в РККА только в результате особого ходатайства начполитсостава трудовых частей. Срок службы составлял два года. Осенью 1933 г. особые трудовые части были ликвидированы, и лица, проходившие в них службу, были в составе отдельных взводов включены в части тылового ополчения. Ликвидация альтернативной гражданской службы произошла в результате невключения положения об освобождении от воинской повинности по религиозным убеждениям в закон СССР «О всеобщей воинской повинности» от 1 сентября 1939 г.[165]

Наиболее важным решением партийного руководства второй половины 1920-х гг., определившим государственную политику в отношении евангельских церквей на продолжительное время, стало постановление ЦК ВКП(б) «О сектантстве» от 7 апреля 1927 г. Последнее существенно ограничило поле деятельности церквей и акцентировало внимание партийных и государственных органов на сектах как на одних из главных противников советского строя[166]. Сектанты обвинялись в противопоставлении своих организаций партийным и советским органам, отвлечении «известной части отсталых слоев трудящихся от непосредственного участия в социалистическом строительстве». ЦК ВКП(б) потребовал в их отношении более жесткого проведения в жизнь Декрета об отделении церкви от государства, прекратить оказывать им режим благоприятствования, ограничить район деятельности проповедников, запретить организацию культурных религиозных организаций, регистрировать только те из вновь образующихся общин, в уставе которых зафиксировано признание всех государственных повинностей, в том числе и военной службы, и т. д. В соответствии с заведенным порядком, постановление ЦК РКП(б) от 7 апреля 1927 г. было продублировано постановлением президиума ВЦИК за подписью М. И. Калинина от 22 августа 1927 г.

Первым значимым документом руководства партии, обозначившим основные линии государственной политики в отношении религиозных организаций, в том числе сектантских, в условиях начинающейся коллективизации, стало постановление ЦК ВКП(б) «О мерах усиления антирелигиозной работы» от 24 января 1929 г., подготовленное комиссией в составе Е. М. Ярославского, Л. М. Кагановича, Н. К. Крупской и П. Г. Смидовича. В преамбуле документа констатировалось, что религиозные организации, в первую очередь сектантские, активно используют трудности социалистического строительства, мобилизуя реакционные и малосознательные элементы в свои ряды, и выражалось опасение, что пришедшая в город деревня и в религиозном отношении привнесет свое влияние. В частности, в постановлении говорится о «местами массовом вовлечение рабочих в сектантские организации», о создании «христомольских» евангелических и баптистских кружков, братств и «сестричеств» и т. д.[167] Религиозные организации, по мнению Политбюро, не встречали нужного отпора на местах со стороны Союза воинствующих безбожников и местных органов власти. Около половины парткомов на местах по состоянию на январь — июнь 1928 г. совершенно не обсуждали вопросов антирелигиозной пропаганды, недооценивая такие явления, как «политические выступления сектантов, […] широкое развитие хозяйственной и организационной деятельности сектантских общин (развитие сектантских кооперативов, сектантских касс взаимопомощи при них, работы по призрению, благотворительности и проч.)»[168].

Формально осудив администрирование, постановление фактически давало зеленый свет административным мерам органов власти в деле борьбы с религией. В частности, в документе утверждалось: «С другой стороны, наблюдается часто другого рода неправильный подход. Считается недопустимым какое бы то ни было применение административных мер к сектантским или религиозным обществам. Этим пользуются главари сект, развертывая сплошь и рядом под флагом религиозной пропаганды пропаганду антисоветскую, призывая к неисполнению советских законов и распоряжений советской власти. Такая деятельность, конечно, не может быть терпима». Применение административных мер должно было сопровождаться пропагандой, что данные меры «принимаются против антисоветской, а не религиозной деятельности». НКВД и ОГПУ приказывалось не допускать никоим образом нарушения советского законодательства религиозными обществами, имея в виду, что «религиозные организации […] являются единственной легально действующей контрреволюционной организацией, имеющей влияние на массы»[169].

Свое завершение создание законодательной базы, направленной на максимальное ограничение роли и влияния религии на духовную жизнь народа, нашло в документах конца 1920-х гг.: постановлении СНК и ЦИК СССР от 8 апреля 1929 г. «О религиозных объединениях», инструкции НКВД от 1 октября 1929 г. № 328 «О правах религиозных объединений» и инструкции Постоянной комиссии по вопросам культов при Президиуме ВЦИК от 16 января 1931 г. «О порядке проведения в жизнь законодательства о культах»[170].

В ходе коллективизации секты были выделены в отдельную группу в составе «кулачества», подлежавшую репрессиям. В постановлении ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации», утвержденном Политбюро ЦК ВКП(б) 30 января 1930 г., в разделе «Особые постановления» было принято решение «срочно пересмотреть законодательство о религиозных объединениях в духе полного исключения какой бы то ни было возможности превращения руководящих органов этих объединений (церковные советы, сектантские общины и пр.) в опорные пункты лишенчества и вообще антисоветских элементов. Поручить Оргбюро ЦК дать директиву по вопросу о закрытии церквей, молитвенных домов сектантов и проч. и о борьбе с религиозным и сектантским движением, в целях устранения тормозов в госаппарате, мешающих проведению в жизнь принятых подавляющей массой крестьянства решений о закрытии церквей, молитвенных домов сектантов и т. п.»[171].

В соответствии с приказом ОГПУ № 44/21 от 2 февраля 1930 г. «О ликвидации кулачества как класса», кулаки — «активные члены церковных советов, всякого рода религиозных, сектантских общин и групп, активно проявляющие себя», должны были быть ликвидированы в составе «первой» категории «кулачества» как «контрреволюционный кулацкий актив». Имущество их подлежало конфискации, семьи — выселению. Особо вычленялись сектанты и в составе «второй» категории «кулачества», подлежавшей массовому выселению вместе с семьями в «отдаленные северные районы СССР»[172]. 11 февраля 1930 г., в развитие постановления ЦК ВКП(б) от 30 января 1930 г., было принято постановление ЦИК и СНК СССР «О борьбе с контрреволюционными органами в руководящих органах религиозных организаций», которое требовало «немедленно поручить органам, производящим регистрацию религиозных объединений, пересмотреть состав руководящих органов этих объединений в целях исключения из них […] кулаков, лишенцев и иных враждебных советской власти лиц»[173].

В идеологическом плане репрессии сопровождались кампанией в прессе по формированию образа врага народа — сектанта[174]. В Сибири были репрессированы сотни рядовых верующих, проповедников и пресвитеров, в том числе председатель Сибирского союза Федеративного союза баптистов СССР и пресвитер Новосибирской общины А. С. Ананьин и секретарь Сибирского союза Ф. П. Куксенко, закрыты десятки молитвенных домов. В 1935 г. была полностью прекращена деятельность Федеративного союза баптистов СССР, а деятельность формально продолжавшего существовать Союза евангельских христиан была парализована и находилась под контролем органов госбезопасности.

После удара, нанесенного религиозным организациям в период коллективизации, партийно-советское руководство на местах перестало рассматривать борьбу с религией в качестве одной из приоритетных задач. Одним из немногих решений партии, в которых затрагивалась тема борьбы с «сектантством», стало постановление ЦК ВКП(б) «О состоянии партийной работы в Кинешмской городской парторганизации», опубликованное в «Правде» 10 октября 1934 г. В частности, в постановлении говорилось, что в г. Кинешма Ивановской области «в результате ослабления […] большевистской бдительности […] отдельные сектантские религиозные проповедники получили возможность проникнуть в отсталые слои рабочих». Ивановскому обкому ВКП(б) поручалось улучшить постановку антирелигиозной работы.

Фатальным обстоятельством для верующих стало их появление в качестве целевой группы массовых операций в директивных документах НКВД СССР 1937 г. Уже 27 марта 1937 г., по итогам февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б), последовал циркуляр НКВД СССР об усилении агентурно-оперативной работы по «церковникам и сектантам». В полном соответствии с духом только что окончившегося пленума в преамбуле документа утверждалось, что «церковники и сектанты» активизировались в связи с принятием новой Конституции и ведут подготовку к выборам в советы, «ставя своей задачей проникновение в низовые советские органы». Органам НКВД предписывались меры, направленные на «выявление и быстрый разгром организующих очагов нелегальной работы церковников и сектантов», в первую очередь — на внесение раскола в церковные общины, ослабление материальной базы церкви, затруднение участия в выборах и т. д.[175]

Конкретное выделение «сектантов» в одну из групп населения, подлежащую уничтожению согласно оперативному приказу НКВД СССР от 30 июля 1937 г., стало стигмой для верующих[176]. Как отметили Н. Охотин и А. Рогинский, особенностью эпохи массовых операций была в первую очередь принадлежность к определенной категории населения, в отношении которой «было принято репрессивное решение»[177].

