Сияние во тьме

Сегодня я загадал эпидемию. Не что-то наподобие гриппа, которому нужно много времени на распространение. Нет, я загадал что-то типа Эболы на максималках. Что распространится как лесной пожар и охватит весь мир. Охватит меня.

Вернувшись в дом, я измерил температуру, но она оказалась нормальной.

* * *

Я уже говорил, что мало смотрю ужастики. Это потому, что большинство из них глупые. Взять, например, фильмы про привидения. Они живут в доме, и там происходят страшные вещи, но разве люди в таких фильмах действуют логично? Разве они переезжают? Нет. Они остаются в доме. Отказываются переезжать.

Я никогда не понимал этого, пока Брейлона и Кэролайн не стало. После того, как их похоронили и все выразили свои соболезнования, я остался здесь, один. После того, как дом профессионально отмыли, полиция закончила расследование и всю кровь Кэролайн стерли со стен и ковра. Даже тогда, сидя здесь в ту первую ночь, кусая нижнюю губу, чтобы не кричать, гадая, что делать с остатком жизни, гадая, как вообще провести этот остаток, я все равно не понимал, почему те люди никогда не переезжают. И не понимал, пока не подумал о том, чтобы продать дом, и не выяснил, как мало у меня на это шансов при нынешней ситуации и сколько я до сих пор должен банку, – тогда я стал понимать. Не понимал, пока друг, один из последних друзей, с кем я общался перед тем, как все перестали ко мне заглядывать, сказал, что мне стоит на время уехать, взять отпуск или купить фургон, просто укатить и начать все по новой, – тогда эти фильмы стали обретать для меня смысл. Не понимал, пока не начал видеть Брейлона снова и снова, там, у реки, не начал слышать его смех – и звук, когда его голова ударилась о причал, – тогда я понял все. Не понимал, пока не начал спать на диване, просыпаясь каждое утро растрепанный, с чувством безнадежности и болью от шеи до колен, когда эхо того выстрела снова и снова звенело у меня в голове. Тогда я стал сопереживать людям в этих фильмах.

Они не не хотят уехать из дома с призраками. Они не могут.

Как не могу и я.

* * *

Сегодня я спустился к реке и заказал полицейское самоубийство[29]. Или, если точнее, загадал придумать способ, как его устроить. Я никогда не был спортивен, поэтому у меня нет кучи оружия в доме. Единственное, что было, – пистолет сорок пятого калибра, которым воспользовалась Кэролайн, и сейчас он в хранилище вещдоков полиции штата. Мне сказали, я смогу его забрать, когда расследование закончится, но я не стал. Пришлось бы идти туда и выслушивать, как им всем жаль, Если бы мне этого хотелось, я бы до сих пор общался с друзьями.

Даже будь у меня пистолет, не знаю, в кого бы стрелял. Я не настолько чокнутый, чтобы устраивать беспорядочная пальбу. В смысле – я зол на весь мир. Зол на вселенную. Хочу, чтобы все оборвалось. Но я не держу зла на людей, которые еще здесь живут. Одно дело, если их всех убьет комета или землетрясение, но мне недостает смелости убить самого себя, не говоря уже о ком-то другом.

Я мог бы спрыгнуть с какой-нибудь крыши, но, зная мое везение, я окажусь парализованным и вынужден буду проживать день за днем в таком виде. Я мог бы принять таблетки, но не знаю, что принимать, и опять же, нет никакой гарантии, что передозировка сделает свое дело. Я пытался поискать в интернете, но найти такую информацию не так просто, как это показывают по телевизору.

* * *

Сегодня канун Рождества. Год назад в этот день Брейлон и Кэролайн были здесь. Мы провели день вместе. Разрешили Брейлону открыть один подарок перед сном, при условии, что все остальные – включая те, которые принесет Эллиотт, – он откроет следующим утром. Ему тогда было семь, и он все еще верил в Эллиотта. Четыре месяца спустя он спросил у меня, правда ли это, а я спросил, что он об этом думает, и он сказал, что точно не знает.

Теперь его не стало. Его не стало, и я никогда не узнаю, догадался он или нет.

Этим утром я загадал, чтобы началось извержение супервулкана под Йеллоустоуном, Штаты покрылись расплавленным пеплом и небо стало таким же мрачно-серым, как мое состояние.

