Сияние во тьме

Первым желанием Пиджина было бежать, увеличить, насколько возможно, расстояние между своей новой плотью и ангелом, решившим ее уничтожить. Но если он смоется и посланник небес покарает Терезу, что останется ему? Все время в бегах, ужас перед каждым солнечным лучиком, скользнувшим в окно, – жизнь, о чуде которой он не посмеет говорить из страха, что какой-нибудь безмозглый христианин расскажет о нем Богу? Что за жалкое существование. Лучше встретиться с убийцей теперь – вместе с Терезой.

Пиджин взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступени. Ангел заметила движение среди теней и прибавила ходу, взбегая на холм, – ее пылающее тело, казалось, увеличивалось с каждым шагом. Задыхаясь от паники, Пиджин метнулся на крыльцо, распахнул дверь и ввалился внутрь.

С другого конца церкви на него хлынула волна меланхолии. У алтаря стояло около шестидесяти певчих, и они славили смерть. Тереза оглянулась, ее темные глаза блестели от слез.

– Разве это не прекрасно? – спросила она.

– Ангел.

– Да, я знаю. Это за нами, – сказала Тереза, переводя взгляд на витраж у них за спиной. Снаружи бушевало ослепительное пламя, и вокруг беглецов вставали пурпурные, синие и красные столпы света.

– Бежать некуда. Давай насладимся музыкой, пока есть время.

Хор не оборвал Libera Me, хотя огонь становился все ярче. Во власти музыки люди продолжали петь, возможно, веря, что сияние пламени – это божественная искра, вспыхнувшая от реквиема. Вместо того чтобы стихнуть, музыка стала громче, и двери церкви распахнулись – вошла Софус Демдарита.

Дирижер, пребывавший в счастливом неведении о том, что грядет, оглянулся. Палочка выпала из его пальцев. Хор, внезапно потеряв руководителя, расстроился, и реквием превратился в какофонию, над которой голос ангела взвился, чиркнув по нервам, как ноготь по краю стакана.

– Вы, – сказала она, устремляя перст на Терезу и Пиджина. – Подойдите.

– Скажи ей, чтобы отвалила, – попросил он подругу.

– Идите ко мне!

Тереза развернулась и закричала в проход:

– Вы! Все вы! Сейчас вы увидите деяние божье!

– Закрой рот, – сказала ангел.

– Она собирается убить нас потому, что не хочет, чтобы мы были людьми.

Теперь хор и вовсе забыл про реквием. Двое теноров рыдали, одна из альтов обмочилась, и струйка громко журчала по мраморным ступенькам.

– Не отводите глаз! – сказала им Тереза. – Запомните навек то, что случится.

– Это вас не спасет, – проговорила Софус. Ее запястья начали светиться – там, без сомнения, закипала огненная смерть.

– Ты… возьмешь меня за руку? – спросил Пиджин, робко потянувшись к Терезе.

Она ласково улыбнулась и вложила пальцы в его ладонь. Затем, хотя было ясно, что от волны огня им не спастись, они начали пятиться от ее источника, как пара новобрачных на перемотке. Позади прятались свидетели. Дирижер укрылся за кафедрой, басы разбежались, один из теноров пытался нашарить в кармане носовой платок, пока сопрано толкали его, спеша убраться подальше. Ангел воздела смертоносные руки.

– Забавно было так жить, – прошептал Пиджин Терезе, поворачиваясь к ней, чтобы не видеть, как к ним полетит огненный шар.

Но этого не случилось. Они сделали шаг назад, потом еще один, но огня не было. Их взоры метнулись к ангелу, и они с удивлением обнаружили, что откуда-то появился дядюшка Раймонд – встал между ними и гневом небесным. Он явно пострадал в раю. Его златые одежды превратились в лохмотья, плоть была в крови и синяках от неумолимых розг, но теперь он обладал силой проклятого.

– Они невинны, – заорал Раймонд. – Как малые дети!