Еще одной специальной директивой о борьбе с «церковниками и сектантами» руководство НКВД СССР оперативно отреагировало на октябрьский 1937 г. Пленум ЦК ВКП(б)[178]. В частности, документ требовал от мест «в ближайшие дни обеспечить оперативный разгром церковного и сектантского контрреволюционного актива, подвергнув аресту всех участников шпионских, повстанческих и террористических формирований, в том числе пытающихся вести подрывную работу в связи с выборами [в Верховный Совет СССР]»[179]. Повторное специальное акцентирование местных управлений НКВД на «разгроме» верующих наглядно свидетельствует о важности, которую Центр придавал данной акции.

Определенное изменение политики сталинского руководства в годы Великой Отечественной войны нашло свое выражение и в некоторой прагматической «либерализации» правового статуса религиозных организаций. В 1943–1946 гг. СНК (Совет министров) СССР издал ряд постановлений и распоряжений по вопросам как Русской православной церкви (РПЦ), так и других конфессий, деятельность которых определенным образом легализировалась и легитимировалась. В эти же годы государство создало два специальных органа, призванных осуществлять контакты между государством и разрешенными к существованию религиозными объединениями. Ими стали Совет по делам Русской православной церкви и Совет по делам религиозных культов[180], взявшие на себя основные функции контроля над религиозными организациями, надзора за соблюдением законодательства о религиозных культах, регистратора и разработчика постановлений, указов и распоряжений относительно «религиозного вопроса». Эти институты и их уполномоченные по республикам, краям и областям осуществляли тотальный контроль над деятельностью религиозных организаций, духовенством и верующими-активистами, мелочную регламентацию всех сторон жизнедеятельности религиозных обществ, бесцеремонно вмешивались в их внутреннюю жизнь[181]. Достаточно сказать, что в недрах советов разрабатывались, а затем навязывались руководящим органам церквей положения об их управлении и т. п.

Порядок получения и открытия молитвенного здания религиозной организации детально регулировался специальными постановлениями СНК СССР от 28 ноября 1943 г. «О порядке открытия церквей» и от 19 ноября 1944 г. «О порядке открытия молитвенных зданий религиозных культов»[182]. Их появление было обусловлено принятым тогда курсом государства на открытие некоторого количества церквей РПЦ и других конфессий, определенного расширения возможностей их деятельности. Именно этим объяснялись незначительное облегчение и ускорение процедуры оформления всех документов на получение культового здания. Действительно, как свидетельствуют факты, в 1944–1946 гг. решения об открытии отдельных церквей принимались довольно быстро. Позже, когда, по мнению властей, была возобновлена деятельность достаточного количества приходов, получить такое разрешение стало вновь крайне затруднительным, и многочисленные просьбы верующих иметь церковь или молитвенный дом оставались без положительного ответа. Так, с 1943 по 1948 г. по всей Западной Сибири было разрешено открытие всего 56 храмов РПЦ, около 20 молитвенных домов евангельских христиан-баптистов, четырех мечетей, двух церквей старообрядцев белокриницкого согласия, двух синагог. После 1948 г. в регионе вообще не было открыто ни одного нового культового здания[183].

Имущественно-финансовая сторона деятельности религиозных организаций регулировалась рядом специальных правительственных решений. Постановлением СНК СССР от 22 августа 1945 г. епархиям, приходам, монастырям предоставлялось ограниченное право юридического лица на приобретение некоторого имущества: транспорта, домов, дач и т. д. Разрешались производство церковной утвари, предметов религиозного культа и продажа произведенного. Местным властям данное постановление рекомендовало не препятствовать церковным общинам производить колокольный звон, используя имевшиеся колокола, и не возражать против их приобретения. Более того, советовалось по возможности снабжать приходы строительными материалами[184]. Составители данного документа, видимо, осознавали, что за 1920–1930-е гг. церкви были изрядно разграблены, разрушены, запущены и, давая некоторым из них возможность возродиться, пошли на такое послабление.

21 января 1946 г. СНК СССР принял последнее в ряду «либеральных» постановление по религиозному вопросу. Этим постановлением запрещалось закрывать без специального разрешения советов по делам РПЦ и религиозных культов молитвенные здания (костелы, кирхи, синагоги, молитвенные дома), находившиеся в пользовании религиозных обществ. Также без аналогичного разрешения запрещалось переоборудование бездействовавших храмов, а их разбор и слом рассматривался как крайний случай и мог осуществляться только при наличии соответствующего технического акта. Местным органам власти также было предложено находить возможность и выделять религиозным обществам хоть какой-то материал для проведения ремонта культовых помещений. Пункт 6 данного постановления предписывал не препятствовать колокольному звону, призывам муэдзинов с крыш или минаретов мечетей. Органам религиозных обществ предоставлялось ограниченное право юридического лица, разрешалось иметь счета в Госбанке[185].

Таким образом, группа постановлений 1940-х гг. в определенной мере противоречила Декрету 1918 г. и постановлению 1929 г., особенно в части наделения религиозных организаций правом юридического лица (пусть и ограниченным). Содержание этого права заключалось в следующем. В распоряжении религиозного общества находились два вида собственности. Первая (государственная) включала церковное здание, имущество — то, что государство давало общине в бессрочную и бесплатную аренду в соответствии с заключенным договором между учредительной «двадцаткой» и местным исполнительным органом власти. Второй вид собственности возник на основе постановления СНК СССР от 22 августа 1945 г.[186] Однако, разрешив приобретать и пользоваться приобретенным имуществом, власти отказали объединениям верующих в третьей составляющей права на собственность — праве распоряжаться им. В итоге получалось, что у религиозных общин ничего собственного не было, даже того, что приобреталось ими за свой счет. Таким образом, постановление 1945 г. было с «двойным дном»: когда по той или иной причине ликвидировалось религиозное общество, приобретенное им на собственные средства имущество переходило в пользу государства[187].

Следует подчеркнуть, что финансово-налоговое бремя было тем рычагом, который власти традиционно успешно использовали для борьбы с зарегистрированными конфессиями. Так, переданные в «бесплатную и бессрочную аренду» молитвенные помещения облагались максимально высоким налогом на строение и земельный участок. Доходы монастырей с принадлежавших им сельхозугодий, а также доходы свечных производств облагались налогом в соответствии со ст. 19 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 30 апреля 1943 г. «О подоходном налоге с населения», составлявшим до 81 % от всех реальных поступлений[188]. Объяснялось это тем, что в том, что лояльное и законопослушное поведение зарегистрированных объединений почти не давало властям поводов обвинять их в нарушении законодательства, в отличие от незарегистрированных групп, чья деятельность априорно могла рассматриваться как незаконная. Тем не менее выход находили. Основания для наказания зарегистрированных групп органы власти искали прежде всего в сфере их материально-финансовой деятельности.

Как уже отмечалось, в соответствии с имевшимися тогда законами, в случае исчезновения общества верующих (самороспуск, снятие с регистрации и т. д.) все принадлежавшее ему имущество переходило в ведение государства. Для этого существовала специальная инструкция, которая предусматривала порядок распределения культового имущества при ликвидации религиозного объединения. В частности, все предметы из платины, серебра, парчи, драгоценные камни зачислялись в Госфонд, предметы исторической, художественной, музейной ценности передавались в музеи, предметы обихода (колокола, люстры, ковры, мебель, средства транспорта и т. п.) зачислялись в Госфонд и передавались в распоряжение местного финотдела; то же происходило с другим имуществом (ладан, вино, масло, свечи, воск, дрова, уголь) и деньгами. Исключение составляли предметы чисто религиозного культа (иконы, благочиния, хоругви, покрывала и т. п.). Они могли быть переданы другому действовавшему объединению той же конфессии[189].

Помимо установленных имущественных и финансовых прав религиозных объединений законодательно регулировалась и финансовая сторона деятельности священнослужителей. Существовало специальное постановление Совета министров СССР от 3 декабря 1946 г. «О порядке обложения налогами служителей религиозных культов», в соответствии с которым священнослужители попадали под действие ст. 19 Указа Президиума Верховного Совета СССР 1943 г. «О подоходном налоге с населения» и облагались налогом на одинаковых условиях с лицами, работавшими не по найму. Они должны были платить по доходам от совершенных религиозных обрядов; полученных от епархии; поступивших от верующих; от строений и сельхозугодий. Двойное налогообложение вводилось для тех из них, кто занимался преподавательской деятельностью, работал в органах церковного управления, причем и с этих заработков они облагались налогом по ст. 19. В сельской местности священнослужителей привлекали к самообложению согласно постановлению ЦИК и СНК СССР от 11 сентября 1937 г. «О самообложении сельского населения». Размер его составлял 150 руб.[190] Налоги платили не только профессиональное духовенство, но и религиозные активисты — члены исполнительных органов, регенты, органисты, певчие, а также обслуживающий персонал церкви. Все они обязывались заполнять декларацию о доходах.

