Маргиналы в советском социуме. 1930-е — середина 1950-х годов

Не все общины выдерживали давление со стороны государства. Зачастую верующие предпочитали отказаться от молитвенного здания, владение которым становилось тяжелым и опасным бременем. В таких случаях петиции местных властей рисовали, как правило, картину единодушного и сознательного разрыва с религией. Так, в январе 1933 г. все молокане с. Иудино Аскизского района «организованно» вышли из общины и передали молитвенный дом на «культурно-просветительные» цели[275]. Впрочем, отказ верующих от молитвенного дома и самороспуск общины в данном конкретном случае не спас их от репрессий. По обвинению в антисоветской агитации 27 декабря 1936 г. Особым совещанием НКВД к разным срокам лишения свободы были приговорены пятеро молокан, проживавших в с. Иудино.

Таким образом, в 1920-е гг. в церковно-государственной политике в СССР доминировала линия, направленная на разложение конфессий изнутри и провокацию конфликтов между различными религиозными течениями, завершавшихся разделением верующих на несколько противоборствующих лагерей. В 1930-е гг., вплоть до начала массовых операций, приоритет получают меры административного и финансового характера, мелочная регламентация и постоянный контроль над общинами на фоне хорошо поставленного органами ОГПУ — НКВД агентурного осведомления.

Уклонение верующих от уплаты налогов в 1930-е гг. В сентябре 1926 г. и январе 1927 г. секретарь Комиссии по проведению Декрета об отделении церкви от государства при ЦК ВКП(б) и начальник 6-го отделения СО ОГПУ Е. А. Тучков подготовил для руководства страны две докладные записки по вопросу взаимоотношения советской власти и сект[276]. Такое внимание к неортодоксальным, преимущественно протестантским, конфессиям диктовалось подготовкой в это время постановления ЦК ВКП(б) «О сектантстве»[277]. Одним из основных вопросов, обсуждавшихся в связи с подготовкой данного постановления ЦК ВКП(б), была проблема официальной регистрации «под видом сект и религиозных групп» организаций, не признающих выполнение государственных повинностей. Хотя в первую очередь речь здесь шла о наиболее остром вопросе — признании обязательности для верующих военной службы с оружием в руках, наряду с ним был поставлен вопрос об отказе уплаты налогов по религиозным убеждениям. И если в докладной записке Тучкова от 24 сентября 1926 г. упоминаются только два случая отказа верующих от уплаты налогов, то записка от 26 января 1927 г. уже в значительной степени была посвящена проблеме религиозного «саботажа» налогообложения. В ней Тучков пришел к выводу о том, что «регистрация групп и общин, отказывающихся от выполнения государственных повинностей под религиозным флагом, повлечет за собой в ближайшие годы не только массовое возникновение анархо-непротивленческих сект, но и внесет неустойчивость в осуществление принятых решений[278] опризнании и выполнении государственных повинностей».

В качестве наиболее ярких примеров «попыток социально-враждебных нам элементов использовать легальные возможности для организации групп, отказывающихся от выполнения государственных повинностей под видом религиозных сект» Е. А. Тучков привел заявления членов двух новообразовавшихся сект[279] в Чувашской обл. и на Кубани, демонстративно уничтоживших все свои документы, полученные за время советской власти, и обратившихся в местные органы с требованием «исключить их из списков граждан СССР и не посылать окладных листов, т. к. они по „религиозным убеждениям“

налогов платить не будут». Аналогичным образом повели себя штундисты[280] с. Кирилловка Володарской волости Акмолинской губернии, отказавшиеся от приема окладных листов и уплаты сельхозналога, который был ими внесен только после назначения торгов описанного финорганами имущества. Отказ от платежа налогов верующие объяснили религиозными убеждениями, «исключавшими, по их мнению, [возможность] иметь дело с „неверными“».

Несмотря на весь пыл и страсть записки Е. А. Тучкова, совершенно ясно, что случаи отказа от уплаты налогов по религиозным убеждениям во время нэпа были эпизодическими. Баптисты, евангельские христиане, меннониты, адвентисты, молокане и духоборы в массе своей регулярно выплачивали налоги, тем более что уплата налогов не противоречила христианской догме, требовавшей отдать «кесарю кесарево». Таким образом, запрет регистрации религиозных организаций, отказывающихся от уплаты налогов, зафиксированный в постановлении ЦК ВКП(б) «О сектантстве» от 7 апреля 1927 г., носил преимущественно превентивный характер.

Ситуация коренным образом изменилась в первой половине 1930-х гг., когда деятельность «сектантов», сопротивлявшихся вступлению в колхозы и агитировавших за отказ от уплаты налогов и выполнения государственных обязательств, стала причиной серьезной обеспокоенности как местных властей, так и высшего партийно-советского руководства страны. Особую тревогу у них, особенно на завершающем этапе коллективизации, стала вызывать способность «сектантов» выполнить роль объединяющего фактора и вождя для единоличников.

К 1934 г. приблизительно треть крестьянских хозяйств России сохраняла свое единоличное состояние, адаптировавшись к новой социально-экономической обстановке. Это обстоятельство расценивалось руководством страны как главная причина замедления темпов коллективизации, что, в свою очередь, привело к смене государственного курса в деревне, ориентированного с середины 1934 г. на полную ликвидацию группы крестьян-единоличников. В качестве главного рычага ликвидации единоличных хозяйств выступало налогообложение, которое, по авторитетному мнению историка российского крестьянства В. А. Ильиных, стало с этого времени носить в их отношении реквизиционный характер[281]. Резкое увеличение ставок сельскохозяйственного налога для единоличников, а равно самообложение и сборы на нужды культурно-бытового и жилищного строительства, изменение принципов их привлечения к обязательным поставкам зерна, молока и мяса, введение осенью 1934 г. дополнительного («единовременного») налога на единоличные хозяйства, а также право судебных органов производить конфискацию имуществ единоличников в случае невыполнения ими денежных налогов и государственных поставок привели к разорению и резкому сокращению числа единоличных хозяйств[282].

Налоговое давление со стороны государства закономерным образом вызывало сопротивление единоличных крестьян, выражавшееся в первую очередь в отказе платить налоги и выполнять натуральные государственные поставки. Нередко во главе «саботирующих» единоличников оказывались верующие, из них же формировались группы, наиболее бескомпромиссно выступавшие против разорительного и несправедливого обложения, апеллировавшие при этом к авторитету христианских норм и заповедей.

В Сибири партийные и советские работники районного звена традиционно расценивали «сектантов» в качестве одной из наиболее враждебных коллективизации групп в деревне. Так, реагируя на директиву Запсибкрайкома ВКП(б) от 27 марта 1933 г., в которой давалось указание руководству районов края подготовиться к массовой операции по очистке колхозов, совхозов, предприятий и выселению из сельской местности «классово враждебного элемента», функционеры Назаровского района предложили в том числе выселить «баптистов — руководителей баптистских кружков — занимающихся антисоветской агитацией»[283]. С аналогичным предложением в июне 1934 г. выступило руководство Иконниковского райкома ВКП(б). Как следует из докладной записки о крестьянах-единоличниках и необходимости изменения политики по отношению к ним, «бригадирами единоличников», возглавляющими их и оказывающими наиболее активное сопротивление попыткам властей привлечь единоличников на помощь совхозам и колхозам, являлась «самая меньшая, но самая твердая, антисоветски настроенная» группа в составе бывших кулаков и верующих. В качестве наиболее показательного примера приводилась попытка привлечь население пос. Круглый Бутовского сельсовета на помощь совхозу № 229. Население поселка — «единоличники, и притом много из них баптистов», наотрез отказалось: «Никуда работать не пойдем, мы вам не батраки». Районное руководство видело только один способ успешного завершения коллективизации — удалить из деревни все «кулаческие» и антисоветские элементы и усилить налоговое давление на единоличников[284].

Подобные ходатайства местных органов власти находили живой отклик и понимание на самом верху. 23 апреля 1935 г. Политбюро ЦК ВКП(б) рассмотрело вопрос о баптистах, саботирующих мероприятия советской власти. Поводом для рассмотрения вопроса послужила шифротелеграмма секретаря Запсибкрайкома Р. И. Эйхе от 21 апреля 1935 г. в адрес ЦК ВКП(б), И. В. Сталина и В. М. Молотова[285]. Документ настолько показателен для характеристики политики коммунистического руководства в отношении «сект» в середине 1930-х гг., что заслуживает полного цитирования: «В Плешковском сельсовете Бийского района проживало больше ста семей баптистов, которые демонстративно отказываются выполнять мероприятия советской власти, ряд лет открыто саботируют ее мероприятия и не выполняют никаких государственных обязательств, чем разлагают окружающее население и вызывают возмущение со стороны лучшей части колхозников. За последние 2–3 года за контрреволюционные выступления половина их осуждена. Сейчас отказались сеять. На вопросы представителей власти и следственных органов не отвечают. О[б] их поведении было доложено во время пребывания в крае т.т. Молотову и Кагановичу. Считаю политически необходимым выселить оставшиеся 55 семейств в административном порядке органами НКВД в Нарымский округ. Просим это мероприятие санкционировать»[286].

23 апреля 1935 г. опросом членов Политбюро ходатайство Р. И. Эйхе получило санкцию руководства страны, НКВД было поручено произвести в административном порядке высылку из с. Плешково Бийского района 55 семей баптистов[287]. В мае 1935 г. решение Политбюро было выполнено, на спецпоселение в Нарымский округ отправлено 46 семей единоличников-сектантов, «саботирующих выполнение гособязательств», численностью в 163 чел.[288]

Предыстория же депортации плешковских баптистов такова. Группа единоличников с. Плешково Бийского района под руководством Г. П. Смертина[289] и баптистов К. Г. Ходырева и Т. К. Сибирцева начиная с 1928 г. систематически отказывалась от выполнения государственных обязательств и контактов с представителями властей[290].