Гуси наконец улетели. На юг, полагаю, хотя температура по-прежнему не опускается ниже двадцати. Забавно. Я будто скучаю по ним и до сих пор их слышу. Вот я снова и остался один. Наедине с воспоминаниями о жене и сыне.

Призраки становятся громче.

Сегодня Рождество, но оно ничем не отличается от любого другого дня. Я встал и поставил кофе. Пока он варился, сменил тапочки на ботинки. Когда кофе был готов, я налил себе чашку и спустился к реке. Мой халат висит свободнее, чем когда-либо.

Я сижу у края воды и жду конца света.

Этим утром загадал взрыв на Три-Майл-Айленд[30]. Она всего в девяти километрах отсюда вдоль реки. Но, как всегда, ничего не случилось.

Сегодня даже теплее, чем вчера. Слишком тепло для Рождества в Пенсильвании. Идеальная погода, чтобы поплавать.

Я сижу здесь, когда пишу это, и смотрю на место, где упал Брейлон. Я знаю, там больше нет его крови, которая забрызгала тогда угол причала, но я все равно ее вижу. Я вижу призрака.

Когда допишу, сяду на край причала и ненадолго опущу ноги в воду. И кто знает? Раз она такая теплая, я, может, поплаваю. Убить себя мне не хватает мужества, но, может, получится просто плавать, пока не устану. Видит бог, это не займет много времени. В последнее время я постоянно чувствую себя уставшим.

Интересно, увижу ли я призрака там, под водой? Интересно, будут ли они меня там ждать, в месте, куда попали после конца света?

Ричард Чизмар. Кладбищенский танец

Эллиотт Фосс, тридцать четыре года, бухгалтер из маленького городка. Ждущий в одиночестве. Глухой зимой. После полуночи. На заброшенной, засыпанной гравием стоянке возле Винчестерского кладбища.

Эллиотт выглядывал из окна в морозную темноту. Его мысли вернулись обратно к записке в кармане его брюк. Он потянулся туда и сжал джинсовую ткань. Брюки были новые – куплены для работы меньше недели назад и все еще жесткие на ощупь, – но Эллиотт почувствовал успокаивающий шорох бумаги в кармане.

Пока женщина бубнила по радио о грядущем снегопаде во всей восточной части штата, снаружи грохотал ураган, молотил по грузовику. Дыхание Эллиотта превращалось в пар, но, несмотря на отсутствие тепла в кабине, он вытер капельки пота с лица. Той же рукой он схватил с приборной панели пинтовую бутылку и жадно глотнул из нее и еще долго держал горлышком вниз после того, как та опустела. Затем швырнул ее на соседнее сиденье – бутылка звякнула о две другие, – и потянулся к дверной ручке.

Ветер вцепился в него, хлестнул открытое лицо, и пот на щеках тут же застыл. Он быстро вытащил из кармана фонарик и поправил воротник куртки, закрывая шею. Ночное небо, лишенное звезд, окружало кладбище, будто огромный черный цирковой шатер. Его голые руки безудержно тряслись, луч света дрожал над твердой землей. Откуда-то, почти заглушенный воем ветра, доносился отдаленный глухой лязг, эхом отражавшийся от земли. Он помедлил, пытаясь распознать его источник, но не смог.

Снегопад близко, подумал он, глядя на небо.

Он дотронулся рукой до покосившегося груза в кармане куртки и медленно поднялся по растрескавшимся ступеням к монументальным воротам. В рабочие часы эти ворота служили главным входом на кладбище, их всегда охранял смотритель – невысокий полноватый парень с ярко-рыжей бородой. Но в час ночи территория была давно закрыта и пуста.

При каждом шаге у Эллиотта ныли ноги. Спиртное в его организме не могло противостоять силе урагана. Глаза и уши щипало от ледяных порывов ветра. Очень хотелось отдохнуть, но содержимое записки в кармане заставляло двигаться вперед. Когда Эллиотт достиг последней ступеньки, его приветствовал ржавый висячий замок размером с кулак, который громко стучал о двойные ворота. Звук напоминал колокольный звон, предупреждающий о некой незримой опасности.