Над соблюдением данного закона власти устанавливали особенно тщательный контроль. Злоупотреблений со стороны финансовых налоговых служб было много, жалобы в адрес уполномоченных совета и другие властные структуры шли потоком. Духовенство указывало в них, что налоговое бремя, во-первых, очень часто налагалось произвольно, а во-вторых, было столь высоко, что ставился вопрос об элементарном выживании. Достаточно сказать, что налог следовало платить даже с пенсий и лечебных пособий[191]. Чтобы иметь какие-либо средства к существованию, священнослужители иногда шли на занижение показателей по религиозной обрядности. Изобличение же в этом, в свою очередь, всегда являлось основанием объявить служителя культа нарушителем законов, хитрецом, лгуном и даже вором. В 1946 г. Министерство финансов в записке в Совет по делам РПЦ признало, что финансовые органы нередко допускали неправильный учет и определение размеров доходов служителей церкви, в т. ч. определяли налог по наиболее доходным месяцам, включали в личные доходы священников доходы всей церкви и т. д.[192]

Вообще, вольное отношение к узаконенным регламентациям жизнедеятельности религиозных организаций, духовенства и верующих было характерной чертой советской общественно-политической системы и ее властно-административных субъектов. В рассматриваемые годы в этом отношении можно обнаружить огромное количество примеров произвола и беззакония в действиях представителей властей разных уровней, больших и малых начальников[193]. Ни о каком соблюдении принципов свободы совести не могло быть речи, поскольку, формально предоставив человеку право исповедовать любую религию, государство фактически разнообразно и показательно наказывало его за такой выбор. Так, нередко имели место случаи преследования за веру по месту работы верующего и даже запрет на профессию в связи с ней. Человека могли уволить с производства, когда обнаруживалась его принадлежность к религиозной группе, лишить премии, понизить в должности и т. д. Советские люди понимали, что быть верующим — это не только испытывать ограничения в карьере, получении образования, но и подвергать себя иным вероятным преследованиям, административным и уголовным.

В заключение следует отметить еще одну сторону правового регулирования религии в СССР: широко практиковавшиеся преследования верующих не только по собственно «советскому законодательству о религиозных культах», но также в результате определения религиозной активности как сугубо светской деятельности, которая якобы подпадала под уголовные законы или нормы административного права. Преследовались такие виды деятельности, как организация петиций, собраний, отказ участвовать в государственных церемониях, брать в руки оружие, обучение детей (даже собственных) религии, благотворительность и даже попытки провести ремонт молитвенных помещений, придать им «благолепие». Верующих, критиковавших советское законодательство о культах и практику его применения, наказывали за «антисоветскую пропаганду», «распространение заведомо ложных сведений, порочивших советскую государственную и общественную систему». Организация религиозного собрания на открытом воздухе квалифицировалась как нарушение общественного порядка, руководителей религиозных обществ привлекали к ответственности за «тунеядство» и «паразитический образ жизни» и т. д.

Анализ правового положения религиозных меньшинств в СССР показывает, что советское государство, полностью перечеркнув принципы свободы совести и отделения церкви от государства, создало законодательство о религиозных культах, ограничительно-запретительное по своей направленности и сути. Оно закрепило исключительное право государства в сфере прав верующих и свободы совести на осуществление легитимного насилия, придав последнему квазиправовую форму.

2.2. Численность в 1920–1950-е гг

Одной из первопричин повышенного внимания к сектам со стороны партийно-советского руководства на всем протяжении советской эпохи стало динамичное развитие церквей баптистского толка в 1920-е гг. Отсутствие достоверной статистики, равно как и заявления ряда влиятельных деятелей партии, породили в эти годы миф об огромном количестве сектантов. В определенной степени складыванию мифа способствовали явно завышенные цифры, озвученные руководством ряда конфессий. Так, в 1922 г. лидер евангельских христиан И. С. Проханов объявил, что Всероссийский союз евангельских христиан (ВСЕХ) насчитывает 2 млн членов и последователей. В сентябре 1924 г. 2-м Всероссийским Съездом духовных христиан-молокан число членов конфессии также было определено в 2 млн чел. Активный представитель идеи о сотрудничестве «сектантов» с большевиками в деле коммунистического строительства толстовец И. М. Трегубов неоднократно озвучивал цифру в 25–30 млн чел., известный знаток сектантства В. Д. Бонч-Бруевич оценивал численность сектантов в 35 млн чел. (10 млн — протестантские конфессии, 25 млн — старообрядцы). Формулируя на XIII съезде РКП(б) тактику партии по отношению к сектантству, Г. Е. Зиновьев также оперировал десятимиллионной цифрой стихийных «коммунистов-сектантов».

Руководители тайной полиции, по роду деятельности занимавшиеся борьбой с религиозными организациями, более реально оценивали численность сектантства. В 1924 г. глава Секретного отдела (СО) ОГПУ Т. Д. Дерибас назвал в числе объектов «работы» отдела «многочисленные сектантские общины с миллионным составом» и «антимилитаристов военного времени». Всего, по мнению Т. Д. Дерибаса, под постоянным наблюдением должно было находиться более 2 млн политических противников режима[194]. В докладе СО ОГПУ от 27 мая 1924 г. «Баптисты и евангелисты» последние были определены как самая большая сектантская группировка в СССР численностью в 2,5–3 млн чел.[195] Спустя 2,5 года, информируя Оргбюро ЦК ВКП(б) о деятельности «сектантства», начальник 6-го отделения СО ОГПУ Е. А. Тучков оценил динамику роста евангельских верующих с 300 тыс. в 1917 г. до 3 млн в середине 1920-х гг., указав на безусловную опасность для советской власти со стороны «мистических сектантов» (баптистов, евангельских христиан, адвентистов, молокан и духоборов) по сравнению со старообрядцами[196]. Аналогичные цифры роста баптистов и родственных им конфессий — с 0,5 млн до 2,5 млн чел. — привел председатель Антирелигиозной комиссии при ЦК ВКП(б) Е. М. Ярославский, выступая 10 декабря 1928 г. на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б)[197]. В 1929 г. на II съезде Союза воинствующих безбожников СССР другой известный антирелигиозный деятель и специалист по сектантству, Ф. М. Путинцев, оценил общее количество «сектантов»-протестантов в 1 млн чел. и подверг резкой критике В. Д. Бонч-Бруевича за недостоверную статистику в отношении евангельских церквей. Цифру в 35 млн сектантов Ф. М. Путинцев справедливо назвал выдуманной и заявил, что подобные цифры ведут к панике среди партийных и советских работников. «Баптисты, евангелисты и адвентисты — это секты боевые, которые опасны для нас, которые имеют тенденцию к росту, у них применяются новые методы обработки молодежи. Значит, о них надо говорить, но не разводить паники», — призывал Ф. М. Путинцев[198].

В действительности общая численность членов всех неопротестантских[199] конфессий была в 1920-е гг. едва ли выше 2 млн чел.[200], при этом данная цифра, очевидно, включала в себя не только действительных, но и потенциальных членов общин, готовившихся принять крещение. При этом совокупная численность евангельских христиан и баптистов, по оценкам руководства обоих союзов, едва ли превышала к концу 1920-х гг. миллион человек.

Относительно достоверные сведения о численности евангельских христиан в СССР в 1930-е гг. появляются только в ходе январской переписи 1937 г. Как известно, вопрос № 5 «Религия» был внесен в опросник переписи в конце 1936 г. по инициативе И. В. Сталина, респондентов опрашивали по этому вопросу начиная с 16 лет. О своей принадлежности к тому или иному вероисповеданию заявили 55,3 млн чел. (56,7 % населения старше 16 лет)[201], среди молодежи в возрасте 20–29 лет таких оказалось около половины, а именно 37,5 % среди мужчин и 52,2 % — среди женщин. Из общего количества верующих 392 393 чел. (0,7 %) заявили о своей принадлежности к христианским сектам[202].

Интерпретируя вышеприведенные результаты переписи, можно сослаться на исследование Г. Фриза, который пришел к выводу о том, что они «не могут быть использованы безоговорочно ни в целях преувеличения, ни в целях недооценки уровня общественного благочестия»[203]. С одной стороны, известны факты, когда активисты церковных общин использовали перепись для того, чтобы побудить своих близких и знакомых, тех, кто колебался или был атеистом, заявить о себе в качестве верующих, рассчитывая таким образом оказать воздействие на власть в вопросах регистрации общин и предоставления религиозных свобод. С другой стороны, перепись действительно побудила многих к скрытности, поскольку верующие воспринимали эту попытку властей как акцию, направленную на выявление всех верующих, вслед за которой последуют репрессии в их отношении. Без сомнения, сыграли свою роль и апокалиптические страхи, сопровождавшие со стороны сектантов практически каждую перепись в России[204].

В. Б. Жиромская утверждает, что, как правило, именно сектанты отказывались как-либо отвечать на вопрос о религии, мотивируя отказ тем, что они ответственны только перед Богом. Так, она приводит факт отказа участвовать в переписи 200 евангельских христиан[205]. Поэтому с некоторым основанием все же можно предположить, что часть из тех 900 тыс. опрошенных, которые отказались отвечать на вопрос о принадлежности к той или иной конфессии, принадлежала евангельским верующим.