Первоначально в состав группы входило около 20 баптистов и православных. В 1929 г. Смертин был осужден на три года лишения свободы, в декабре 1930 г. были арестованы и осуждены еще семеро «главарей» группы. Летом 1931 г. чекистами в рамках агентурной разработки «Непримиримые» было проведено изъятие 12 членов группы, которые после четырехмесячного следствия были освобождены как «социально близкие».

В 1932–1933 гг. за отказ от выполнения государственных обязательств и саботаж мероприятий советской власти были осуждены 50 жителей с. Плешково. Арест членов первой группы в составе 25 чел., в т. ч. двух православных священников и трех монахинь, был произведен 25 марта 1932 г., а 13 июня 1932 г. все они были осуждены особой тройкой ПП ОГПУ по ЗСК и приговорены по ст. 58–10, 11 УК РСФСР к срокам от трех до пяти лет лишения свободы. Пятеро участников второй группы были также арестованы в один день — 14 сентября 1932 г. и приговорены к лишению свободы на срок от трех до десяти лет.

Рассмотрев на своем заседании 4 сентября 1933 г. вопрос о саботаже со стороны 53 единоличных хозяйств Плешковского сельсовета, «выразившемся в отказе приема платежных извещений по хлебу, а также и налогам», Бийский райком ВКП(б) обязал начальника Бийского РО ОГПУ Ф. Г. Худолеева-Громова провести расследование, а также постановил: «Принимая во внимание проявление из года в год организованного саботажа со стороны значительного количества единоличных хозяйств […] просить крайком ВКП(б) о разрешении изъятия по линии ОГПУ руководителей и организаторов этой группы». Спустя два дня, 6 сентября 1933 г., 20 единоличников во главе с Г. П. Смертиным были арестованы чекистами и приговорены 25 октября 1933 г. судебной тройкой ПП ОГПУ по ЗСК к 10 годам лишения свободы по ст. 58–10, 11 УК РСФСР.

Очередная группа плешковских баптистов-«саботажников» в составе 6 чел. была арестована 4 апреля 1935 г., за две недели до отправки телеграммы Р. И. Эйхе. 13–14 мая 1935 г. выездной сессией спецколлегии Западно-Сибирского краевого суда в г. Бийске двое из них — Т. Г. Иванов и И. С. Комов — были осуждены к высшей мере наказания, остальные — И. Н. Гладких, В. С. Мерзликин, М. Г. Иванов и Д. Г. Коновалов — к лагерям сроком от пяти до десяти лет[291]. Все приговоренные относились к «группе риска» — верующие, единоличники, В. С. Мерзликин в 1932 г. уже был репрессирован за отказ от военной службы и имел двух осужденных родственников. Как следует из приговора суда, с 1929 г. группа под руководством «кулака Смертина» занималась контрреволюционной деятельностью, направленной «на срыв и противодействие всех мероприятий советской власти», систематически проводя нелегальные сборища, не пуская своих детей в школу, отказываясь признавать сельсовет и выполнять все государственные обязательства. 72 хозяйства, входившие в состав группы, за время с 1930 по 1935 г. не внесли налогов на общую сумму 39 941 руб., не сдали в счет государственных поставок 514 ц зерна и 84 ц мяса[292].

Пассивное сопротивление оказывали властям также сектанты-иоанниты[293] Тюменцевского района Западно-Сибирского края. Судебной тройкой ПП ОГПУ по ЗСК 25 октября 1933 г. на сроки от 5 до 10 лет лишения свободы были осуждены 23 жителя сел Мезенцево, Макарово, поселков Тульский и Нижне-Медведский Тюменцевского района, арестованные 9 сентября 1933 г. Члены секты, именовавшие себя «божанами» (по имени одного из руководителей, «твердозаданца» Дмитрия Божана), считали советскую власть порождением Антихриста и отказывались вступать в колхозы, платить налоги, продавать государству продукты, саботировали хлебозаготовки и т. д.[294] Материалы архивно-следственных дел дают также основание предполагать, что в ходе ликвидации данной организации «церковников» вместе с сектантами-иоаннитами был репрессирован ряд баптистов, проживавших c ними по соседству в селах Макарово, Тюменцево, Мезенцево, поселках Тульский, Нижне-Медведский Тюменцевского района, а также в с. Усть-Мосиха Ребрихинского района. Здесь к 1933 г. насчитывалось около 100 баптистов, которые также отказывались нести воинскую повинность, вступать в колхозы, платить налоги[295].

Осенью 1935 г. чекистами Тюменцевского района была вскрыта очередная группа иоаннитов, саботировавших требования властей. «В момент помола зерна на своей нелегальной мельнице, замаскированной в яме, на которой рос подсолнух и куда была проведена сигнализация», были арестованы 15 чел.[296] Как гласил приговор выездной сессии краевого суда под председательством Н. Г. Афанасьева, работавшей 9–11 сентября 1935 г., верующие «из года в год не выполняли государственных обязательств», в 1935 г. поставили «себе в задачу организовать контрреволюционный саботаж по выполнению государственных обязательств по зернопоставкам», для выполнения этой цели собирали нелегальные собрания и вели контрреволюционную агитацию среди единоличников Мезенцевского сельсовета.

В число осужденных входили 6 чел., уже репрессированных как «божане» в 1933 г., но совершивших побег из мест заключения. Вместе с «божанами» были также осуждены баптисты. Так, к 10 годам лишения свободы был приговорен А. Ф. Ларин, в доме которого в с. Усть-Мосиха происходили религиозные собрания баптистов. По показаниям его односельчанина А. Ф. Мысника, в 1935 г. были арестованы и осуждены за контрреволюционную агитацию 13 баптистов. Несколько баптистов были тогда же арестованы «за хлеб», но были освобождены после сдачи зерна государству. Принадлежность к группе риска четко осознавалась верующими — так, в 1936 г. один из односельчан заметил И. Ф. Мыснику[297], что если он будет и далее состоять в баптистской секте, то его арестуют, на что Мысник дал характерный ответ: «Пускай меня посадят, но я буду продолжать свое дело, а кто не верит в страдания Спасителя, тот является Антихристом»[298]. О том, как верующие могли выступать в деревне в качестве центра антиколхозной оппозиции, также наглядно свидетельствуют материалы процесса над группой баптистов с. Тяхта Кытмановского района Западно-Сибирского края, прошедшего в сентябре 1935 г. На скамье подсудимых оказались баптисты Т. М. Петренко, А. К. Кавешников и С. Г. Черков. Все трое — единоличники, в прошлом зажиточные крестьяне, обвинялись в антисоветской агитации, отказе от уплаты налогов, невыполнении хлебозаготовок и мясопоставок[299]. Руководитель группы, существовавшей с 1905 г. и состоявшей на тот момент из 17 чел., Петренко ходил с Евангелием по домам колхозников, проповедовал, причем в ходе проповедей неоднократно заявлял, что колхозы развалятся, на их месте возродятся религиозные общины, «не будет их [колхозов] и также не будет и советской власти»[300].

Кавешников агитировал односельчан выходить из колхоза, так как «там Антихристы кормятся чужим трудом»[301].

Но самым большим преступлением, с точки зрения суда, было то, что ряд крестьян стал поступать по примеру баптистов. Жившие с ними на одном участке 12 домохозяев отказались производить платежи в пользу государства, в результате чего «сельсовет уборочную сорвал, хлебопоставки не выполняет по колхозам, а единоличный сектор совсем ничего не выполняет, получаются массовые невыходы на работу колхозников и сам выход из колхозов»[302]. На суде Т. М. Петренко заявил: «Я борец с советской властью и с бандитами советской власти, работники все соввласти — самозванцы, которых не выбирают, а они сами поступают и лезут со свиным рылом в советский огород […] У колхозников глаза собачьи». Петренко был осужден по ст. 58–10 УК — к пяти годам ссылки с конфискацией имущества, А. К. Кавешников — к двум годам лишения свободы и С. Г. Черков — к году исправительно-трудовых работ[303]. В марте 1936 г. выездной сессией краевого суда под председательством Т. Т. Блекиса Петренко был повторно осужден за антисоветскую агитацию и приговорен к пяти годам тюрьмы.

Еще одним крупным инцидентом, привлекшим внимание высшего руководства страны, стала история противостояния духоборцев-единоличников Целинского района Азово-Черноморского края и местных властей. 10 августа 1936 г. Е. М. Ярославский отправил секретарю ЦК ВКП(б) Н. И. Ежову докладную записку ответственного редактора журнала «Безбожник» Ф. М. Путинцева о «Положении и настроениях духоборцев-единоличников Целинского района Азово-Черноморского края»[304]. По мнению Ярославского, записка заслуживала самого серьезного внимания и он спрашивал о том, стоит ли ознакомить с документом И. В. Сталина[305].

Осенью 1935 г. и весной 1936 г., протестуя против чрезмерного налогообложения и произвола местных властей, требующих с разоренных хозяйств уплаты налогов, духоборы в массовом порядке отказались сеять и платить налоги, а 240 домохозяев[306] обратились с заявлением во ВЦИК, что «будут жаловаться Лиге Наций, если им не помогут». Для урегулирования ситуации в район 28 мая 1936 г. был направлен член ВЦИК, ЦИК и ЦКК ВКП(б) А. В. Шотман, которого сопровождали начальник Секретно-политического отдела (СПО) УНКВД по Азово-Черноморскому краю А. А. Волков и председатель Целинского РИК В. Н. Андреев[307].