Он постоял минуту, опираясь на ворота, кривясь от внезапного ощущения холодной стали. Затем потер ладони, подошел к узкому проему, частично скрытому зарослями колючего кустарника, где забор почти примыкал к левому углу ворот. Протиснувшись в щель, Эллиотт почувствовал знакомый трепет возвращающегося возбуждения. Он бывал здесь уже столько раз… столько раз.

Но сегодня все по-другому.

Крадучись среди выцветших белых надгробий, Эллиотт в первый раз заметил, расположены они довольно необычно, словно их сбросили с неба в каком-то заранее определенном порядке. Сверху, рассуждал он, это должно выглядеть, как слишком тесная жилая застройка.

Снова посмотрев на небо, он подумал: снегопад будет сильный, и скоро. Теперь он продвигался медленнее, так же уверенно, но осторожно, чтобы не пропустить надгробие.

Он уже бывал здесь, много раз, но лучше всего помнил первое посещение – пятнадцать лет назад, днем.

Там были все. Мрачный Эллиотт, стоявший далеко позади родителей Кэсси, скрытый в скорбящей толпе. Ее отец, с гордой осанкой, положивший сильные руки на плечи обоих сыновей. Мать, облаченная в традиционно черное, стоявшая рядом с ним, сдерживающая слезы.

Сразу после службы все покинули кладбище, чтобы собраться в доме ее родителей, но Эллиотт остался. Он ждал в верхней дубовой роще, спрятавшись среди деревьев. Когда рабочие завершили погребение, он крадучись спустился с холма и сел, чтобы поговорить с любимой на свежей могиле. И это было волшебно – первый раз, когда Кэсси по-настоящему с ним говорила, когда она разделила себя с ним. В тот день он ощущал ее внутри себя и знал: все было правильно – то, что она умерла, что он убил, это блаженство.

Высоко над кладбищем сломалась гнилая ветка и рухнула на землю. Воспоминание Эллиотта о похоронах Кэсси рассеялось. Он неподвижно стоял, наблюдая, как голые деревья дрожат и качаются на ветру, голые ветки скребут и стучат друг о друга. В его сознании всплыло смутное видение – танцующие скелеты и демоны. Это называется кладбищенским танцем, сказали демоны, в их гнилых беззубых ртах извивались блестящие черви. Потанцуй с нами, Эллиотт, приглашали они, подзывая его длинными костлявыми пальцами. Идем. И ему хотелось пойти. Хотелось к ним присоединиться. Они так манили его. Идем станцуем кладбищенский танец…

Он отогнал эти мысли – слишком много спиртного, в этом все дело – и вошел в узкий овраг, разворошив ногами тонкий покров опавшей листвы. Он узнал знакомый ряд надгробий впереди и сбавил шаг. Наконец, остановился и направил луч фонарика на самую крупную плиту.

Надгробие было чистым и ухоженным, замерзшая трава вокруг него аккуратно подстрижена. К камню прислонились два пучка срезанных цветов. Эллиотт узнал свежий букет, который принес только вчера, в свой обеденный перерыв. Он подкрался ближе, опустился на колени. Отбросив фонарик, уселся рядом с белым гранитом, прикоснулся к глубоким бороздкам на нем, медленно лаская каждую букву, остановился на ее имени.

– Кэсси, – прошептал он, и слово унесло ветром. – Я нашел его, любовь моя. – Он порылся в переднем кармане и вынул смятый клочок белой линованной бумаги. – Я не мог поверить, что ты снова пришла ко мне столько лет спустя. Но я нашел записку у себя на подушке, там, где ты ее оставила.

По его лицу побежали вдруг выступившие слезы.

– Я всегда верил, что ты меня простишь. Правда верил. Ты знаешь, мне пришлось это сделать… это был единственный выход. Ты тогда на меня даже не смотрела, – оправдывался он. – Я пытался сделать так, чтобы ты меня заметила, но ты не замечала. Поэтому мне пришлось.

Кладбище вокруг ожило, мертвые задышали. Ветер набрал силу, прибивал листья к стволам деревьев и высоким надгробиям. Эллиотт крепко сжал бумажку в руке, защищая ее от непрерывного дуновения ночи.