В качестве еще одного источника можно привести данные, которыми оперировал на февральско-мартовском 1937 г. Пленуме ЦК ВКП(б) Е. М. Ярославский. Он заявил, что на тот момент в СССР существовало около 39 тыс. зарегистрированных общин и групп, объединявших около миллиона только «религиозного актива», а также несколько тысяч «сектантских организаций, не зарегистрированных, подпольных, тайных»[206]. Последние, по мнению Е. М. Ярославского, были особенно опасны, так как «они собирают в этом религиозном подполье самых оголтелых людей, устраивают антисоветские организации»[207].

Вышеприведенные данные, равно как и суммарные цифры «церковников и сектантов», репрессированных в 1937–1938 гг.[208], в лучшем случае дают представление о масштабе явления, о порядке цифр. В целом же вопрос о количестве членов христианских сект в СССР в 1930-е гг. остается открытым. Такая лакуна не в последнюю очередь объясняется провалом в антирелигиозной деятельности в 1930-е гг., следствием которого стало отсутствие достоверных источников в государственных архивохранилищах, а также закрытым для исследователей доступом к материалам внутреннего делопроизводства ОГПУ — НКВД.

Западная Сибирь исторически была одним из основных мест деятельности евангельских церквей в России. На протяжении 1920-х гг. в регионе действовали отделы всероссийских союзов баптистов, евангельских христиан и адвентистов, а также два отделения Всероссийского меннонитского сельскохозяйственного общества. В начале 1920-х гг. советско-партийное руководство Сибири следовало общероссийской тенденции, оперируя завышенными цифрами численности евангельских верующих. Выступая 24 сентября 1920 г. на заседании Омского губбюро РКП(б) по вопросу о баптистах, председатель Омской губчека П. В. Гузаков заявил, что в Сибири насчитывается до 75 тыс. баптистов[209]. Еще дальше пошло руководство Сиббюро ЦК РКСМ, оценив численность «евангелистов-баптистов» в Сибири в 500 тыс. чел.[210] Даже летом 1923 г., когда органы тайной полиции собрали достаточно подробные сведения о евангельских верующих и стало ясно, что численность членов зарегистрированных общин в лучшем случае составляет около 20 тыс. чел., полномочный представитель ГПУ по Сибири И. П. Павлуновский писал председателю Сибревкома М. М. Лашевичу о том, что «сектантские объединения […] представляют силу, численно большую и крепче внутри спаянную, чем наши комячейки и сель[ские] волсоветы»[211].

Вплоть до начала коллективизации власти Сибири получали достоверную информацию о численности евангельских верующих и оперировали совокупной цифрой в 25–30 тыс. чел. Численность верующих других христианских сект была крайне незначительной[212]. Для периода 1930-х гг. какая-либо достоверная статистика о численности евангельских верующих в Сибири отсутствует. Материалы переписи 1937 г., которые могли бы дать ответ на этот вопрос, к сожалению, на уровне регионов не сохранились. Некоторое представление о численности «сектантов» в крае в год, предшествовавший «Большому террору», может дать постановление бюро Западно-Сибирского крайкома ВКП(б) «Об антирелигиозной работе в крае» от 21 июня 1936 г., а также материалы, использованные при его подготовке. Несмотря на то, что, по заверениям краевого совета Союза воинствующих безбожников (СВБ), «сектантские организации» Сибири находились «в полосе распада», по чекистским данным, летом 1936 г. в крае насчитывалось около 340 сектантских общин различных толков, «а включая мелкие группы и одиночек — до 930 активно действующих точек сектантских религиозных организаций»[213]. Косвенно эти цифры подтверждают собранные нами данные о количестве верующих, репрессированных в Сибири в 1937–1938 гг.[214]

Численность евангельских верующих в Сибири в 1940–1950-е гг. оценить весьма трудно. Количество зарегистрированных властями общин в разы было меньшим, чем численность нелегальных[215]. Очевидно, совокупная численность общин баптистского толка снова достигла в регионе нескольких десятков тысяч человек. Более достоверные статистические и демографические данные имеются о двух новых религиозных организациях, появившихся в Сибири в результате высылки на спецпоселение. В 1944 г., а также в 1949 и 1951 гг. в Сибирь были высланы истинно-православные христиане (ИПХ) и Свидетели Иеговы.

Местами наибольшего распространения ИПХ — ИПЦ в 1920–1930-е гг. были центральные районы страны — Тамбовская, Рязанская, Орловская, Воронежская области, где они неоднократно подвергались разгрому по обвинению в промонархической, антисоветской деятельности[216]. Основная организованная депортация верующих-ИПХ из 87 населенных пунктов европейской части страны на восток была в экстренном порядке осуществлена в 1944 г. 7 июля 1944 г. Л. П. Берия в письме И. В. Сталину предложил осуществить эту акцию, отмечая, что на территории Воронежской, Орловской, Рязанской областей было выявлено несколько организаций истинно-православных христиан, но арест активистов не оказал должного воздействия на других членов секты, поэтому он счел нужным и целесообразным произвести массовое выселение этих людей в Омскую, Новосибирскую области и Алтайский край[217]. А уже через неделю это намерение было осуществлено. По замечанию М. В. Шкаровского, это был, вероятно, единственный пример массовой депортации русского населения в тот период.

В соответствии с директивами НКВД СССР от 14 июля 1944 г., высылка из указанных областей осуществлялась 15 июля этого же года. Всего, согласно докладной записке Л. П. Берии И. В. Сталину, переселению подлежали 416 хозяйств (1323 чел.) из десяти районов Рязанской обл., 99 хозяйств (274 чел.) из пяти районов Воронежской обл. и 22 хозяйства (76 чел.) из двух районов Орловской обл. Таким образом, депортация затронула 537 хозяйств и 1673 чел.[218] По данным В. Н. Земскова, на поселение поступили 1502 члена церкви ИПХ[219]. По другим данным (справка МГБ СССР от 6 ноября 1952 г.), было выслано 1460 чел.[220] В Сибири местом расселения ИПХ — ИПЦ стали Красноярский край, Тюменская и Томская области, т. е. еще более сложные для проживания местности, чем намечавшиеся в письме Л. П. Берии[221].

Первый период пребывания членов общин ИПХ на спецпоселении оказался наиболее тяжелым. Согласно опубликованным В. Н. Земсковым данным о наличии и движении спецпереселенцев и ссыльнопоселенцев с 1 января по 1 апреля 1945 г., из 1405 истинно-православных христиан, числившихся на начало года, к апрелю осталось 1365 чел. Убыль дали умершие, бежавшие и отправленные в места заключения[222]. На начало 1948 г. 392 семьи ИПХ (1074 чел.) размещались на спецпоселении в названных сибирских регионах — Красноярском крае (20 % от их общей численности), Томской (38 %) и Тюменской (42 %) областях. В среднем по трем регионам среди спецпоселенцев из числа ИПХ мужчины составляли 9 %, женщины — 50 %, дети и подростки до 16 лет — 41 %, в т. ч. в Красноярском крае соответственно 7,61 и 32 %, в Томской обл. — 10,55 и 35 %, в Тюменской обл. — 10,48 и 42 %[223]. Демографическая структура «контингента» ИПХ оказалась весьма нетипичной в сравнении с показателями других массовых категорий спецпоселенцев. Так, на тот же период времени среди «бывших кулаков» мужчины составляли 29 %, женщины — 34 %, дети и подростки до 16 лет — 37 %[224]. И если у репрессированных крестьян соотношение между мужским и женским населением выглядело несколько деформированным (разрыв в 5 %), то у данной конфессиональной группы эти пропорции являлись явно гипертрофированными (соотношение мужчин и женщин 1:5). Основная причина столь незначительной доли мужчин связана с тем, что репрессии (расстрелы, тюремные заключения, ссылки) в отношении верующих-ИПХ, как наиболее ярко выраженных и бескомпромиссных противников советской власти, систематически осуществлялись задолго до массовой высылки и затрагивали в первую очередь мужскую часть, поскольку именно мужчины являлись организаторами и активистами религиозных групп ИПХ.