Перед комиссией предстала удручающая картина: с весны 1935 г. духоборы-единоличники не сеяли, т. к. у них не было лошадей и инвентаря. Несмотря на это, до них доводился план посевов, а за невыполнение этих планов их отдавали под суд по ст. 60 и 61, также некоторые духоборы были осуждены спецколлегией крайсуда по ст. 58–10 УК РСФСР[308]. Во всех общинах, которые посетила комиссия, положение единоличников было одинаковым: все их имущество подверглось конфискации[309], покупателями конфиската, как правило, выступали односельчане-колхозники. Единоличники жили за счет подаяний родственников-единоверцев, в т. ч. колхозников, некоторые распродавали утаенное от конфискации имущество.

Результатом работы комиссии А. В. Шотмана стало распоряжение вернуть духоборам незаконно изъятое имущество — около 50 коров, но подала жалобу и получила обратно корову только одна духоборка, остальные верующие заявили, что «коров все равно опять отнимут, и не в коровах дело, что они просят не коров им дать, а жизнь и свободу»[310]. Главным требованием духоборов было утверждение в Центре устава их общин-коммун, в которых они жили со дня приезда в бывший Сальский округ до 1930 г., «где не будет ни старших, ни младших, а продукты будут выдаваться по едокам». Духоборы заявляли, что не хотят иметь частной собственности, для них нет кулаков и бедняков, все они братья. Свое неприятие уже имеющихся колхозов они объясняли тем, что не признают насилия, убийств, мяса не едят, «а в колхозе их все это заставляют делать». Причину непомерного налогообложения духоборы усматривали в своем единоличном статусе и просили разрешить им поселиться общиной отдельно от духоборов-колхозников. В этом случае они готовы были «жить мирной жизнью» и выполнять все законы советской власти.

Разъяснения А. В. Шотмана о невозможности «сектантских» колхозов верующие проигнорировали, равно как и предложение ехать на заработки, где «командуют те же бригадиры», как в колхозе, и заявили, что «хлеборобами родились и хлеборобами умрут»[311]. Сам А. В. Шотман в докладной записке выразился резко отрицательно о возможности удовлетворения требований верующих, заявив, что это вызвало бы «уход еще не окрепших духоборов из колхозов, дало бы в руки „духовных вождей“ сильное оружие для борьбы против „безбожных“ колхозов».

Ф. М. Путинцев, побывавший в Целинском районе после А. В. Шотмана, присутствовал при развитии конфликта[312]. В канун ежегодного духоборческого праздника Петрова дня Хлебодарненский сельсовет посетили уполномоченные от религиозных общин и демонстративно сдали воинские билеты и бланки государственных обязательств[313]. Свои огороды, которые отныне стали для них фактически единственным источником существования, духоборы стали обрабатывать коллективно в доказательство того, что уже живут коммуной, от уборки хлеба отказались, заявив, что хлеб все равно отберут. Но руководство района в лице секретаря райкома ВКП(б) Золотова предупредило верующих, что вне зависимости от этого они должны будут уплатить налог с числящейся у них земли. По утверждению Путинцева, многие духоборы, в том числе дети, были серьезно истощены и не имели никакого топлива на зиму. Завершалась записка Путинцева критикой административных перегибов местных властей и слабой антирелигиозной пропагандой.

Результатом докладных записок А. В. Шотмана и Ф. М. Путинцева стали меры, принятые властями Азово-Черноморского края в отношении духоборов. В частности, 1 сентября 1936 г. прокурор Управления Прокуратуры НКЮ РСФСР Брагинский сообщил в Комиссию по культам при ЦИК СССР о том, что прокуратурой края опротестованы приговоры судов по четырем делам в отношении духоборов, а также информировал о предании суду колхозника-активиста Макеева, допустившего летом 1936 г. бесчинства в отношении верующих. Также было принято решение об ассигновании духоборам 50 тыс. руб. на возмещение стоимости изъятого имущества и выделении семян.

Однако половинчатые уступки со стороны властей не удовлетворили духоборов, радикально настроенных в своем неприятии колхозной системы. В записке, отправленной 15 сентября 1936 г.

Н. И. Ежову[314], сообщалось о том, что несмотря на принятые крайисполком меры, «600 человек духоборов […] все же отказываются работать, не сеют, и требуют чтобы „им дали жить, как они хотят“»[315]. 10 апреля 1937 г. духоборы общин «Успение» и «Трудовая» безуспешно просили ВЦИК разрешить им переселиться на пустующие земли, т. к. «мы, духоборцы, являемся из предвеков христиане-хлеборобы и в настоящее время мы живем, окруженные колхозами, а также и наша доля земли закреплена в пользование колхозами, без чего мы не можем жить и питать самих себя, а также детей наших»[316].

Но ситуация изменялась только в худшую сторону, как об этом свидетельствует ходатайство, поданное духоборами общин «Успение» и «Трудовая» 8 июня 1937 г. на имя И. В. Сталина[317]. В нем духоборы писали о «разоренном и гибельном положении духоборцев-общинников» в результате того, что районные и краевые власти «отобрали все наши средства производства, забрали продуктовые средства[318], также и одежду, впоследствии забрали наших старших братьев, отцов и матерей и неизвестно по каким причинам». С ходатайством в Москву были отправлены Н. Сухарев и А. Трофименков, которым в мае 1937 г. удалось встретиться с П. А. Красиковым. Местные власти, мстя за действия ходоков, с санкции начальника районного отдела (РО) НКВД Еуждина скосили на сено засеянные духоборами 11 га ржи. Духоборы не видели для себя иного выхода, как объявление голодовки: «Оставим наши дома и все остальное мелкое хозяйство и совместно с детьми и стариками пойдем в районный или краевой комитет, пусть убирают нас, как убитую плоть»[319].

Можно утверждать, что отказ верующих от выполнения государственных обязательств, носивший во времена нэпа эпизодический и случайный характер и практиковавшийся, как правило, только сектами православного толка, наиболее непримиримо настроенными против советского государства, в результате конфискационного характера налогообложения единоличных хозяйств в 1934–1935 гг. стал одним из главных способов сопротивления колхозной системе. В качестве дополнительной причины изменения позиции «сектантов» в отношении уплаты налогов можно назвать также жесткую антирелигиозную политику времен коллективизации, способствовавшую сближению позиции радикальных православных сектантов и верующих-нонконформистов из числа протестантов. Сопротивление верующих вступлению в колхозы и факты отказов от выполнения налогов стали дополнительным аргументом для включения «сектантов» в качестве целевой группы одной из самых крупных репрессивных акций сталинского режима — массовой операции по приказу НКВД № 00447 от 30 июля 1937 г.

Большой террор 1937–1938 гг. 2 июля 1937 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло печально известное решение «Об антисоветских элементах», потребовав взять на учет всех возвратившихся из ссылки «кулаков» и уголовников «с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки», а менее опасные элементы были бы подвергнуты высылке. На следующий день шифротелеграммой № 266 руководство НКВД отдало соответствующий приказ начальникам управлений. Старт Большому террору был дан.

Хотя верующие, в том числе члены неопротестантских церквей баптистов, евангельских христиан, меннонитов, адвентистов седьмого дня, пятидесятников и др., не упоминались конкретно в этих документах, именно они стали одной из целевых групп террора. В соответствии с приказом наркома внутренних дел СССР Н. И. Ежова № 00447 от 30 июля 1937 г., знаменовавшего собой начало самой массовой репрессивной, так называемой кулацкой операции НКВД по уничтожению последних «несоциалистических элементов» и ликвидации «повстанческой базы» в СССР на случай войны, «сектанты» должны были быть уничтожены как одни из «главных зачинщиков всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений». Репрессии также распространялись на «наиболее активных» «сектантских активистов, церковников», которые к моменту начала операции содержались в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях[320].

Включение членов неопротестантских конфессий в перечень групп, подлежавших уничтожению, было обусловлено рядом факторов. После удара, нанесенного религиозным организациям в период коллективизации, партийно-советское руководство на местах перестало рассматривать борьбу с религией в качестве одной из приоритетных задач. Отсутствие в 1930-е гг. специальных решений руководства ВКП(б) по «религиозному» вопросу, резкое сокращение как количества, так и активности организаций Союза воинствующих безбожников СССР, прекращение публикаций на антирелигиозную тему в газетах также привели к тому, что большинство партийных организаций расценивали борьбу с религией как пройденный этап.

Актуализация проблемы борьбы с религиозными организациями произошла в ходе принятия Конституции 1936 г. и подготовки к выборам в Верховный Совет СССР. Отмена ограничений на участие в выборах, в том числе для служителей культа, а также декларации о «расширении советской демократии» привели к тому, что у части населения действительно возникла надежда на то, что государство откажется от гонений на религию. Во всех регионах Советского Союза выдвигались требования вернуть верующим церкви и молитвенные дома, разрешить отправление религиозных ритуалов, о чем было проинформировано руководство партии.

В январе 1937 г. заместитель заведующего отделом культуры и образования ЦК ВКП(б) С. М. Тамаркин сообщил секретарям ЦК Л. М. Кагановичу, А. А. Андрееву и Н. И. Ежову о плачевном состоянии антирелигиозной пропаганды в СССР и усилившейся активности «церковников» всех исповеданий. По его данным, на территории страны функционировало 20 тыс. церквей и мечетей, 24 тыс. служителей культа и 600 тыс. церковных активистов вели свою подрывную деятельность, антирелигиозная работа была повсюду свернута[321]. О провале антирелигиозной деятельности свидетельствовали и результаты Всесоюзной переписи населения, проведенной в январе 1937 г.