В ярости от такого вмешательства Софус Демдарита испустила вопль, а вместе с ним и огонь, предназначавшийся Пиджину и Терезе. Он ударил бедного Покока в беззаконный пах – случайно или намерено, никто никогда не узнает, и вгрызся в тело, как зверь. Раймонд запрокинул голову и взвыл, и в этом звуке смешались агония и благодарность, а потом, прежде чем ангел отступила, потянулся к ней и воткнул большие пальцы в ее глаза.

Ангелам неведома физическая боль – в этом одна из их трагедий, но пальцы Раймонда превратились в фекалии, едва оказавшись в черепе Софус Демдариты. Ослепленная дерьмом божественная искра попятилась от жертвы и наткнулась на стену воды – пожарные и полицейские вошли в церковь у нее за спиной с топорами и шлангами на изготовку. Она вскинула руки над головой и поднялась в луче мерцающего света, пропадая из царства земного, чтобы ее божественность не коснулась недостойной смертной плоти и не вызвала новой путаницы.

Гниль, которую ангел заронила в плоть Раймонда, не остановилась с ее исчезновением. Он превращался в кучу дерьма, и процесс был необратим. Когда Пиджин и Тереза подбежали к нему, от него осталась только голова в ширящейся луже фекалий, и все же он выглядел счастливым.

– Ну и ну, – сказал Раймонд парочке. – Что за денек.

И, выплюнув червивую какашку, продолжил:

– Я вот думаю… может, мне все это приснилось?

– Нет, – сказала Тереза, убирая волосы, упавшие ему на глаза. – Нет, не приснилось.

– Она вернется? – спросил Пиджин.

– Скорее всего, – ответил Раймонд. – Но мир огромен, и мое дерьмо у нее в глазах помешает ей вас увидеть. Не стоит жить в страхе. Я и так дрожал за троих.

– Тебя не взяли на небеса? – спросила Тереза.

– Боюсь, что да, – ответил он. – Но, зная, как там, я туда не рвусь. Хочу попросить только…

Его лицо растворялось, глаза проваливались в череп.

– О чем? – спросил Пиджин.

– Поцелуйте меня.

Тереза наклонилась, и их губы встретились. Пожарные и полицейские, морщась от отвращения, отводили глаза.

– А ты, моя птичка? – спросил Покок Пиджина. Теперь из лужи дерьма выступал лишь его рот. Пиджин медлил.

– Я не твоя птичка, – сказал он. У рта не осталось времени для извинений. Не успев произнести хотя бы слог, он исчез.

– Я не жалею, что не поцеловал его, – заметил Пиджин, когда они с Терезой часом позже спускались с холма.

– Иногда ты можешь быть таким холодным, попугай, – ответила она. Помолчала и добавила: – Интересно, что скажут певчие, когда будут давать показания.

– О, они что-нибудь придумают, – ответил Пиджин. – Правда не выйдет наружу.

– Только если мы расскажем ее, – заметила Тереза.

– Нет, – ответил Пиджин. – Нужно держать язык за зубами.

– Почему?

– Тереза, любимая, разве это не очевидно? Мы теперь люди. А значит, есть вещи, которых лучше избегать.

– Ангелы?

– Да.

– Дерьмо?

– Да.

– И?..

– Правда.

– Ах, – сказала Тереза. – Правда.

Она тихо рассмеялась:

– С этого дня ей не место в наших беседах. Согласен?

– Согласен, – сказал он, клюнув ее в чешуйчатую щеку.

– Тогда я начну? – спросила Тереза.

– Валяй.

– Ты мне ненавистен, любимый. И при мысли о том, чтобы сделать с тобой детей, я дрожу от отвращения.

Пиджин погладил оттопырившуюся ширинку.

– А это, – продолжил он. – Лакричная палочка, и нет времени хуже, чтобы воспользоваться ею.

Они страстно обнялись и, как бесчисленные парочки, блуждавшие по городу этой ночью, стали искать место, где можно слиться воедино, – ушли, перекидываясь лживыми, полными нежности словами.