Среди ИПХ доля трудоспособного населения в возрасте от 18 до 50 лет составляла около половины взрослых «религиозников». В свою очередь, из лиц данной категории на производстве работала тоже лишь половина (168 из 338 чел.), иначе говоря, работал только один из четырех взрослых[225]. Картина совершенно нетипичная и связана с принципиальной вероисповедальной позицией членов данной группы — категорический отказ от работы на советское государство. Вероятно, именно конфронтационное поведение и несоблюдение советского законодательства, в данном случае о труде, приводило к тому, что к началу 1948 г. арестам и заключению подверглось 117 чел., или каждый десятый из взрослых, прибывших на поселение в 1944 г.[226]

Карательная статистика показывает, что в рамках послевоенного пятилетия данная конфессиональная группа численно неуклонно уменьшалась на фоне крайне низкой рождаемости и достаточно высокой смертности в сочетании с арестами и бегством. Так, в 1945 г. в составе ИПХ на одного родившегося пришлось 72 смертных случая, примерно такое соотношение сохранялось вплоть до 1950 г., когда данные показатели почти сравнялись (12 рождений на 14 смертей). Тем не менее суммарно за 1945–1950 гг. среди ИПХ на 40 рождений пришлось 313 смертей (соотношение 1:8). Это самый высокий отрицательный баланс среди других категорий депортированных. В частности, для немцев сальдо оказалось положительным (3:2), для калмыков — отрицательным (1:2), для высланных из Крыма — 1:3[227]. Причин, приводивших к такому печальному показателю, несколько. Во-первых, отмеченная уже как изначальная крайняя непропорциональность соотношения взрослого мужского и женского населения не могла не сказываться на показателе рождаемости. Во-вторых, высокая смертность объяснялась не просто чрезвычайно неблагоприятными условиями проживания (сами по себе они были примерно одинаковыми для различных групп спецпоселенцев), но и тем, что верующие из числа ИПХ сознательно ухудшали эти условия. Сознательный отказ от работы означал отказ от получения причитавшегося, пусть скудного, но гарантированного пайка и заработка. По-видимому, заболевшие ИПХ не обращались и за медицинской помощью, поскольку она исходила бы от «греховного» советского учреждения. А все это, вместе взятое проистекало опять же от вероучительных установок на абсолютную аскезу и подпитывалось мощными эсхатологическими ожиданиями и апокалиптическими настроениями, характерными для «истинно-православных».

Проведенный в марте — апреле 1949 г. переучет спецпоселенцев дал достаточно подробную картину облика взрослой (старше 17 лет) их части. По социально-профессиональному признаку среди ИПХ насчитывалось 189 рабочих, 137 единоличников, 54 колхозника и четверо служащих[228]. Другую категорию (неработающих) составляли учащиеся (19 чел.), домохозяйки (50), иждивенцы и инвалиды (49), пенсионеры (2 чел.). Имелась также значительная группа, не получившая расшифровки («прочие»), численностью 100 чел.[229]

Среди ИПХ был всего один высланный, служивший рядовым в Красной (Советской) армии. В то же время достаточно значительной оказалась группа ранее судимых — 42 чел. По образовательному уровню среди 604 взрослых членов общин ИПХ не было лиц с высшим образованием, только 6 чел. имели среднее образование, 309 чел. — низшее, 289 чел. (почти половина) числились неграмотными. Сопоставимый с этим показатель неграмотности был только у депортированных с Северного Кавказа. При этом ИПХ были самой этнически монолитной группой — все они являлись русскими[230]. С момента прибытия на поселение и до 1949 г. из ИПХ бежало 92 чел. (ок. 7 % от общего числа), было задержано 33 чел.[231] Из приведенных выше данных карательной статистики понятно, почему ИПХ с полным основанием считались одной из наиболее неадаптированных к режиму и обязательности труда на спецпоселении групп. Протестное поведение «религиозников» приковывало к ним повышенное внимание карательного аппарата, тем более что уже с первых месяцев пребывания их на новых местах они занимали принципиальную позицию отказа от какого-либо взаимодействия и тем более сотрудничества со спецорганами. Возможно, отчасти поэтому возникла ситуация, при которой, если при вселении делалась ставка на их компактное проживание, то затем стал использоваться принцип их дисперсного расселения, перемешивания с другими категориями «спецконтингентов». Так, в Томской обл. на 1947 г. они размещались в 50 спецпоселках совместно с «бывшими кулаками», еще в 14 поселках совместно с «бк» и немцами и т. д.[232] По данным спецорганов на середину 1950 г., демографические показатели контингента ИПХ численно не претерпели существенных изменений. На учете состояла 341 семья (1076 чел.), не изменилась и доля трудоспособного населения — 363 чел. При этом, однако, несколько иным оказалось половозрастное соотношение: мужчины составили 17 %, женщины — 62 %, дети и подростки — 21 %. Кроме того, существовал разрыв в численности учетного (1076 чел.) и наличного (839 чел.) «контингента». Разница между этими данными складывалась из находившихся в местах лишения свободы (207 чел.), бегах, инвалидных или детских домах (30 чел.)[233].

Определенное представление о социодемографических параметрах семей ИПХ дают учетные данные о составе 40 семей, находившихся на учете в спецпоселениях в Томской обл.[234] По месту высылки 36 семей было депортировано из Рязанской обл. (Трубетчанский р-н), остальные — из Воронежской и Липецкой областей. Дата высылки общая — 12 декабря 1944 г.; основание — отмеченные выше директивы НКВД СССР № 329–332[235]. В среднем пребывание на поселении для ИПХ длилось от 13 до 20 лет.

Возрастные характеристики глав указанных семей (их определение составляло неотъемлемую часть спецучета на поселении — в случае смерти или ареста мужа «учетной» главой семьи становилась его жена или старшие сын или дочь) представлены в диапазоне от 1883 до 1935 годов рождения. Таким образом, старшему в этой категории на момент высылки был 61 год, а на момент снятия с учета — 81 год, младшему — соответственно 9 лет и 22 года. Родившиеся до 1900 г. составляли 27 %, наиболее же представительной оказалась группа родившихся в 1926–1930 гг. — 30 %. Среди тех, кто по учету определялся как глава семьи, на момент снятия с учета было 10 мужчин и 30 женщин, что служит свидетельством тенденции вынужденного замещения мужчин — глав семей женщинами. Об этом же свидетельствуют и возрастные характеристики мужчин — глав семей, половина которых родились в 1929–1935 гг., т. е. были высланы детьми.

Размеры семей (исключая четверых одиночек) были таковы: пять семей состояли из 2 чел., 14 семей — из 3 чел., 13 семей — из 4 чел., 4 семьи — из 5 чел. и более. Таким образом, типичными были малые и неполные семьи. Наиболее распространенными оказались случаи, когда «учетными» главами неполных семей становились жены, а в состав семьи входили их дети (22 семьи). Сведения о составе семей подтверждают приведенные выше статистические данные о весьма низкой рождаемости для этой категории репрессированных: рождения детей зафиксированы только в восьми семьях, возникших, как правило, уже в Сибири. В составе семей зафиксирована и группа лиц весьма преклонных возрастов: 7 чел. на момент снятия с учета имели возраст 80 лет и старше, а одной женщине исполнилось 97 лет.

В конце существования сталинского режима, когда встала задача реформирования всей системы спецпоселений, руководство 9-го Управления МГБ СССР представило свои предложения о том, какой им виделась перспектива изоляции более чем 30 подучетных категорий. В краткой справке от 6 ноября 1952 г. начальник Управления полковник Шиян отмечал: «В настоящее время этой категории на спецпоселении находится 995 чел. В том числе в Томской обл. — 448 чел., Тюменской — 391, в Красноярском крае — 147 и других местах — 9 чел. Сроки содержания на спецпоселении им не определены. Учитывая социальную опасность членов семей участников антисоветской организации ИПХ, считал бы целесообразным оставить их на спецпоселении и в случае побега с места поселений привлекать их к уголовной ответственности по ст. 16–1 ч. 82 УК РСФСР или соответствующим статьям УК других союзных республик. Детей этих спецпоселенцев на учет спецпоселения не брать»[236].

Летом 1953 г. в контексте происшедших после смерти И. В. Сталина внутриполитических изменений, в т. ч. возвращения системы спецпоселений вновь в ведение МВД, министр внутренних дел СССР С. Н. Круглов выступил с предложением о радикальном сокращении «спецконтингентов». По его мнению, следовало снять с соответствующего учета ряд категорий, в число которых входили и члены семей ИПХ. В то же время эта акция не должна была коснуться другой депортированной конфессиональной группы — иеговистов. Их освобождение он считал преждевременным[237]. Осуществлявшийся в последующие годы процесс поэтапной ликвидации системы спецпоселений как массового карательного института шел избирательно и не был лишен противоречий. Так, согласно постановлению Совета министров СССР от 5 июля 1954 г. «О снятии некоторых ограничений в правовом положении спецпоселенцев» с учета спецпоселений (посемейного учета) снимались дети, не достигшие 16-летнего возраста, но данная мера носила условный характер, поскольку дети оставались со своими родителями[238]. Однако в последующие годы процесс снятия членов конфессиональных групп со спецучета «застыл». На начало 1958 г. на поселении в трех сибирских регионах находилось 446 ИПХ: в Красноярском крае — 80 чел., в Томской обл. — 259, в Тюменской обл. — 107 чел. И хотя на 1 января 1959 г. их число уменьшилось почти вдвое (до 268 чел.), достигнуто это было, прежде всего, за счет продолжения снятия с учета не только детей, но и престарелых[239]. Окончательное решение об освобождении ИПХ было оформлено Указом Президиума Верховного Совета СССР от 30 октября 1965 г.[240]

Другую депортированную конфессиональную группу, находившуюся на спецпоселении в Сибири и бывшую самой представительной по своей численности, составляли члены религиозного объединения Свидетели Иеговы (СИ, иеговисты) и их семьи. Иеговизм относят к одному из наиболее поздних течений в протестантизме и связывают его появление в последней трети ХIХ в. с американским проповедником Ч. Русселем. С 1931 г. церковь получила официальное название Свидетели Иеговы. К этому времени учение Ч. Русселя стало известно далеко за пределами США. В России его последователи появились в конце ХIХ в. Более массово западный вариант этого вероисповедания распространился в СССР уже в конце 1930 — начале 1940-х гг., после присоединения западно-украинских, молдавских и западно-белорусских территорий[241]. В советском атеистическом государстве у Свидетелей Иеговы не было шансов быть принятыми и понятыми. Ситуация усугублялась спецификой иеговистского вероучения, исповедных принципов, особенностями организационного устройства и миссионерской практики. Считалось, что идеология иеговизма носит ярко выраженный антисоветский и антисоциалистический характер, а его исповедники занимают антиобщественную позицию (отказ признания любого «земного» государства, отказ от участия в выборах, других политических кампаниях, от службы в армии и т. д.). Не случайно поэтому члены организации Свидетели Иеговы подвергались в советском государстве систематическому преследованию. На вновь присоединенных территориях репрессии на них обрушились сразу же и были частью общей «зачистки» данных местностей от «нежелательных и враждебных элементов».