В сложившейся ситуации власти расценивали евангельские церкви как наиболее опасные из-за возможности в силу особенностей вероисповедания отправлять культ без наличия церковной организации и рукоположенных священнослужителей, не взирая на отсутствие официальной регистрации. То, что именно «сектантам» предстояло стать одной из жертв Большого террора, подтверждают материалы февральско-мартовского 1937 г. Пленума ЦК ВКП(б). Направленность обсуждения на пленуме была задана докладом А. А. Жданова о задачах партийных организаций в связи с предстоящими выборами. Призвав партийные организации «быть готовыми к избирательной борьбе», Жданов назвал и потенциальных противников, готовых активно использовать представившиеся «легальные возможности» — «попы всех рангов и мастей»[322]. Тема была поддержана и развита в выступлениях ряда партийных функционеров.

Особенно акцентировал внимание И. В. Сталина на «сектантской проблеме» секретарь Азово-Черноморского крайкома ВКП(б) Е. Г. Евдокимов: «Сейчас мы столкнулись с тем, что за сектантами никто не смотрит, „Безбожник“ ничего не делает… Партийные организации не знают, что у них там делают сектанты. Мало того, надо сказать, Николай Иванович (Ежов. — А. С.), что и чекисты за ними не наблюдают». В ответ на реплику И. В. Сталина «Чего же ты, товарищ Евдокимов, смотришь?» последовали уверения в подготовке репрессивных мер[323].

Подвергнутый критике руководитель СВБ Е. М. Ярославский также призвал не ослаблять борьбу с религиозными организациями, которые «представляют собой организацию для подготовки антисоветских выборов по всей стране». По данным Ярославского, на тот момент существовало около 39 тыс. зарегистрированных общин и групп, объединявших около миллиона только «религиозного актива», а также несколько тысяч «сектантских организаций, не зарегистрированных, подпольных, тайных»[324]. Последние, по мнению Ярославского, были особенно опасны, так как «они собирают в этом религиозном подполье самых оголтелых людей, устраивают антисоветские организации»[325].

Косвенно, но весьма симптоматично затронул на пленуме вопрос о сектантах и оперативной «работе» в их отношении глава НКВД Н. И. Ежов. Критикуя методы работы с агентурой, практиковавшиеся в НКВД при Г. Г. Ягоде, он заявил: «Вдруг нечаянно видели, что предположим в такой-то области сектанты или попы какие-нибудь немножко активизировались. Спрашивают — есть у вас агентура? Нет. Директива: давай, вербуй агентуру. В три дня, в неделю доносят — навербовали 200 человек агентов. Самая сплошная кампанейщина…»[326] Выступая 11 марта 1937 г. перед мобилизованными на работу в НКВД молодыми коммунистами и комсомольцами, Ежов вновь привел сектантов в качестве примера, объясняя новоиспеченным чекистам специфику работы по разложению религиозных организаций[327].

В пользу предположения, что выделение «сектантов» в особую целевую группу террора было инициативой высших функционеров партии, свидетельствует также записка, направленная 20 мая 1937 г. Г. М. Маленковым И. В. Сталину. Речь в ней шла об отмене постановления ВЦИК и СНК РСФСР от 8 апреля 1929 г., регулировавшего церковно-государственные отношения[328]. По мнению Маленкова, постановление сыграло негативную роль «в создании организационной основы для оформления наиболее активной части церковников и сектантов». Указывая на положение декрета, согласно которому для регистрации религиозного общества необходимо было заявление 20 учредителей, Маленков писал: «Как видим, уже сам порядок регистрации требует организационного оформления двадцати наиболее активных церковников. В деревне эти люди широко известны под названием „двадцатки“. На Украине для регистрации религиозного общества требуется не двадцать, а пятьдесят учредителей […]. Считаю целесообразным отменить этот декрет, содействующий организованности церковников. Мне кажется, что надо ликвидировать „двадцатки“ и установить такой порядок регистрации религиозных обществ, который не оформлял бы наиболее активных церковников. Точно так же следует покончить, в том виде, как они сложились, с органами управления церковников». В заключение Маленков еще раз подчеркивал, что «декретом мы сами создали широко разветвленную, враждебную советской власти, легальную организацию. Всего по СССР лиц, входящих в „двадцатки“, насчитывается около шестисот тысяч»[329].

Начало «кулацкой» операции в Западной Сибири, как и в целом по стране, было назначено на 5 августа 1937 г., НКВД приказывалось закончить ее за четыре месяца. Каждой области/краю Политбюро ЦК ВКП(б) были определены лимиты арестов и расстрелов. Часть из подлежавших уничтожению «контингентов» была арестована в течение июля, чтобы «тройки» смогли начать свою работу с первого дня начала операции.

Советско-партийное руководство края и органы политической полиции на протяжении 1920–1930-х гг. активно выступали против сект, расценивая необходимость борьбы с ними как одну из специфических черт Сибири[330]. «Кулацкая операция» давала чекистам возможность раз и навсегда решить «сектантскую» проблему в Сибири.

Начальники подразделений НКВД Западной Сибири получили инструкции о подготовке репрессивной операции 25 июля 1937 г. от начальника УНКВД по ЗСК С. Н. Миронова. В числе «гнезд контрреволюции», которые предстояло разгромить, он потребовал произвести массовые аресты сектантов[331]. Во всех районных отделениях НКВД на основании имевшихся материалов и агентурных разработок были составлены списки, в которые в том числе включили «антисоветский актив церковников и сектантов»[332].

Как следует из телеграммы С. Н. Миронова, направленной 9 августа 1937 г. руководству НКВД, к 5 августа в Западно-Сибирском крае уже было арестовано 12 686 чел., подлежавших расстрелу. Показательно, что в день начала операции в Новосибирске по решению крайкома ВКП(б) прошло совещание по вопросам антирелигиозной работы, на котором обсуждались факты «активности церковников против положения о выборах в Верховный Совет СССР»[333].

Объем работы не позволяет подробно охарактеризовать репрессии в отношении верующих во всех регионах Западной Сибири[334]. Ниже анализируются данные лишь о наиболее значительном деле в отношении евангельских верующих в Западно-Сибирском крае в 1937 г. — «деле Кухмана», описывается разгром в 1937–1938 гг. одной из крупнейших баптистских общин Сибири — Славгородской, а также приводится статистика репрессий, полученная в результате обработки протоколов заседаний судебной тройки УНКВД по Алтайскому краю[335].

Дело «шпионско-диверсионной организации среди сектантов Сибкрая» во главе с краевым уполномоченным евангельских христиан О. И. Кухманом было самым крупным «сектантским» делом, сфабрикованным чекистами в 1937 г. в Сибири. По их версии, Кухман выполнял задание председателя ВСЕХ Я. И. Жидкова, приказавшего создать в Западной Сибири из евангельских христиан, баптистов и адвентистов седьмого дня «сеть разведчиков, способных проводить шпионаж, диверсию и террор»[336].

О. И. Кухмана арестовали 14 апреля 1937 г., задолго до начала «массовой» операции. Сотрудники СПО УНКВД по ЗСК добивались от него признания в контрреволюционной деятельности сектантских общин и сотрудничестве с немецким консульством в Новосибирске. Вместе с Кухманом как руководитель «сектантской заговорщицкой организации» был арестован проповедник общины евангельских христиан рабочего поселка Болотное В. С. Попиначенко. Начиная с июня 1936 г. Болотнинский РО НКВД с помощью осведомителей и агентов вел разработку общины в рамках агентурного дела «Последователи»[337]. Наличие в общине немцев, а также обнаруженный при обыске у Попиначенко в его записной книжке адрес немецкого консульства в Новосибирске оказались для чекистов достаточным основанием для обвинения в шпионаже в пользу Германии.

По отношению к О. И. Кухману был применен традиционный набор следствия: смена «злых» и «добрых» следователей, многочасовые «высидки» без еды и сна, угрозы и ругань. Развязка наступила в начале июня 1937 г., когда чекисты пригрозили расправиться с его семьей. Сломленный в ходе многомесячного следствия, Кухман дал требуемые признательные показания на наиболее активных деятелей новосибирских общин евангельских христиан, баптистов и адвентистов[338]. На основании его показаний в июне 1937 г. были арестованы десять лидеров различных евангельских общин Новосибирска и края, которым предъявили обвинение в создании «контрреволюционного блока». Так, в отношении баптистов обвинение основывалось на том, что руководитель новосибирской общины Ф. П. Куксенко обратился осенью 1936 г. к Кухману с просьбой разрешить использовать для собраний общины молитвенный дом евангельских христиан[339].

Непосредственно по «делу Кухмана» в Новосибирске в апреле — июне 1937 г. были арестованы и постановлением тройки УНКВД по ЗСК 28 августа 1937 г. осуждены 26 чел. — баптисты, евангельские христиане и адвентисты, из них 18 чел. приговорены к расстрелу. Всего же в 1937 г. по делу «шпионско-диверсионной организации среди сектантов Сибкрая» под руководством О. И. Кухмана, согласно отчету УНКВД по Новосибирской области, было репрессировано 793 чел.[340] Так, в рамках «дела Кухмана» подверглась разгрому одна из крупнейших общин Кузбасса — евангельских христиан г. Прокопьевска. Всего Прокопьевским городским отделом (ГО) НКВД по делу «организации» было арестовано 20 чел., из них 10 сентября 1937 г. тройка УНКВД по ЗСК приговорила 18 чел. к расстрелу и двух — к 10 годам лагерей. Помимо верующих, во главе с проповедником И. С. Кондрашевым и председателем совета общины Ф. Я. Зимониным в состав группы по принципу амальгамы чекисты включили ряд должностных лиц треста «Прокопьевскуголь». По замыслу следователей, при такой поддержке «сверху» рядовым участникам «организации» было легче осуществить вредительские акции[341].