– Я иду, любовь моя. – Он рассмеялся, нервно и в то же время с облегчением. – Мы сможем быть вместе, во веки веков. – Он вытащил руку из кармана пальто и посмотрел на небо. Снег собирался вот-вот пойти. В любой момент. Внезапный порыв ветра швырнул на землю еще одну ветку, она раскололась на сотни щепок.

Через два надгробия от этого места Эллиотт тяжело припал к земле, его пальцы сомкнулись вокруг резины на рукояти пистолета, зафиксировались на ней. Единственный выстрел эхом прокатился по кладбищу, и буря поглотила его. Ошметки блестящей мозговой ткани взметнулись в воздух и, обдав труп, смешались со щепками. Размозженная голова наклонилась вбок, вывалив еще больше блестящего серого вещества на холмик, покрытый травой.

Кремовая полоса лунного света на мгновение пронзила темноту и тут же исчезла. Скомканный клочок бумаги – исписанный рукой самого Эллиотта, – оказался во власти ветра, и высящиеся вокруг деревья вновь обрели партнеров в танце. И пошел снег.

Кевин Куигли. Шаг в огонь

Череп, надетый на кол и взиравший на мальчишек пыльными глазницами, не был похож на человеческий.

– Что это? – спросил Джонни у Чипа, со страхом указывая на мертвую голову.

– Может, горилла, – ответил тот, передернув плечами. Джонни немного успокоился. В свои десять лет Чип был умником.

– Не знаю, Чип, – возразил Бобби, все еще глазея на большую штуковину. – В прошлом году явидел черепа обезьян в учебниках биологии, и это на них не похоже.

Джонни посмотрел на Чипа – сперва тот, кажется, рассердился, но потом слегка улыбнулся и сказал:

– Это просто череп. Он вас не укусит.

Бобби посмотрел на него:

– Да, наверное.

Чип продолжил:

– Хорошо, а теперь – вперед. Не хочу всю ночь стоять в очереди.

Мальчишки зашагали к воротам. Джонни почувствовал, как внутри у него все задрожало – то ли от страха, то ли от предвкушения, – едва они прошли под вывеской «МИР КОШМАРОВ». Наверное, будет здорово.

О господи, ярмарка! Аромат сладкой сахарной ваты – густой, словно облако. Крики зазывал: «один зеленый!», «смех, смех, смех!», «Три попытки – тебя ждет приз!». Высокие, неуклюжие твари с ужасными мордами, которые были просто мужчинами в великанских костюмах и все равно пугали. Хот-доги, гамбургеры, жареный арахис и пончики, так и умолявшие: «Купи меня, съешь меня». Джонни обожал ярмарки. Все – даже взрослые – приходили сюда, чтобы поразиться, испугаться или обрадоваться. Ярмарка была волшебным местом. Он не мог рассказать об этом Чипу или даже Бобби, но чувствовал ее магию всем сердцем. В волшебном месте он словно и сам становился волшебником.

Все были согласны, что лучшая часть любой ярмарки – Дом Страха. Тьма и ужас, со смехом вспоминавшиеся при свете дня. Однажды на окружной ярмарке в Скаттерсборо Джонни и Бобби вместе прокатились по одному из таких домов. Когда гигантское лицо Дракулы вспыхнуло во тьме и склонилось над ними, Бобби начал кричать. Снаружи он пытался убедить Джонни, что просто хотел напугать его, но тот не поверил. Рассказал все Чипу, и они несколько месяцев дразнили Бобби.

Затем случилось нечто поразительное. Они смотрели телевизор у Чипа и увидели рекламу шоу «Мир Кошмаров». Носились по дому, боролись и хохотали, пока живот не заболит, но замерли, когда начался ролик.

– Вам нравится пугаться? – раздался из телевизора низкий, скрипучий голос. Они переглянулись. На экране к ним приближался парень в костюме оборотня. Глаза Джонни округлились. Да, конечно, ему это нравилось.

– Тогда приходите в «Мир Кошмаров»!

Теперь на экране медленно танцевал жуткий клоун – по его лицу текла кровь. Сердце Джонни подпрыгнуло, а желудок скрутило от страха.

– Игры! Аттракционы! Пять новых Домов Страха…

Он сказал пять? Пять Домов Страха?