Как пишет М. И. Одинцов, впервые вопрос о массовой высылке членов объединения Свидетелей Иеговы обсуждался на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 6 апреля 1949 г., когда рассматривалось предложение молдавских партийно-советских органов о выселении с территории Молдавской ССР «кулаков, бывших помещиков, крупных торговцев, активных пособников немецких оккупантов, лиц, сотрудничавших с немецкими и румынскими органами полиции, […] участников нелегальных сект, а также членов семей всех вышеперечисленных категорий»[242]. Политбюро согласилось с этим предложением. Первое массовое выселение было осуществлено в июне 1949 г. и проходило под кодовым наименованием «Юг». Большая часть людей была вывезена в Казахстан и соседние с ним области РСФСР.

Спустя год, в октябре 1950 г., МГБ СССР представило новый план массовой высылки СИ из западных регионов Советского Союза. Но тогда решения по данному предложению не было принято, поэтому МГБ в феврале 1951 г. вновь подняло этот вопрос. В своей записке на имя И. В. Сталина министр госбезопасности В. С. Абакумов докладывал: «В течение 1947–1950-х гг. было вскрыто и ликвидировано несколько антисоветских организаций и групп нелегальной секты иеговистов, проводивших активную враждебную работу в западных областях Украины и Белоруссии, в Молдавии и Прибалтийских республиках. За это время было арестовано 1048 человек главарей и активистов секты, изъято 5 подпольных типографий и свыше 35 000 экземпляров листовок, брошюр, журналов и другой иеговистской антисоветской литературы»[243]. Далее в записке предлагалось «в целях пресечения дальнейшей антисоветской деятельности иеговистского подполья, […] наряду с арестом руководящих участников иеговистской секты, выселить из пределов Украины, Белоруссии, Молдавии, Латвии, Литвы и Эстонии выявленных иеговистов с семьями в Иркутскую и Томскую области». Определялась и разнарядка: всего предлагалось выслать 3048 семей в составе 8569 чел., в т. ч. из Украинской ССР — 6140 чел. (2020 семей), Белорусской ССР — 394 чел. (153 семьи), Молдавской ССР — 1675 чел. (670 семей), Латвийской ССР — 52 чел. (27 семей), Литовской ССР — 76 чел. (48 семей), Эстонской ССР — 250 чел. (130 семей)[244].

В марте 1951 г. предложение МГБ было легитимировано Постановлением Совета министров СССР. В нем, кроме прочего, подчеркивалось: «выселение произвести навечно», а конфискованное имущество высылавшихся обратить на покрытие недоимок по государственным обязательствам и передать бесплатно колхозам. Операции по высылке СИ в 1951 г. было присвоено кодовое наименование «Север», в ходе нее, начиная с 4 часов утра 1 апреля, были подняты все намеченные к переселению семьи, погружены в вагоны и отправлены на восток.

Высылка СИ осуществлялась согласно постановлению Совета министров СССР № 667–339 сс и по приказу МГБ СССР № 00193 от 5 марта 1951 г. из Прибалтики, Молдавии и западных областей Украины и Белоруссии. Во время депортации данную группу везде, кроме Молдавии, не выделяли в самостоятельную учетную группу, а объединяли вместе с «кулаками» и «андерсовцами». Их расселение осуществлялось в Сибирском регионе. На 1 июля 1952 г. этот «контингент» насчитывал 9389 чел., на 1 января 1953 г. — 9363 чел., на 1 января 1954 г. — 10 218 чел. Основная их масса была размещена в Иркутской (6245 чел.) и Томской (3118 чел.) областях[245]. Из приведенных данных видно, что в указанный период численность спец-контингента СИ была больше, чем собственно было выслано в ходе апрельской депортации 1951 г. Дело в том, что в марте 1952 г. был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «О направлении на спецпоселение отбывших наказание осужденных, члены семей которых находятся на спецпоселении», согласно которому отбывшие наказание за разные преступления в исправительно-трудовых колониях, лагерях и тюрьмах МВД СССР члены организации СИ направлялись по месту жительства своих семей, находившихся на «вечном поселении»[246].

Мужчины СИ составляли 30 %, женщины — 40 %, дети — 30 %. Имея достаточно высокий процент взрослого мужского населения, сопоставимый с категорией «бывшие кулаки», иеговисты оказались достаточно адаптивными к условиям спецпоселения. Уже в течение первого года пребывания на поселении в их семьях родилось 66 детей[247]. В последующие годы в условиях эрозии системы спецпоселений начался процесс снятия с посемейного учета детей до 16 лет. Благодаря этому 1 января 1955 г. численность данной «учетной» категории составила уже 7517 чел., т. е. уменьшилась за год почти на 2,5 тыс. чел. Еще через год, 1 января 1956 г., на учете спецпоселений оставалось 6398, 1 января 1959 г. — 5107 иеговистов (3415 чел. в Иркутской обл., 1153 чел. в Томской обл., 239 чел. в Красноярском крае, 266 чел. в Курганской обл.)[248]. Более полная информация о демографическом потенциале репрессированных членов СИ получена нами путем рассмотрения базы данных ИЦ УВД по Томской области. Нами обработаны данные о 50 семьях (240 чел.), что составило около 1/5 данного «контингента», размещенного в Томской обл. на конец 1950-х гг. Статистика здесь оказалась иной, чем в рассмотренной выше ситуации с семьями ИПХ: семейная структура у СИ оказалась более естественной. Средний размер семьи по данной выборке составил 4,8 чел., что является весьма высоким показателем, особенно в послевоенных условиях. Причина этого в том, что, в связи с поздним вхождением территорий, откуда были высланы иеговисты, в состав СССР, репрессии против сектантов не успели «выкосить» мужскую часть религиозных организаций, как это было в случае с ИПХ. Кроме того, высылавшиеся в большинстве своем были жителями сельской местности, поэтому (за отдельными исключениями) это были типичные крестьянские семьи. В связи с этим можно с большой долей очевидности полагать, что среди причин высылки была еще одна: на западных территориях СССР надо было осуществлять мероприятия по коллективизации, а единоличники из числа верующих, категорически не принимавшие колхозную систему, здесь были не нужны.

На спецпоселении среди СИ наиболее распространенными были семьи из 4 чел. (25 % от общего числа семей) и 5 чел. (30 %), семей с численностью 6 чел. и более насчитывалось 20 %. Состав «учетных» глав семей также имел естественное демографическое распределение — 75 % мужчин и 25 % женщин. Распределение глав семей по возрасту было следующим: 1890 г. рождения — 5 %, 1891–1900 гг. рождения — 17 %, 1901–1910 гг. рождения — 27 %, 1911–1920 гг.

рождения — 30 %, 1921 г. рождения и моложе — 21 %. Самый старший возраст у глав семей — 69 лет (1882 г. р.), самый младший — 18 (1933 г. р.). Внутри данной выборки зафиксировано равновесие родившихся и умерших на спецпоселении — по восемь случаев.

На новом месте СИ оказались под жестким контролем и запретом на религиозную деятельность, но они проявили стойкость и личное мужество. Вот какую оценку дал им уполномоченный Совета по делам религиозных культов по Иркутской области И. Житов: «Иеговисты остались верны своей вере, сразу же показали себя во всей своей форме. Их легко обнаружить по внешним признакам. Они отказывались расписываться в ведомости на получение заработанной платы, не расписывались в получении спецодежды, пропуска на предприятия, инструмента для работы, с ознакомлением охраны труда и техникой безопасности, отказывались от подписки на государственный заем, от голосования на выборах в органы Советской власти, от службы в Советской Армии, от защиты Родины, даже от посещения театра, кино, клуба, собраний, лекций и т. д. Такое поведение иеговистов бросилось всем в глаза и, естественно, вызвало наибольшую бдительность к ним со стороны советских людей»[249].