По приказу начальника СПО ГУГБ НКВД СССР М. И. Литвина 20 августа 1937 г. О. И. Кухман был этапирован в Москву. Военная коллегия Верховного Совета СССР под председательством В. В. Ульриха 15 декабря 1937 г. приговорила его к расстрелу[342]. «Дело Кухмана» было использовано чекистами для дальнейшего развязывания репрессий в отношении руководства евангельских верующих в Москве и Сибири.

Община баптистов г. Славгорода в 1920–1930-е гг. была одной из наиболее крупных неопротестантских общин Сибири. Это, в свою очередь, предопределило повышенное внимание к ней со стороны партийно-советских органов и политической полиции. Как минимум трижды — в 1920 г., в 1929 г. и в 1934 г. — местные власти пытались дезорганизовать общину, лишив ее молитвенного дома. Но, несмотря на все гонения, община смогла отстоять свои права, обеспечив тем самым легальное существование вплоть до начала Большого террора. Именно на нее обращало внимание руководство краевого совета СВБ летом 1936 г., квалифицировав общину в количестве 104 чел. как «одну из крупнейших организаций сектантов» в Сибири. История ее разгрома репрезентативно демонстрирует размах преследований евангельских верующих в ходе осуществления «кулацкой операции».

Первая группа баптистов г. Славгорода была репрессирована в конце августа — сентябре 1937 г. в качестве составной части «дела Кухмана». 23 августа 1937 г. в Славгороде по обвинению в организации баптистских «контрреволюционно-повстанческих организаций по ЗСК и в ряде других городов СССР», проведении антисоветской агитации и шпионской деятельности был арестован один из бывших видных деятелей Дальневосточного союза баптистов пресвитер С. В. Петров[343]. Его деятельность оказалась настоящим подарком для чекистов — освободившийся в начале 1935 г. из заключения, Петров в поисках места пресвитера в 1936–1937 гг. объехал большое количество баптистских общин СССР, проповедуя и встречаясь с их руководством[344].

Поскольку в 1935–1936 гг. С. В. Петров был членом Новосибирской общины баптистов и хорошо знал руководителя баптистов Ф. П. Куксенко и лидера евангельских христиан О. И. Кухмана, чекистам легко было представить его в качестве эмиссара «кухмановской» организации. Уже 4 сентября 1937 г. Петров «признался» в том, что якобы получил в конце 1935 г. от бывшего заместителя председателя Дальневосточного союза баптистов П. Я. Винса и Куксенко, которые в свою очередь якобы действовали от имени Кухмана, задание проехать для усиления работы сектантской контрреволюционной повстанческой организации в 1936 г. по городам Западно-Сибирского края, а также связаться с другими «сектантскими» организациями по СССР[345].

Пять проповедей, прочитанных С. В. Петровым летом 1937 г. в молитвенном доме Славгородской общины, были использованы чекистами для обоснования включения Славгорода в общую схему общесибирского «сектантского» заговора. По делу «контрреволюционно-повстанческой организации, существовавшей среди баптистов в г. Славгороде», вместе с Петровым в июле — сентябре 1937 г. были арестованы 13 баптистов во главе с руководителем общины Н. С. Аносовым. У всех арестованных в качестве доказательства их контрреволюционной деятельности были изъяты Библии и прочая религиозная литература. Баптисты, если верить материалам следствия, активно и достаточно открыто вели в городе религиозную агитацию, «доказывая… правильность баптистского учения, так как это единственный путь спасения народа», в результате чего неоднократно предупреждались по месту работы.

Практически от всех арестованных следствие добилось признания в организации вредительской деятельности на жизненно важных объектах г. Славгорода. Чекистам также было важно продемонстрировать интеграцию славгородских баптистов в сеть всеобщего «сектантского» заговора, поэтому от Н. С. Аносова получили показания о том, что с весны 1937 г. указания на проведение вредительской деятельности якобы поступали в Славгород через С. В. Петрова от бывшего председателя Федеративного союза баптистов СССР РО НКВД Ковешниковым было подготовлено обвинительное заключение, 26 сентября 1937 г. тройка УНКВД по ЗСК приговорила девятерых баптистов к расстрелу, трех — к 10 и двух — к 8 годам лишения свободы.

В ходе следствия по делу Петрова — Аносова руководством Славгородского РО НКВД 25 августа 1937 г. было принято решение выделить в качестве отдельного дело «баптистов на элеваторе», в рамках которого 10 сентября 1937 г. тройкой УНКВД по ЗСК к расстрелу были осуждены рабочие Славгородского элеватора А. Т. Перекрест, Т. М. Гайдук, Г. Д. Гапченко, Е. И. Охрименко и И. Т. Калусенко. Все баптисты дали признательные показания о готовности провести диверсию в случае начала войны[346].

По другому «баптистскому» делу, выделенному из группового производства, тройкой УНКВД по ЗСК 1 октября 1937 г. были приговорены к разным срокам заключения милиционер Славгородского РОМ А. П. Вервейко, рабочий Кожсиндиката Л. М. Клименко и служащий сельскохозяйственного техникума Р. К. Литке. Вервейко, сын репрессированного баптиста, был арестован 18 сентября 1937 г. за то, что передавал заключенным в КПЗ баптистам записки и предупредил об аресте баптиста И. М. Рубановича, который в итоге сумел скрыться. Обвинения в отношении двух остальных арестованных были стандартными — баптистская антисоветская агитация, устройство религиозных собраний в дни революционных праздников[347].

В качестве «филиала» Славгородской повстанческой баптистской организации была также репрессирована группа баптистов — рабочих Славгородского железнодорожного узла[348]. В основу дела лег донос секретаря парткома депо Щербакова в оперпост НКВД от 25 июня 1937 г. В доносе сообщалось, что «машинист депо Славгород Усачев (баптист) все время ведет антисоветскую агитацию», в частности, на профсоюзном собрании заявил, что параграф конституции, где говорится о свободе слова, не выполняется, а парторг и иже с ним — проходимцы[349].

Ф. В. Усачев действительно давно раздражал руководство депо. По показаниям одного из свидетелей, «в 1934 г. и в последующие годы от баптистов… на общих собраниях партийное и профсоюзное руководство и политотдел требовали, чтобы они перестали выполнять свои религиозные верования и отказались от них, в противном случае им предлагали оставить работу в депо». Усачев на собраниях вступался за товарищей, заявляя, «что нам до их религиозного верования нет дела и увольнять их за это нельзя, поскольку они к своей производственной деятельности относятся честно»[350].

Наряду с Ф. В. Усачевым, в июле — августе 1937 г. были арестованы шестеро баптистов — рабочих и служащих железнодорожного депо. В качестве «организатора и руководителя диверсионно-террористической группы баптистов на Славгородском ж. д. узле Омской дороги» чекистами был выбран кассир 13-й дистанции пути В. П. Хохлов, якобы действовавший по указанию Н. С. Аносова. До ареста он отличался тем, что наиболее активно проводил «баптистско-контрреволюционную агитацию среди рабочих», распространял собственноручные записки, в которых «восхвалялась какая-то другая жизнь, которую можно достигнуть через баптистскую организацию»[351]. Фигура Хохлова была важна чекистам еще и потому, что он вступил в Омскую баптистскую общину в 1919 г. и был хорошо знаком с ее пресвитером И. Е. Кондратьевым. Последний был в июне 1937 г. арестован как глава повстанческой баптистской организации в Омске, и показания Хохлова о том, что он завербован Кондратьевым, послужили для чекистов еще одним доказательством в пользу существования всесибирского баптистского заговора[352]. От баптистов следствие добивалось признания в том, что в августе 1936 г. они готовили крушение поезда с правительственным вагоном, в котором в Славгород должен был приехать Р. И. Эйхе.

Показания одного из обвиняемых, проповедника Н. Н. Попова, могут расцениваться как кредо религиозных диссидентов конца 1930-х гг. Категорически отрицая свою принадлежность к террористической группе, он не скрывал своего неприятия сталинской власти: «Я не скрываю, что я противник проводимых репрессий советской властью, заключавшихся в том, что за последнее время много посадили людей, я бы сказал, невиновных, которые в данное время томятся в тюрьмах, а поэтому большинство баптистов […] ставили своей целью разъяснять народу существующую несправедливость в управлении государством коммунистами […] я и мои сообщники призывали рабочих и служащих вступить в общину баптистов и убеждали их, что они могут получить единственное спасение и душевное удовлетворение, находясь в общине»[353].

В конце сентября 1937 г. помощником начальника отделения ДТО ГУГБ ж.-д. станции Славгород сержантом госбезопасности Усковым было подготовлено обвинительное заключение, согласно которому 10 октября 1937 г. тройкой при УНКВД по Омской области шестеро баптистов были приговорены к расстрелу, один — к 10 годам исправительно-трудовых лагерей.