Брайан Кин. Конец всему

Сегодня, как и в любой другой день, я встал и поставил кофе. Пока он заваривался, я сменил тапочки на ботинки. Когда кофе был готов, я налил себе чашку и спустился к реке. Убедился, что пояс на моем халате туго затянут, чтобы он не волочился по гусиному дерьму, которым усеян весь двор. Но даже с затянутым поясом мой халат свободно свисал. Наверное, оттого, что я похудел.

Я стоял у края воды и ждал конца света.

Этим утром я загадал глобальное потепление. Это кажется вполне уместным, учитывая погоду. Двадцать градусов в Центральной Пенсильвании за несколько дней до Рождества? Если это не доказывает, что глобальное потепление – не выдумка, то уж и не знаю, что тогда. Но проблема потепления в том, что оно идет недостаточно быстро. Как ползучая смерть. Мне было нужно что-то быстрое. Я хотел, чтобы конец света наступил сегодня, а не через десятки лет.

Вот я и ждал. От моей чашки поднимался пар, халат развевался на ветру, а конец света, как всегда, не наступал.

Говорят, магия – это всего лишь физика, искусство подчинять действительность своей воле. Если это правда, то волшебник из меня ужасный.

Вдалеке, за водой, гусь вспылил, замахал крыльями и погнался за другим. Тот загоготал в ответ, и их сердитые крики эхом разнеслись по двору. Пока мы не купили этот дом, я всегда предполагал, что гуси на зиму улетают на юг. И кто знает? Может, и улетают. А конкретно эти, может быть, решили: «Ну нахрен. Знаете что? Здесь двадцать градусов. Зачем нам вообще лететь куда-то дальше на юг?»

Может, эти гуси знают что-то, чего не знаю я. Может, их магия сильнее.

Я наблюдал, как течет река, как восходящее солнце отражается на волнах. Наблюдал за мельницами на том берегу, как они вяло крутились, снабжая электричеством округ Ланкастер. Наблюдал за рыбацкой лодкой вдали, за одиноким моряком, стоящим на ней. Когда кофе все-таки закончился, я повернулся, снова пересек двор и вошел внутрь.

И только сейчас, записывая это, я кое-что понял. Пока я стоял у реки этим утром, я сумел не посмотреть на то место возле причала. Это не всегда получается. Но сегодня получилось.

Я считаю это маленькой победой.

* * *

Сегодня, как и в любой другой день, я повторил свой утренний ритуал: кофе, ботинки, потом река. Еще на день ближе к Рождеству, а даже теплее, чем было вчера. Глобальное потепление по-прежнему меня разочаровывает, поэтому я загадал кое-что другое.

Сегодня утром я выбрал зомби-апокалипсис. Не самый реалистичный сценарий конца света, знаю, но вчера вечером показывали сериал про зомби. Я никогда особо не любил ужастики, но сериал все-таки посмотрел. Я смотрел его так же, как все остальные передачи, – потому что нужно чем-то заняться, пока жду. Герои сериала много говорили о том, какой это отстой, что идет конец света, и как все несправедливо. Я им завидовал. У них есть все, чего я хочу.

Да, зомби, может, и не самый реалистичный конец света, но я все равно их загадал, потому что, кажется, ничего больше не работает.

Но сегодня… сегодня я оплошал. Сегодня, когда поворачивался, я посмотрел на то место возле причала.

И там был Брейлон, мой сынишка, он снова тонул.