В сравнении со многими другими «контингентами» массовое освобождение членов СИ откладывалось главным образом в силу того, что последние сохраняли принципы конфессиональной корпоративности и не скрывали своего отношения к институтам власти. В. Н. Земсков приводит выдержку из докладной записки 4-го спецотдела МВД СССР на имя министра Н. П. Дудорова (сентябрь 1957 г.): «Резко отрицательно ведут себя в местах поселений „иеговисты“. По сообщению УВД Томской и Иркутской областей, большинство расселенных там спецпоселенцев „иеговистов“ до последнего времени на выборах в Советы участия не принимают, мероприятия партии и правительства саботируют, в общественной жизни не участвуют, в то же время строго соблюдают свои религиозные обряды, устраивают нелегальные сборища, а наиболее активные из них ходят по населенным пунктам и распространяют антисоветские слухи. В Братском районе Иркутской области группа молодых „иеговистов“ в марте 1957 г. ходила по населенным пунктам и распространяла антисоветское письмо о „новой жизни“, проповедуя при этом иеговистские взгляды[,] и проводила вербовку новых членов в секту „иеговистов“. Проживающие на нелегальном положении в Молдавии руководители иеговистского подполья снабжают антисоветской литературой сектантов, проживающих в Курганской, Омской и Томской областях[,] и призывают саботировать мероприятия Советской власти»[250].

Есть определенные основания для вывода о том, что государство своими действиями подорвало основу самого существования группы ИПХ, пробывшей на спецпоселение в Сибири около 20 лет. Репрессии в сочетании с войной буквально изуродовали семейную модель депортированных ИПХ: в начале 1950-х гг. каждый четвертый взрослый находился в местах лишения свободы; во многом поэтому доля взрослых мужчин в составе семей колебалась до 10 %; в первое пятилетие пребывания на поселении (1944–1948 гг.) на одного родившегося среди них пришлось восемь умерших. Количественно и качественно группа фактически лишилась потенциала саморазвития.

Иной оказалась социально-демографическая ситуация группы СИ на спецпоселении. Занимая также антиэтатистские позиции, СИ сумели сохранить семью как основу своей самоорганизации и воспроизводства. Отчасти это было связано с поздним прибытием группы на поселение, когда адаптация пришлась на период развала всей системы ссылки и смягчения режима ссыльных. Либерализация общественной жизни позволила СИ преодолеть изоляцию и установить контакты с единоверцами внутри страны, что придавало указанной конфессиональной группе устойчивость и перспективу саморазвития. Впрочем, как в первом, так и во втором случаях государственные репрессии оказались орудием разрушения, но не эффективным инструментом в мировоззренческом противостоянии институтов власти и конфессиональных групп. В постсталинский период Сибирь продолжала оставаться местом изоляции верующих, признаваемых государством опасными, хотя практика семейной депортации ушла в прошлое.

2.3. Механизмы выживания и сопротивления в 1930–1950-е гг

Жизнедеятельность религиозных групп, основные поведенческие модели и религиозные практики в период сталинского правления определялись рядом обстоятельств. Среди них: влияние вероучительных представлений и догматических положений; характер организационного построения религиозной общины, историческая традиция нахождения той или иной конфессии в стране; общая государственная политика по отношению к различным вероисповеданиям и специфика отношения советского государства к отдельным конфессиям.

Немаловажным был и тот фактор, который можно определить как степень религиозности, полнота религиозных представлений и глубина религиозной веры[251]. Все эти факторы с разной степенью интенсивности влияли как на собственно религиозную, так и на мирскую жизнь каждого отдельного верующего. При этом следует заметить, что у части представителей отдельных деноминаций наблюдалось органическое единство вероисповедного и обыденно-бытового существования.

Верующие большинства христианских сект были достаточно сплоченны и резко выделялись среди других религиозных организаций. У одних эта обособленность проистекала из ярко выраженной специфики догматики и культа; часть религиозных общин отражала стремление к национальной консолидации и, по сути, религиозный фактор выступал способом этнической идентификации (меннониты). На базе общности догматики и культа осуществлялось внутреннее сплочение общин, а процесс самоизоляция общин целого ряда конфессий был следствием понимания и подчеркивания своей «инаковости».

В данном случае наблюдался двусторонний процесс: государство категорически не принимало такую позицию религиозных организаций и официально объявляло их вне закона, а те, в свою очередь, столь же категорично не признавали государство. К таковым относились организации Свидетелей Иеговы, адвентистов седьмого дня — реформистов, пятидесятников, общины ИПЦ, ИПХ, а также часть старообрядческих толков в соответствии с их укоренившейся традицией рассматривать государство как детище дьявола.

Большинство же евангельских церквей стремилось сохранить легальные основы своей жизнедеятельности и предпочитало добиваться приемлемого компромисса во взаимоотношениях с государством. Но жесткая политика коммунистической власти, направленная на выталкивание верующих из социума на самый низ социальной лестницы, а в отдельные периоды — и на физическое уничтожение, заставляла их постепенно перемещаться на позиции, занимаемые радикальными религиозными диссидентами, стремившимися к полной самоизоляции от советского общества.

Борьба за молитвенные дома. «Штурм и натиск» на религиозные общины периода коллективизации образца 1929 — начала 1930 г. сменился рутиной административного «выдавливания» общин из молитвенных домов. В марте 1930 г. руководство ОГПУ СССР разослало своим республиканским, областным и краевым подразделениям совершенно секретное «Циркулярное письмо № 37 о состоянии и перспективах церковного движения и очередных задачах органов ОГПУ», в преамбуле которого давалась традиционная оценка церкви как «контрреволюционной организации и выразительницы интересов социальных слоев, враждебных пролетарской диктатуре»[252]. Задачей циркуляра было поставить перед органами ОГПУ на местах новые задачи в связи с «обострением классовой борьбы» в отношении верующих всех течений. Констатируя, что «подавляющее большинство деревенского населения и даже часть бедняков были заражены религиозными предрассудками», руководство ОГПУ признавало: «…мы не могли при этих условиях административно-оперативным путем ликвидировать церковь». Не отрицая необходимости применения административного давления и репрессий, циркуляр настаивал на тщательной подготовке и реализации этих мер, а также на приоритете специфических приемов, нацеленных на создание и поддержку конфликтных отношений внутри религиозных организаций, дискредитацию священнослужителей.

Свою приверженность возвращению к курсу на раскол конфессий, с таким успехом практиковавшемуся все 1920-е гг., органы политической полиции продемонстрировали, попытавшись использовать в своих интересах очередную кампанию по перерегистрации всех религиозных общин и объединений, развернувшуюся в феврале 1930 г. Начальник СО ОГПУ Я. С. Агранов и начальник 6-го отделения Е. А. Тучков потребовали от своих подчиненных связать этот процесс с проводимой ими «работой по церковникам» и «в процессе перерегистрации использовать все агентурные возможности, ведущие к углублению раскола за счет других течений […] к ослаблению религиозного движения среди населения». Чекистские подразделения на местах, вяло отреагировавшие на директиву центра, подверглись резкой критике со стороны Тучкова, который указывал: «…мы имеем ряд случаев, когда церковники и кулачество используют проводимую перерегистрацию для усиления религиозного движения и как одно из средств борьбы против колхозного строительства»[253]. В результате Тучкову удалось добиться от подчиненных активизации действий по использованию перерегистрации в интересах органов.

Борьба властей с евангельскими общинами в Сибири шла в первой половине 1930-х гг. по двум основным направлениям: административные органы советской власти, в первую очередь в городах, осуществляли целенаправленную политику на перманентное сокращение официально зарегистрированных молитвенных домов и служителей культа, а органы ОГПУ проводили периодические «выемки» наиболее активных деятелей евангелистов.

Для закрытия молитвенных домов использовались, как правило, следующие схемы: здание облагалось непомерными налогами, которые верующие физически не могли выплачивать (налог со строений, уплата земельной ренты или страховых премий), либо комиссия местного совета устанавливала, что здание не содержится надлежащим образом, не проведен требуемый ремонт, и отказывала в перезаключении договора на его пользование. Отсутствие молитвенного здания автоматически влекло за собой отказ в перерегистрации общины. Нередко в качестве предлога использовалось «растранжиривание» верующими переданного им в аренду церковного имущества.

По этой схеме был закрыт молитвенный дом Омской общины баптистов — старейший и самый крупный баптистский молитвенный дом в Сибири[254]. Решение о расторжении договора о пользовании зданием и предметов культа, заключенного с группой баптистов 15 февраля 1927 г., было принято Омским горсоветом 2 марта 1935 г. и утверждено постановлением Омского облисполкома 7 апреля 1935 г.[255] 22 мая 1935 г. молитвенный дом был изъят из ведения общины, насчитывавшей около 300 членов, тогда же в Госфонд было зачислено имущество общины на сумму более 50 тыс. руб. По заверению председателя Омского облисполкома С. Кондратьева, «здание молитвенного дома баптистов содержалось общиной крайне бесхозяйственно, занимая двухэтажный дом, община уничтожила межэтажное перекрытие, не выполняла утвержденного горсоветом плана ремонта»[256].