Таким образом, в 1937 г. было репрессировано все руководство и актив общины, 20 чел. (69 %) расстреляны, 9 (31 %) приговорены к лагерям. 15 чел. были арестованы в июле 1937 г., т. е. в ходе подготовки массовой операции, что означает наличие на них у органов НКВД компрометирующих материалов. Помимо членства в баптистской общине, вхождение в «группу риска» было обусловлено для них принадлежностью к дискриминируемым группам населения. Так, из 14 чел., проходивших по делу «Петрова — Аносова», шестеро скрылись от «раскулачивания», пятеро были ранее осуждены; из пяти баптистов — рабочих элеватора трое отбыли сроки наказания, один сбежал от «раскулачивания».

В феврале 1938 г. органы НКВД произвели дополнительную «зачистку» среди членов общины, арестовав 15 февраля 1938 г. 11 верующих[354]. После арестов 1937 г. дезорганизованную общину возглавил проповедник С. К. Мищенко, приехавший в Славгород в 1936 г. из Казахстана. В сфальсифицированном работниками Славгородского РО НКВД деле он закономерно проходил как руководитель группы, от него, как и от остальных обвиняемых, добились показаний о подготовке вредительской деятельности «на случай интервенции». 11 марта 1938 г. пятеро баптистов были приговорены к высшей мере наказания, шестеро — к 10 годам исправительно-трудовых лагерей.

Большинство арестованных по данному делу уже были отмечены печатью лишения избирательных прав, «раскулачивания» или заключения. Так, Ф. С. Усаченко имел «кулацкое» хозяйство, в 1930 г. был лишен избирательных прав и арестован за «контрреволюционную деятельность». За «антиколхозную агитацию» в 1929 г.

был осужден И. Г. Кириченко, М. Ф. Таращук в 1929 г. скрывался от выселения, его хозяйство было распродано. Три из пяти арестованных женщин — Д. И. Аносова, А. З. Вервейко и М. А. Перекрест — были женами репрессированных в 1937 г. баптистов. Как пишет Й. Баберовски, «дилеммой большевистского насилия было то, что оно само создавало врагов, которые потом подвергались преследованию […] эти люди были постоянной угрозой, так как они относились к режиму с враждебностью и дистанцировались от него. Придуманный враг становился врагом настоящим»[355].

От последнего удара община уже не смогла оправиться. 8 мая 1938 г. Оргбюро ВЦИК по Алтайскому краю приняло решение о закрытии молитвенного дома баптистов в Славгороде, «учитывая, что бывшая группа баптистов в количестве 42 человек от аренды молитвенного здания отказалась, здание с 1937 г. не используется»[356]. 20 сентября 1938 г. здание молитвенного дома было передано Славгородской школе механиков.

Протоколы тройки УНКВД по ЗСК по-прежнему недоступны для исследователей, тем ценнее данные, полученные при работе c протоколами судебной тройки УНКВД по Алтайскому краю. Нами обработаны все 382 дела, содержащие 20 протоколов заседаний тройки за октябрь — декабрь 1937 г. и 23 протокола за март — ноябрь 1938 г. Всего за октябрь 1937 г. по март 1938 г. было осуждено 294 сектанта, из них к расстрелу приговорено 250 чел.[357] Итого 85 % всех осужденных евангельских верующих были приговорены к расстрелу, что существенно превышает средний показатель соотношения приговоров к высшей мере наказания к остальным наказаниям, которые исследователи определяют для «кулацкой» операции как 1:1[358]. Только 15 % были заключены в лагеря, как правило, на 10 или на 8 лет с последующим поражением в правах. Избежать расстрела смогли рядовые члены общин, некоторых от смертельного приговора спасло благоприятное социальное происхождение.

Беспрецедентно жестоким нам представляется вынесение смертных приговоров всем без исключения руководителям (пресвитерам и проповедникам) и активистам общин — 136 чел., 46,25 % от общего числа осужденных[359]. Всего тройкой УНКВД по Алтайскому краю с 30 октября 1937 г. по 15 марта 1938 г. было осуждено 14 884 чел.[360] Таким образом, доля репрессированных евангельских верующих составляет около 2 %[361]. Интересно сравнить эту цифру с количеством жертв, понесенных православной церковью. По подсчетам А. А. Колесникова, на территории Алтайского края тройками УНКВД по ЗСК, Алтайскому краю и Новосибирской обл. с 5 августа 1937 г. по 15 марта 1938 г. т. е. за более длительный срок, было осуждено 328 чел., относящихся к православному «церковному активу»[362]. Основываясь на этих цифрах, с большой долей уверенности можно предположить, что евангельские верующие преследовались в ходе массовых операций не слабее, чем православные священнослужители и церковный актив. Как и в случае с православными священнослужителями, доля репрессированных среди евангельских верующих была очевидно непропорционально высокой в сравнении с долей верующих среди населения региона в целом[363].

В статистическом отчете о работе органов НКВД СССР за 1937–1938 гг. приводятся данные о 50 769 репрессированных «церковниках и сектантах» (соответственно 37 331 за 1937 г. и 13 438 за 1938 г.)[364]. Таким образом, в относительных цифрах верующие всех конфессий (священнослужители и актив общин) составили около 6,6 % от жертв «кулацкой» операции. Современное состояние исследований не позволяет сказать, сколько составляли евангельские верующие, но их доля, без всякого сомнения, была велика. Только в Западно-Сибирском крае[365], по далеко неполным данным, основывающимся на доступных источниках, их было репрессировано около 1,1 тыс. чел.[366] В результате к моменту окончания Большого террора неопротестантские конфессии находились на грани уничтожения.

Евангельские церкви в 1939–1941 гг.: продолжение репрессий. В предвоенный период «сектанты» продолжали оставаться для органов НКВД приоритетной группой, подлежащей активной агентурной разработке и преследованиям. Несмотря на масштаб и брутальность репрессий, Большой террор не смог окончательно разрешить проблему очистки советского общества от «сектантов». Количество легальных, т. е. зарегистрированных властями общин, было действительно сведено к минимуму[367], зато большое распространение вновь получили «домовые церкви», которые функционировали нелегально, в частных домах и квартирах. Как показала на допросе 22 сентября 1941 г. проповедница Новосибирской общины баптистов П. Я. Скакунова, «прекратить всякое общение между собой для баптистов — это значит умереть духовно. Поэтому перед каждым баптистом стоял вопрос, что же предпринять для того, чтобы сохранить общину. Единственным путем к сохранению общины был путь перенесения всей баптистской работы на частные квартиры»[368]. Заявление начальника УНКВД по Алтайскому краю К. С. Волошенко свидетельствует о том же: «После репрессий, особенно в период 1937–1938 гг.[,] организаторов открытых выступлений и инспираторов распространения различного рода провокационных и других антисоветских проявлений, оставшиеся враждебно настроенные церковники изменили методы антисоветской деятельности, т. е. ушли в глубокое подполье, и под видом отправления религиозных обрядов продолжают проводить контрреволюционную работу, обрабатывая в этом духе лиц из социально-близкой нам среды»[369]. Таким образом, 1939–1941 гг. можно характеризовать как период преимущественно нелегального существования евангельских общин и групп.

Деятельность общин и групп верующих в городах в предвоенные годы отличалась большей интенсивностью, чем в сельской местности. Потери в персональном составе городских общин восполнялись верующими — мигрантами из деревни, а также вернувшимися из заключения. Это дало возможность «городским» общинам постепенно оправиться от потерь, понесенных ими в ходе Большого террора. В деревнях ситуация была тяжелее, сельские общины не имели возможности так быстро регенерировать. И тем не менее уже в 1939 г. власти вновь стали отмечать активность евангельских верующих как в городах, так и в сельской местности. Наличие верующих диссидентов стало особенно явным при проведении в 1939 г. Всесоюзной переписи населения и выборов в советы депутатов. В ходе этих публичных мероприятий народ должен был, по выражению американского историка С. Коткина, участвовать в ролевой «игре социальной идентификации», а именно своим участием демонстрировать свою интеграцию в систему сталинизма. Выступая в качестве вызова системе, эти мероприятия провоцировали всех диссидентов, в первую очередь верующих, заявить тем или иным способом о своем неучастии в этой «ролевой игре».

В процессе проведения Всесоюзной переписи в январе 1939 г. в ряде районов Алтайского края было зафиксировано 18 случаев, когда целые группы верующих отказывались давать о себе сведения. В результате 18 чел. были арестованы органами НКВД по обвинению в организации деятельности, направленной на срыв переписи, и «понесли суровое наказание». Игнорировали «религиозники» в Алтайском крае также выборы в советы. Это дало чекистам основание утверждать, что в 1939 — начале 1940 г. религиозный актив, в том числе «сектантские проповедники и благодетели» особенно активизировали свою работу среди отсталого верующего населения, противопоставляя свою деятельность мероприятиям партии и правительства, в отдельных случаях организовывая верующих к «прямой борьбе с Соввластью».

Во время выборов в местные советы депутатов в Ленинском районе г. Омска в декабре 1939 г. местные власти отмечали, что баптисты вели агитацию среди рабочих и призывали не голосовать за выдвинутых партией кандидатов и перечеркивать бюллетени крестом, так как «советская власть не от Бога». При подсчете голосов были обнаружены также бюллетени с надписями «Долой советскую власть — власть очередей и голода!». Отказы принимать участие в выборах по религиозным убеждениям были зафиксированы также в Москаленском, Исилькульском районах области и Куйбышевском районе Омска[370]. В Кировском районе Омска в день выборов баптисты якобы демонстративно провели читку Библии, на которой присутствовало 25 чел., а на Мелькомбинате один из баптистов «открыто вербовал в свою группу сочувствующих»[371].

В Новосибирской обл. чекисты также зафиксировали случаи отказа верующих от участия в выборах. 26 декабря 1939 г. СПО УНКВД сообщил первому секретарю Новосибирского обкома ВКП(б) Г. А. Боркову, что всего в выборную кампанию «по области зарегистрировано 27 случаев отказа от участия в голосовании, преимущественно из числа церковно-сектантских элементов»[372].

В результате практически все областные и краевые управления НКВД Сибирского региона активизировали в 1939 г. свою репрессивную деятельность в отношении «сектантов». Выполняя указания Л. П. Берии, который в своем письме от 26 октября 1939 г. потребовал от УНКВД по Новосибирской области «по-большевистски организовать борьбу по разгрому контрреволюционных формирований», сотрудники управления ликвидировали ряд «антисоветских» групп и «повстанческих» организаций, среди которых были «вскрытая» в г. Сталинске «эсеро-сектантская организация» «Паутина» и сектантская группа «Богословцы» в г. Томске[373].

В октябре 1939 г. и августе 1940 г. руководством УНКВД по Омской области местным подразделениям были разосланы два специальных сборника справок «по контрреволюционной деятельности церковников и сект». Их целью было оказать помощь оперативным работникам, пришедшим в органы НКВД после чистки «ежовских кадров» и не имевших «достаточного теоретического и практического опыта в агентурно-оперативной работе вообще и, в частности, по контрреволюционному сектантству и церковникам»[374]. Констатируя переход большинства общин евангельских церквей на нелегальное положение, руководство областного управления требовало активизации агентурно-оперативной деятельности среди верующих, «являющихся базой для всевозможных к[онтр]-р[еволюционных] формирований»[375].

В Красноярском крае в 1940 г. за контрреволюционную деятельность было осуждено 260 чел., за январь — май 1941 г. — еще 167 чел. Осужденные были преимущественно членами «повстанческих и баптистских организаций, террористических групп». Криминал баптистов состоял в «распространении религиозных взглядов»[376]. Особое беспокойство у органов НКВД края вызывала активизация общины баптистов г. Абакана. После разгрома в 1937–1938 гг. «актива сектантов» община вновь численно выросла, в том числе за счет вступления в нее членов семей репрессированных баптистов. К началу 1939 г. в ней насчитывалось уже около 100 чел. Во главе общины находились «бывшие кулаки» и «торговцы», использовавшие, по версии чекистов, религиозную конспиративную организацию в целях проведения контрреволюционной агитации. Община действительно не была зарегистрирована, баптисты регулярно проводили «нелегальные сборища на квартирах членов общин с использованием методов конспирации»[377]. Существенную часть членов общины составляла пацифистски настроенная молодежь, которая в 1940 г. во время призыва «встала на явный путь отказа от службы в рядах РККА, брать оружие для защиты Родины от врагов Советской власти». За отказ от службы, а также по обвинениям в антисоветской агитации в августе — сентябре 1940 г. было арестовано 14 членов Абаканской общины баптистов[378]. В целом, по заключению чекистов, «сектанты» продолжали вести борьбу с советской властью путем антисоветской агитации, «калечат своих детей, молодежь религиозным фанатизмом и отдельных отсталых людей, вышедших из-под влияния общественных организаций»[379].

Партийное руководство Алтайского края также демонстрировало свою озабоченность в связи с деятельностью евангельских верующих, о чем свидетельствует постановление крайкома ВКП(б) «О состоянии антирелигиозной пропаганды в Шарчинском[380] районе» от 14 июня 1941 г. Как следует из документа, в 1940 г. в с. Усть-Мосиха из «бывших старообрядческих и баптистских сект организовалась контрреволюционная группа сектантов, которая собирала подпольные моления, привлекая к этому делу людей из других районов (Тюменцевского). Эта группа проводила на селе контрреволюционную работу: агитировала за выход колхозников из колхоза, срывала выполнение хлебопоставок государству, вербовала себе сторонников». В мае 1940 г. «вожаки» баптистских групп были «разоблачены, изъяты органами НКВД и осуждены», что тем не менее не привело к ликвидации общин[381]. Крайком ВКП(б) требовал от Шарчинского РК ВКП(б) развернуть решительную борьбу с религией, «особенно там, где вскрыто наличие сектантских групп», и мобилизовать колхозников Усть-Мосихинского, Корчинского и Ермачихинского сельсоветов «на окончательное выкорчевывание остатков разоблаченных и осужденных контрреволюционных сект и групп»[382].

Деятельность органов НКВД в Сибири в отношении верующих воспроизводила общесоюзную тенденцию разгрома религиозных организаций. В соответствии с установленным в 1939 г. порядком списочного учета антисоветского элемента «церковники, сектанты и религиозный актив» составляли одну из 18 подучетных категорий[383]. Начиная с марта 1939 г. органы НКВД Казахской ССР активно разрабатывали организацию пятидесятников, в т. ч. их связи «с подпольем» пятидесятников Украины, Москвы и Северного Кавказа[384]. По данным, приведенным О. Б. Мозохиным, 987 из 44 731 чел., арестованного органами НКВД в 1939 г., проходили по «окраскам учета» как «церковники и сектанты»[385]. За 1940 — начало 1941 г. в результате реализации оперативных разработок органы НКВД СССР арестовали уже 1988 «церковников и сектантов, являвшихся членами антисоветских групп и организаций»[386].

Начало войны с фашистской Германией привело к тому, что органы НКВД — НКГБ в тылу резко активизировали свою деятельность по ликвидации потенциальной «пятой колонны». Утром 22 июня 1941 г. нарком НКГБ В. Н. Меркулов разослал всем территориальным управлениям директиву, в которой приказывалось в связи с начавшимися военными действиями привести в мобильную готовность весь оперативно-чекистский аппарат и «провести изъятие разрабатываемого контрреволюционного и шпионского элемента»[387]. Главный удар, как и во время Большого террора, вновь наносился по «бывшим» и всем ранее репрессированным по ст. 58 УК РСФСР, в т. ч. по верующим.

Еще одной причиной, активизировавшей репрессии в отношении «сектантов», стала пацифистская позиция по вопросу военной службы с оружием в руках, которую в 1920-е гг. занимали все евангельские церкви. В условиях массовых мобилизаций в действующую армию чекисты вновь стали рассматривать проблему борьбы с религиозным пацифизмом как актуальную, о чем наглядно свидетельствует записка зам. начальника УНКГБ по Новосибирской области капитана госбезопасности С. И. Плесцова о положении дел в Кузбассе, направленная 13 июля 1941 г. в обком ВКП(б). Приведя многочисленные примеры только что вскрытых «шпионских и диверсионно-повстанческих организаций» и особо указав на то, что не следует доверять всем тем, кто в связи с началом войны демонстрирует патриотические чувства, Плесцов сообщил, что «сектанты, направляя свою молодежь в армию, якобы дают наказ разлагать армию изнутри, сговаривать [бойцов] на переход к немцам и уничтожать коммунистов и командиров»[388].

Вторая половина 1941 г. знаменовалась для евангельских верующих Сибири тремя судебными процессами, которые объединяла одна черта: верующих фактически судили только за то, что в условиях отсутствия официально зарегистрированных общин и, следовательно, автоматического запрета на любые религиозные собрания они продолжали «нелегально» встречаться, общаться друг с другом и молиться. Еще одним общим моментом стало то обстоятельство, что на скамье подсудимых оказались деятели баптистской церкви всесоюзного и краевого масштаба, а также жены ранее репрессированных известных баптистов.

Как участники «контрреволюционной баптистской организации», в ноябре 1941 г. были осуждены девять наиболее видных членов Новосибирской общины баптистов во главе с В. И. Ананьиной, женой бывшего председателя Сибирского союза баптистов А. С. Ананьина, и председателем исполнительного совета общины В. Г. Калмыковым[389]. Разработку дела чекисты вели с августа 1938 г., с того момента, как Новосибирская община баптистов оказалась фактически изгнанной горсоветом из молитвенного дома, который она делила с евангельскими христианами[390]. В результате в ноябре 1938 г. баптисты были вынуждены уведомить городские власти о том, что деятельность общины прекращается и община «официальных собраний иметь не будет вплоть до получения разрешения»[391]. Усилия В. И. Ананьиной, убежденной в том, что объединение с евангельскими христианами и легальное пользование молитвенным домом смогли бы спасти баптистов от репрессий, не увенчались успехом[392]. Все последующие действия баптистов, которых в 1941 г. насчитывалось в Новосибирске около 200 чел., — от проведения богослужений на частных квартирах до оказания помощи братьям, находящимся в заключении, были квалифицированы чекистами как действия нелегальной антисоветской организации. Постановление об аресте актива общины было подписано 1 июля 1941 г., спустя восемь дней после начала войны[393].

Как показывают материалы следствия, «органы» были хорошо осведомлены практически о всех мероприятиях баптистов. Без сомнения, здесь сыграли свою роль сексоты, поставлявшие сведения по принуждению или по доброй воле. Некоторое представление о том, как проводилась вербовка, дает история с членом Новосибирской общины А. А., которого в 1940 г. сотрудники УНКВД попытались склонить к сотрудничеству с органами. Сотрудничество заключалось в том, чтобы выявлять среди баптистов антисоветски настроенных лиц и сообщать об этом сотрудникам УНКВД. Дав согласие на сотрудничество, А. А. позднее рассказал о произведенной вербовке П. Я. Скакуновой и заверил ее, что обещает «никого из своих братьев-баптистов, ведущих антисоветскую работу, органам НКВД не выдавать и тут же предупредил Скакунову, чтобы она и другие баптисты свою антисоветскую работу проводили более осторожно, а на него надеялись, как на своего единомышленника»[394]. Без сомнения, этот случай вербовки был не единственным; очевидно также, что не все они были такими неудачными.