* * *

Сегодня я загадал падение астероида. Ничего особенного, заметьте. Просто гигантский кусок космического камня – размером примерно с Техас, наверное, – падает с неба и врезается в Центральную Пенсильванию с достаточной силой, чтобы испарить эту долбаную реку и стереть этот дом в пыль. Но так же, как глобальное потепление и зомби, космос меня подвел. Я постоял немного, глядя на небо, но единственное, что я там увидел, это самолеты, которые вылетели из Гаррисберга или Балтимор-Вашингтона, чтобы доставить людей куда-нибудь еще. Мне тоже хочется куда-нибудь еще, но ни один самолет в мире меня туда не доставит. Мне хочется туда, где живы Брейлон и Кэролайн, но туда нет прямых рейсов. Поезда, автобусы, самолеты туда не ходят – если только не разбиваются в пути. И даже тогда мне может не повезти и я выживу.

Есть только один способ туда добраться, но мне все еще слишком страшно по нему идти.

Я продолжал смотреть на облака, наблюдая за самолетами. Они пересекали небо, казалось, каждый минут пять или вроде того. Но астероидов не было. Как не было и комет. Никакого покоя для меня. Я смотрел так долго, что у меня затекла шея.

Когда я наконец опустил голову, я увидел Брейлона, в тех же спортивках («удобниках», как он их называл) и той же футболке с Minecraft, которые носил в последний раз, когда я его видел, и все еще сжимал в руках оранжевый сачок, который купила ему Кэролайн. Он все еще указывал на пескарей, собравшихся вокруг причала. Я сжал руки в кулаки и закрыл глаза, но это не помешало мне его слышать.

«Смотри, пап! Видишь, сколько мальков? Спорим, я смогу их поймать?»

В первый раз он сказал это мне, когда сидел на корточках на краю причала, погружая сачок в реку. Я открыл рот, чтобы сказать ему, чтобы он был осторожен. Но сейчас, открыв рот, я смог издать только низкий стон. Моя боль почти заглушила удивленный – не испуганный, просто удивленный – слабый вскрик, когда он свалился; вскрик, который оборвался секундой позже, когда его голова ударилась о бетон.

Я знал, что увижу кровь, снова медленно растекающуюся по воде, поэтому не стал открывать глаза, пока не отвернусь.

Всю дорогу к дому я рыдал. Мой халат расстегнулся, а пояс волочился по гусиному дерьму, но тогда я этого не замечал. Удрученный, я рухнул на диван и проплакал на нем, пока не уснул. Чтобы достичь этого, потребовалось много времени, но ничего. На диванных подушках еще сохранялся мой отпечаток от предыдущей ночи.

Я не спал в кровати – я даже не проводил в спальне больше пяти минут – с тех пор, как Кэролайн застрелилась на ней. Вся ее одежда, обувь, косметика и средства для ухода за кожей, ее ароматические свечи, которые она любила, все-все – оставалось там. Моя одежда хранится в корзине для белья, которая стоит на полу в гостиной. Одежда лежит там все время, если я не ношу и не стираю ее.

А комната Брейлона?

Я был там только однажды с тех пор, как он утонул. На следующий день после того, как это случилось. За два дня до похорон. За три дня до того, как Кэролайн ушла его искать, оставив меня здесь одного.

С тех пор я в его комнату не заходил, но могу отчетливо ее представить. Я знаю, что там увижу, если открою дверь, и знаю, что где будет находиться. Его кровать окажется не застелена, простыни и наволочка с цирковыми животными будут пахнуть им. Пол окажется усеян разными фигурками – супергероями Marvel и DC, персонажами из «Бен-10», Imaginext, «Черепашек-ниндзя» и «Звездных войн». Стол с игрушечной железной дорогой, оставшийся после того, как Брейлон продал свой Паровозик Томас на дворовой распродаже, потому что «они для малышей, а ему уже восемь», будет усыпан лего, и там же окажется недостроенный дом, который мы строили вместе. Дом, который так никогда и не достроится. Недоделанный. Дом с привидениями.

Прямо как этот.

* * *

Сегодня я загадал теракт.

* * *

Сегодня шел дождь, поэтому я не стал выходить и загадал, чтобы весь мир затопило, река вышла из берегов и вода смыла все прочь – меня, дом, спальню, комнату Брейлона со всеми вещами и призраками.

* * *