Информация С. Кондратьева не соответствовала действительности: в 1934 г. община на основании Дефектного акта от 16 августа 1933 г. сделала ремонт дома, полное описание работ и их смета были переданы в горсовет.

Не дожидаясь решения ВЦИК, рассматривавшего жалобу баптистов, омские власти приступили к переоборудованию дома под конный резерв милиции, затратив на работы около 60 тыс. руб., что позволило им проигнорировать решение Президиума ВЦИК от 20 декабря 1935 г. об оставлении молитвенного дома в пользовании верующих. Особо в своем решении Президиум ВЦИК указал на отсутствие оснований к расторжению договора.

О решении ВЦИК в их пользу верующие узнали случайно в конце 1935 г., так как местные власти, естественно, не сочли нужным проинформировать общину. Последующие жалобы и телеграммы верующих привели к тому, что 10 июня 1936 г. Президиум ЦИК СССР принял решение обязать Омский горсовет предоставить баптистам взамен конфискованного молитвенного дома помещение для проведения собраний[257]. Добиться исполнения этого постановления для общины было жизненно важно, так как без молитвенного здания все мероприятия баптистов попадали под разряд нелегальных.

Но, как было написано в одной из жалоб баптистов, «легче в Москве постановлять, чем здесь в Омске выполнять». 26 августа 1936 г. в ответ на очередную просьбу верующих разрешить собрания горсовет ответил отказом «до разрешения вопроса об отводе помещения». Здание не было предоставлено вплоть до конца 1936 г., что давало основания запрещать все мероприятия баптистов, в том числе и на частных квартирах. Наконец, в мае 1937 г. горсовет выделил общине три полуразвалившихся здания на окраине города, которые, по мнению верующих, не только не соответствовали санитарно-техническим требованиям, о соблюдении которых так пеклись власти, но и в принципе не были годны под жилье. «Такое выполнение постановления ЦИК со стороны горсовета просто оттяжка времени и насмешка», — писали баптисты в Омский горсовет 8 мая 1937 г. Но все дальнейшие требования баптистов предоставить им адекватную замену остались без ответа, община так и не была зарегистрирована[258].

В случае с группой баптистов Белозерского сельсовета Ужурского района Западно-Сибирского края (ЗСК) власти поступили еще более бесцеремонно. Молитвенное здание, приобретенное верующими в 1930 г., было в 1932 г. снесено сельсоветом под предлогом невыполнения решения о регистрации. Все имущество группы, в т. ч. документы, кафедра и железная печь, были конфискованы[259].

В конце 1935 г. подоходным налогом в 800 руб. была обложена община евангельских христиан г. Тайга, совершавшая свои богослужения с разрешения горсовета, начиная с конца 1932 г., на частной квартире председателя общины Волковой[260]. Вплоть до уплаты налога горсовет запретил общине проводить молитвенные собрания и изъял общинные книги и печать. Когда же верующие обжаловали решение горсовета и доказали незаконность налогообложения, собрания общины были запрещены под предлогом несоответствия помещения для религиозных собраний санитарным нормам. Все просьбы и жалобы евангельских христиан остались без ответа, что заставило их собираться «тайком по квартирам для молитвы, нарушая этим закон»[261].

Начиная с осени 1934 г. большое количество молитвенных зданий в крае оказалось «временно» занятыми под ссыпку зерна, хлеб в течение длительного времени намеренно не убирался из храмов[262]. Так, молитвенный дом Славгородской общины евангельских христиан-баптистов был занят под склад зерна 10 октября 1934 г. и освобожден только в конце 1935 г. после неоднократных жалоб верующих и соответствующего решения Комиссии по культам при ЦИК СССР[263]. В г. Камне-на-Оби по распоряжению председателя горсовета Комкова 19 марта 1936 г. был закрыт молитвенный дом баптистов, ценная утварь и 2039 руб. из кассы общины изъяты представителями горсовета. Практика использования молитвенных помещений для хозяйственных нужд приняла в Сибири такие размеры, что 7 апреля 1936 г. начальник УНКВД по ЗСК В. А. Каруцкий был вынужден проинформировать председателя Западно-Сибирского крайисполкома (ЗСКИК) Ф. П. Грядинского о том, что «в ряде районов местные власти, без санкции краевых организаций, закрывают церкви и занимают помещения для хозяйственных нужд местных организаций, чем создают нездоровые настроения среди верующего населения»[264].

Переобложение финансовыми органами пресвитеров и проповедников как служителей культа также использовалось властями в качестве одной из эффективных мер по ликвидации общин. Так, Абаканский городской финансовый отдел обложил в конце 1935 г. руководителя общины евангельских христиан г. Абакана Н. И. Курдюкова годовым налогом в размере 634 руб., в то время как за служение в общине он получал в течение года 60 руб. в месяц[265]. По аналогичной схеме действовали финорганы в случае с руководителем Ишимской общины баптистов Тагильцевым, обложив его в 1935 г. подоходным налогом в сумме 5382 руб. Невозможность уплаты налога привела к распродаже с торгов имущества и дома проповедника[266].

В случае с общиной адвентистов седьмого дня пос. Красный Теныш Усть-Талинского сельсовета Горно-Шорского района налогообложение было использовано в качестве средства давления на одного из членов общины, взявшего на себя смелость обжаловать решения местных властей. Последние распустили в 1932 г. «сектантский» колхоз «Надежда», состоявший исключительно из адвентистов — жителей поселка. Верующие весной 1933 г. подготовили жалобу в Постоянную комиссию по культам при ВЦИК, которая в соответствии с общим решением была подана от имени одного из активистов общины, И. Е. Лалуева. Местный сельсовет тут же обложил жалобщика как «проповедника и организатора религиозной общины»[267] индивидуальным налогом в размере 2640 руб. Проведенная проверка не подтвердила, что И. Е. Лалуев имел источники нетрудового дохода, однако руководство районного финансового отдела оставило в силе решение сельсовета в отношении Лалуева, квалифицировав его «как злостного неплательщика натурпоставок государству», и приказало описать его имущество в счет погашения индивидуального налога[268].

Дефицит рукоположенных пресвитеров и проповедников также был на руку властям. Так, в январе 1935 г. власти Тюкалинского района отказались регистрировать общину евангельских христиан-баптистов с. Глебовка потому, что община не выбрала из своих рядов постоянного руководителя. Все указания общины на то, что «начетчика мы никогда не выбирали, обслуживаемся поочередно грамотными из общины», и отказ райисполкома в регистрации ущемляет права верующих, не имели воздействия, молитвенный дом общины был закрыт[269].

Под тем предлогом, что «обряды совершаются неизвестными людьми для горсовета», 14 мая 1936 г. решением Абаканского горсовета были запрещены собрания городской общины баптистов[270]. Абаканская община баптистов была зарегистрирована решением горсовета от 16 февраля 1932 г., в том же году на средства верующих был выстроен молитвенный дом. К моменту конфликта с властями в общине официально состояло 139 членов. В действительности требы отправлялись в 1932–1933 гг. приезжавшими в Абакан на непродолжительное время краевым уполномоченным Союза баптистов Э. О. Воженко и в 1935 г. — пресвитером Кемеровской общины баптистов И. А. Дородновым, о чем городские власти были заблаговременно проинформированы. В результате горсовет отдал приказание баптистам снести молитвенный дом к 1 июня 1936 г. «как не выдерживающий противопожарных правил», несмотря на то, что дом был выстроен в 1935 г. с его собственного разрешения и все соответствующие разрешения от пожарной охраны общиной были получены[271]. В случае неисполнения распоряжения о сносе общине угрожали судом. Т. К. Скрипкин, член общины, направивший жалобу в Комиссию по культам, был убежден, что теперь тюрьмы баптистам не избежать в любом случае: не снесут — посадят, и снесут — тоже посадят, «потому что дом есть государственный и разорять его не позволят. […] Но горсовет на всякую такую непонятную уловку ставит верующих людей, чтобы разорить в их совести веру в Бога. Защищать веру нельзя, если кто выступит, второй раз побоится». Об арестах Скрипкин писал не понаслышке: в его жалобе перечисляются фамилии семи баптистов города и района, арестованных в 1935 г. за то, «что они молятся Богу»[272].

Власти активно пользовались тем, что общины зачастую приглашали проповедников со стороны, соглашаясь оплачивать их услуги.

Последние должны были получить разрешение на постоянное проживание, что давало местным органам широкую возможность для манипуляций. Так, в мае 1935 г. Москаленский райисполком Омской обл. санкционировал распоряжение о выселении проповедника Мироновской и Мирнопольской общин баптистов А. П. Левена, «как временно проживающего» в данной местности. Левен был приглашен общинами на служение в январе 1935 г. и зарегистрирован в райисполкоме как «служитель культа»[273]. От Новосибирской общины баптистов горсовет в 1936 г. требовал в каждом отдельном случае получения предварительно разрешения на проведение религиозных собраний, что вызвало критику со стороны Комиссии по культам[274].