С делом новосибирской общины баптистов чекистами было организационно увязано дело бийской группы евангельских христиан и баптистов в составе 6 чел. во главе с союзным благовестником баптистов М. Д. Саввой, осужденных Судебной коллегией по уголовным делам Алтайского краевого суда в г. Бийске 8–9 августа 1941 г. и приговоренных к расстрелу.

С точки зрения чекистов, в Бийске наличествовали весьма благоприятные условия для антисоветской деятельности «сектантов». В течение 1930-х гг. в небольшом сибирском городе проживали видные деятели союза баптистов, которым Бийск был определен в качестве места ссылки либо они сами выехали в сибирскую «глубинку», спасаясь от репрессий. Здесь в разное время отбывали ссылку благовестник Волжского союза баптистов Ольшанский, заместитель председателя Дальневосточного союза баптистов П. Я. Винс и секретарь Федеративного Союза баптистов СССР Е. Г. Шалье, проживали бывший председатель Крымского союза баптистов В. И. Синицын и руководитель общины баптистов г. Боготола В. Лукин. Чекисты полагали, что такая концентрация евангельского «актива» существенно усиливала антисоветскую деятельность рядовых верующих[395]. Община евангельских христиан официально существовала в Бийске до июня 1937 г., ее собрания посещались также баптистами. После запрещения собраний верующие стали собираться на частных квартирах.

Согласно постановлению Бийского ГО НКГБ от 25 апреля 1941 г. о возбуждении уголовного преследования, аресту, кроме М. Д. Саввы, подлежали В. И. Синицын, председатель Бийской общины евангельских христиан С. А. Щербаков, член Благовещенской общины евангельских христиан С. Е. Чепуров, член Тюменской общины евангельских христиан Ф. С. Ковязин и проповедник Абаканской общины баптистов А. И. Крайнов. Кроме того, 27 апреля 1941 г. СПО УНКГБ по Алтайскому краю отдал распоряжение об аресте проповедника евангельских христиан И. А. Дмитриева, высланного в Бийск из Дальневосточного края[396]. По версии чекистов, «в целях активной борьбы с советской властью указанные лица создали до 10 контрреволюционных сектантских групп, с которыми проводили нелегальные контрреволюционные сборища». Собрания баптистов на квартирах были квалифицированы начальником СПО Бийского ГО НКГБ М. П. Александровым как нелегальные «домашние церкви»[397].

2 декабря 1941 г. Алтайским краевым судом была осуждена группа из шести баптистов во главе с А. П. Ивановой-Клышниковой, женой бывшего секретаря и зам. председателя Федеративного союза баптистов СССР П. В. Иванова-Клышникова, расстрелянного в Карлаге в 1937 г.[398] Вместе с ней по делу проходили секретарь Федеративного Союза баптистов СССР Евгения Шалье, баптистский проповедник И. А. Нестеров, бывший руководитель группы евангельских христиан Володарско-Волынского района Житомирской обл. Н. П. Кресняков, активные баптисты С. Г. Рара и К. Е. Андрущук. Постановление об аресте верующих было подписано начальником отделения СПО УНКГБ по Алтайскому краю мл. лейтенантом госбезопасности В. П. Даниловым 1 июля 1941 г. Главная вина верующих заключалась в том, что они для ведения «религиозной пропаганды среди отсталого населения» устраивали религиозные «сборища» на частных квартирах, причем в целях конспирации старались, чтобы количество присутствовавших не превышало 3–6 чел.

Дополнительным репрессивным мотивом выступали прежние судимости: Н. П. Кресняков в 1930 г. был осужден к 10 годам лагерей, С. Г. Рара в 1932 г. выслан с Дальнего Востока за «контрреволюционную баптистскую деятельность» на три года в с. Бирилюссы Красноярского края, К. Е. Андрущук по аналогичному обвинению был осужден в Новосибирске к 10 годам лагерей, Е. Г. Шалье осуждена в 1935 г. к трем годам за «связь с заграницей», заключавшейся в получении посылок с гуманитарной помощью. Такие же посылки и денежные переводы от баптистов получала из-за границы во второй половине 1930-х гг. А. П. Иванова-Клышникова. В отличие от 1937–1938 гг., как на этом, так и на двух других вышеназванных судилищах верующим уже не предъявлялись вымышленные обвинения в шпионско-диверсионной, саботажнической и повстанческой деятельности. Для вынесения жестокого приговора судопроизводству военного времени было достаточно обвинений в нелегальной религиозной антисоветской деятельности. Несмотря на мужественное поведение во время следствия и отказ признавать свою вину, все обвиняемые были приговорены к расстрелу[399].

Очевидно, что в 1941 г. репрессии в отношении сектантов в Сибири не ограничились только тремя вышеописанными делами. Так, по делу секты истинно-православных христиан, арестованных 24 июня — 6 июля 1941 г. и осужденных 7 октября 1941 г. Новосибирским областным судом за «читку религиозных писаний», «злобную клевету» на руководство партии и правительства, призывы не исполнять советские законы, уничтожение личных документов и отказ от воинской службы, проходило 24 чел., в том числе иеговисты и евангельские христиане[400]. В ряде работ, посвященных деятельности органов НКВД — НКГБ Сибири в предвоенный период и военные годы, содержится концепция о резком увеличении и ужесточении в 1941–1942 гг. репрессий по обвинениям в политических преступлениях[401]. Данные о преследовании евангельских верующих свидетельствуют в ее пользу.

Христианские секты в 1940–1950-е гг. По общим оценкам специалистов, именно на позднесталинский период пришлось время определенной активизации верующих, деморализованных предшествующим наступлением на религию и церковь. Активность эта была направлена в том числе на восстановление деятельности своих общин хотя бы в самых ограниченных рамках.

Оживление поведения верующих, проявившееся с началом Великой Отечественной войны, стало еще более очевидным, когда сталинское руководство дало понять, что готово пойти на возобновление официальной деятельности церквей и молитвенных домов. Для получения разрешения требовалось, чтобы под ходатайством о регистрации общины подписалось не менее 20 (обычно их было больше) взрослых верующих данной конфессии, проживавших в определенной местности. Местные власти не только проверяли подлинность подписи, но и попутно «проводили» с подписантами соответствующую работу, пытаясь вынудить их отказаться от заявления. Однако по тому, что по всей стране в органы власти посыпался поток заявлений от верующих разных конфессий о регистрации их общин, можно сделать вывод, что в этот период по-прежнему значительное количество верующих не боялось открыто заявить о своих религиозных убеждениях. Так, В Алтайском крае с 1944 по 1949 г. было подано 249 заявлений. Некоторые инициативные группы на протяжении указанных лет повторили свои просьбы по 4–6 раз. За эти же годы власти Новосибирской обл. получили 157 заявлений из более чем 50 населенных пунктов[402]. Верующие, ведя борьбу за приход, подыскивали убедительные аргументы. В одном из ходатайств, в частности из Усть-Тарского района Новосибирской обл., верующие обещали: «Будем молиться за то, чтобы еще больше помогать в колхозе, Красной Армии, чтобы скорее разгромить врага»[403]. В некоторых заявлениях фактически требовалось вернуть церкви в таком виде, в каком они были при закрытии.

В своих заявлениях верующие указывали и на чисто духовные причины, по которым нуждались в церкви. Ходатаи из г. Осинники (Кемеровская обл.) писали: «И вот мы, верующие, обречены на томительный голод. Нам негде молиться, негде услышать Божия слова. Тысячи некрещеных детей; наши покойники зарываются в землю без молитв, без надгробного пения, без прощения и отпущения грехов. Живем мы без духовной радости и утешения, валяемся, как свиньи, в нравственной грязи и темноте. Света не видим. А ведь мы тоже люди»[404]. Таким образом, граждане ясно давали понять государству, что те варианты духовного развития, которые предлагала им коммунистическая идеология, были для них недостаточны или неприемлемы.

Общины, получившие разрешение на возобновление деятельности приходов, с большим энтузиазмом взялись за их восстановление. Средства на строительство собирали сами верующие, с трудом доставали ремонтно-строительный материал, который религиозным организациям продавали в последнюю очередь. Работали методом народной стройки, пока молитвенные дома не приобрели подобающий благолепный вид и жизнь общин вошла в почти привычное русло. При этом в годы войны и первые послевоенные годы все зарегистрированные общины активно подключились к благотворительной работе, участвуя в сборах средств для армии, в помощь сиротам и т. п.

Хотя благотворительность им была запрещена, но власти «закрывали на это глаза», а для верующих это была возможность выразить свои патриотические чувства в сложный для страны период.

Однако подобное возрождение оказалось возможным лишь для очень небольшого количества общин: всего в Западной Сибири в 1943–1948 гг. (после этого практически прекратилась официальная регистрация религиозных общин) было открыто 54 храма РПЦ (значительная их часть располагалась в нетиповых помещениях), две церкви старообрядцев белокриницкого согласия, три мечети, две синагоги, 15 молитвенных домов церкви евангельских христиан-баптистов (ЕХБ). На огромную территорию, где проживали последователи самых разных конфессий, такого количества молитвенных храмов было совершенно недостаточно. Поэтому многие религиозные организации продолжили практику нелегального существования 1930-х гг.