– …открыты каждую октябрьскую ночь! Один приходи, друзей приводи!

В этот миг они решили, что непременно отправятся туда все втроем.

– Только через мой труп, – сказала мама Чипа, а мамы Бобби и Джонни с ней согласились.

– Вы еще маленькие, – говорили они. – Это слишком страшно.

Но Чип всегда что-нибудь придумывал. Во вторую субботу октября они с Джонни сказали мамам, что останутся на ночь у Бобби. А Бобби соврал своей, что будет ночевать у Чипа. Друзья встретились на остановке пригородного автобуса – на окраине, – хихикая и не веря, что у них действительно все получилось.

И вот они здесь: в сердце «Мира Кошмаров» – совсем одни. Джонни никогда еще не был так счастлив.

– Привет, привет, привет, мальчишки! – произнес высокий мужчина в цилиндре и наклонился к ним, сверкая широкой зубастой улыбкой. Джонни и Бобби попятились, а Чип рассмеялся.

– Кто вы? – улыбаясь, спросил он.

Мужчина выпрямился.

– Хозяин Кошмаров, Этьен Ла Рю,Представьтесь и вы: как вас зовут?

Все прыснули, но Джонни немного испугался. Что-то с этим типом было не так.

– Я Чип, – ответил Чип. – А это Бобби и Джонни.

Мистер Ла Рю подбоченился и улыбнулся еще шире:

– Чип, Бобби и Джонни, прекрасные молодые люди! Готовы ли вы к самым страшным кошмарам?

На этот раз Чип громко рассмеялся. Джонни улыбнулся, но ему было не по себе. Им ведь не разрешалось говорить с незнакомцами.

Один или трое – за мной, прошу,Много чудес я вам покажу,А если за страхом пришли в мой Дом,Попробуйте сделать «Шаг в огонь».

– Шаг в огонь? – спросил Джонни: – Зачем? На слабо?

Ла Рю посмотрел на него, как на букашку. Нагнулся и снова показал зубы, но на этот раз Джонни не думал, что он улыбается.

«Шаг в огонь» – не игра и не спор:Аттракцион – за тем холмом.

Ла Рю указал, где именно, и пару секунд Джонни смотрел на его дрожащий палец. Он был огромным, больше, чем полагалось, и оканчивался пожелтевшим, треснувшим ногтем. Джонни вспомнил о черепе у ворот. Он ведь не принадлежал к царству людей. А мистер Ла Рю? Сердце сжалось от настоящей жути, но прежде чем Джонни смог хоть что-то сказать или сделать, Чип хлопнул его по плечу, и он посмотрел вдаль.

На холме за другими аттракционами стоял Дом Страха, казавшийся таким темным и ветхим.

– Дом Страха? – спросил Бобби, и Джонни услышал дрожь в его голосе.

– Кошмарней не было в веках, – начал Ла Рю:– Узнаешь это сам –В нем первоклассный страх и прах,Я обещаю вам.

Джонни уже испугался. Глядя на дом на дальнем холме, он почувствовал ужас. Его замутило от страха.

– Я не хочу… – начал он, но Чип наклонился к нему и прошептал на ухо: – Трусишь?

– Нет, – сказал Джонни и сглотнул, пытаясь отогнать дурное предчувствие. Ла Рю направился к «Шагу в огонь», и Чип последовал за ним. Джонни неохотно догнал его. Бобби отставал, но все равно шел.

– Джонни! – внезапно окликнул он друга, и тот поежился. – Все ведь будет хорошо?

Джонни посмотрел поверх огней и других аттракционов на холм, где стоял жуткий скрипучий дом. Кошмарней не было в веках, вот уж правда.

– Ага, конечно, – ответил он и хотел улыбнуться, но не смог – слишком был испуган.

– Почему здесь нет фонарей? – спросил его Бобби дрожащим голосом, и Джонни подпрыгнул от неожиданности. Дорожка, по которой они шли, не освещалась, и он оглянулся. Огоньки «Мира Кошмаров» казались такими далекими.

– Не знаю, – прошептал он в ответ, чувствуя, что его сердце дрожит, как голос Бобби. Решил сказать еще что-нибудь, но тут заговорил мистер Ла Рю: