Помоги проекту - поделись книгой:
Икона считалась чудотворной. Истории известны четыре случая избавления Константинополя от врагов как результат заступничества Одигитрии. В первый раз при императоре Ираклии в 626 г. столица империи чудесно избавилась от нападения персов и аваров. Сирвар, полководец Хозроя, покорил всю Сирию и взял Константинополь в осаду с моря и с суши. Император Ираклий был в военном походе, и город оставался без защиты. Патриарх Сергий и многочисленные прихожане всю ночь простояли в молитве во влахернском храме, прося небесной помощи и заступничества Одигитрии. На другой день, после крестного хода, патриарх погрузил ризу иконы в воды залива. Поднялась буря. Буря потопила неприятельские корабли и избавила город от разорения. В другой раз при сходных обстоятельствах посредством чудесной помощи Одигитрии Константинополь избавился от сарацин, семь лет (678–685 гг.) осаждавших город при императоре Константине Пагонате. В третий раз икона спасла город от сарацин при Льве Исавре (716–741 гг.). В четвертый — во время правления императора Михаила III, при попытке русских полководцев Аскольда и Дира захватить столицу Византийской империи.
В 1203 году после захвата крестоносцами Константинополя (в результате четвертого похода) икона Филермской Богоматери была изъята из влахернского храма. Вновь перенесенная в Палестину икона вскоре досталась рыцарям святого Иоанна Иерусалимского, обосновавшимся в то время в городе Акке. В 1291 году город был захвачен турками, а иоанниты вынуждены были переселиться на остров Крит. В память о своем пребывании в Акке рыцари вывезли оттуда икону Филермской Богоматери. С 1310 по 1522 год икона находилась на острове Родосе в храме Иоанна Крестителя, а затем до конца XVIII века — на острове Мальта в городе Валлетта в Кафедральном соборе святого Иоанна, построенном по проекту Джероламо Кассара в 1573–1577 г., в часовне мадонны Филермо рядом с алтарем.
Движимые чувством благодарности за оказанные Ордену благодеяния, мальтийцы отправили 3 августа 1799 года депутацию в Петергоф для принесения своих святынь в дар императору Павлу I. Император принял депутацию, но заявил свое желание отметить самое событие принесения с особой торжественностью и пышным празднеством. В сентябре Высочайший двор по обычаю прибыл на осеннее время в Гатчину. Бракосочетание великой княжны Елены Павловны предполагалось совершить в Гатчине 12 октября. Этот же день был назначен и для торжества перенесения привезенных с Мальты реликвий Ордена. В 10 часов из Гатчинского дворца выехал по направлению к Ингенбургу кортеж во главе с императором для встречи депутации представителей Мальтийского ордена. После встречи началось торжественное шествие процессии по большому проспекту обратно к дворцу. Впереди крестным ходом шло духовенство, затем, в придворной золотой карете, ехал граф Джулио Литта, у которого на руках в золотом ковчеге на пунцовой бархатной подушке лежала часть правой руки Иоанна Крестителя, за Литта его ассистенты везли икону Филермской Богоматери и фрагмент голгофского креста. Павел I шел рядом с первою каретой в полном облачении великого магистра, состоящем из красного супервеста, черной мантии, с мальтийским крестом на груди и золотой короны. За императором следовали граф Салтыков, князь Лопухин и другие. Когда процессия подошла к дворцу, Павел I сам взял золотой ковчег и внес его в дворцовую церковь, где и положил на приготовленное место.
12 октября — день принятия реликвий в церковь Гатчинского дворца по Высочайшему повелению был объявлен праздником. В ту же осень, позднее, реликвии были перевезены в церковь Зимнего дворца.
По приказанию Павла I ювелир Ф. К. Теремен в 1799 году исполнил золотой оклад с мальтийским крестом в виде сияния. Изготовление золотой ризы с драгоценными камнями обошлось в 6210 рублей, для работы Теремену было выдано из Кабинета 7 фунтов 32 золотника золота. Ювелиром были исполнены также два ковчега (для руки Иоанна и части креста).[150]
В следующем 1800 году праздник 12 октября праздновался в Зимнем дворце. Затем в течение пятидесяти лет, хотя реликвии постоянно находились в Зимнем дворце, сам праздник только отмечался в календарях и святцах, но нигде не праздновался.
В 1852 году Николай I посетил вновь отстроенный Павловский собор в Гатчине,[151] и прихожане обратились с просьбой к императору, чтобы реликвии, принесенные в Гатчину, поставлены были в новоустроенном храме. Николай I ответил, что достояние царствующего дома он не может отдать в собственность частной церкви, а согласен только на временное ежегодное приношение реликвий в собор для поклонения верующих.[152] Таким образом с 1852 года все три реликвии привозились из Зимнего дворца в гатчинскую дворцовую церковь накануне праздника, откуда на другой день, 12 октября, совершался крестный ход в Павловский собор. В соборе реликвии выставлялись для поклонения на десять дней, а 22 октября их отвозили обратно в Зимний дворец. В соборе в Гатчине для их хранения была устроена в стене крепко запирающаяся ниша. В 1852 году Николай I приказал также «поручить одному из хороших иконных Живописцев списать копию с находящегося в большой церкви Зимнего дворца образа Богородицы, привезенного из Мальты, писанного Лукою, и по сделании к написанному образу серебряного вызолоченного оклада, наподобие того как теперь имеется, доставить изготовленный образ в гатчинский собор, где оный должен быть помещен на аналое».[153]
В 1915 году старший судья и председатель Судебной Палаты острова Мальта Пулличино обратился к Николаю II с просьбой о предоставлении Мальтийскому музею фотографии иконы Филермской Богоматери. Эта просьба была выполнена, и фотография была отправлена к Пулличино.[154]
Реликвии госпитальеров привозились в Гатчину и в 1917–1919 гг., но уже непосредственно в собор, так как дворцовая церковь был закрыта.
В 1923 году итальянское правительство обратилось к советскому — через посредство своего посла в Москве — с просьбой вернуть реликвии Мальтийского ордена. Наркомат просвещения в свою очередь послал запрос хранителю Гатчинского дворца-музея В. К. Макарову, в котором просил выяснить судьбу этих реликвий. В. К. Макаров связался с настоятелем Павловского собора отцом Андреем Шотовским. А. Шотовский 19 января 1924 года ответил В. К. Макарову: «1919 года, января 6 дня Протопресвитером Зимнего дворца отцом А. Дерновым были привезены святыни: часть древа Животворящего Креста Господня, десная рука Святого Иоанна Предтечи и икона Филермской Божией Матери. Все эти святыни были привезены в том виде, в каком они и всегда были привозимы 12 октября в собор, то есть на иконе Божьей Матери — риза и ларцы для мощей и креста. После богослужения, совершенного Петроградским митрополитом, эти святыни были оставлены на некоторое время в соборе для поклонения верующих жителей города Гатчины. Так они и оставались здесь до октября, когда пришли белые и овладели Гатчиной. В один из воскресных дней, именно 13 октября, настоятелем собора был устроен в сопровождении этих святынь крестный ход кругом города. Когда крестный ход был совершен и народ разошелся по домам, явился в собор настоятель протоирей Иоанн Богоявленский в сопровождении графа Игнатьева и еще какого-то военного и, уложив святыни в футляры, взял их с собой и увез в Эстонию, не спросив на это разрешения ни у притча, ни у прихожан. О дальнейшей судьбе этих святынь — ни притчу, ни прихожанам неизвестно. Что же касается копии, сделанной при Николае I с иконы Филермской Божьей Матери, то она и в настоящее время сохраняется в Павловском соборе, хотя серебряная риза с ней снята и сдана по требованию местного исполкома в Троцкий финотдел».[155] Отвечая на запрос Наркомата просвещения, В. К. Макаров добавил, что в Гатчине находятся несколько лиц, видевших все эти предметы в православном соборе Ревеля. Из Ревеля, по слухам, они были перевезены в Данию.[156]
В апреле 1925 года Луначарский посылает в Ленинград телеграмму следующего содержания: «Задержка передачи Филермской иконы из Гатчины вызывает неприятности с итальянцами, категорически предлагаю немедленно препроводить икону в Москву. Исполнение срочно сообщите».[157] Административный отдел Троцкого уездного исполкома,[158] на основании декрета об отделении церкви от государства от 23 января 1918 года и инструкции к нему Наркомата просвещения по учету, хранению и передаче религиозного имущества, имеющего историческое, художественное или археологическое значение (пункт 46), изъял икону и передал В. К. Макарову для передачи в Москву. С иконы была сделана фотография и передана в собор.[159] Посылая икону в Москву, В. К. Макаров дает ее описание: «Богоматерь изображена по грудь, три четверти вправо, с чуть вправо наклоненной головой. В красном мофории, хитон голубой с широким ожерельем, цвет лица оливковый, фон голубой. Во многих местах царапины в краске и пятна. Писана на тонкой липовой доске (с продольной трещиной), наклеенной на кипарисовую доску, на которую наклеен кипарисовый паркет. Размер 50×39,5 см. Копия половины XIX века с иконы, по церковному преданию писанной евангелистом Лукою и бывшей одной из мальтийских святынь».[160] Таким образом копия иконы Филермской Богоматери была передана итальянскому послу в 1925 г., и именно она хранится на виа Кондотти в резиденции Военного ордена, который находится под протекторатом Ватикана.
Оригинальная икона Филермской Богоматери была передана вдовствующей императрице Марии Федоровне. После ее смерти икона оказалась у короля Георга II Греческого, который отправил ее югославскому королю Александру. После оккупации Югославии фашистами король Петр II, вынужденный покинуть страну, направил икону в один из черногорских монастырей, где следы иконы теряются. В настоящее время ее местонахождение неизвестно.
В. А. Семенов
Читательские интересы императора Павла I
До настоящего времени император Павел I и как человек, и как государственный деятель во многом остается загадкой. Помочь разгадать эту загадку могут не только традиционные виды источников, но и материалы, к которым исследователи прибегают довольно редко. В частности, материалы личных книжных собраний. Один из современных исследователей, П. И. Хотеев справедливо заметил, что «в процессе углубленного изучения какой-либо частной библиотеки чаще всего удается не только подтвердить или поставить под сомнение сложившееся в историографии представление о ее владельце, но и внести дополнительные, порой весьма существенные штрихи в его исторический портрет».[161]
Обратимся прежде всего к дневнику воспитателя Павла I С. А. Порошина, который позволяет проследить формирование характера великого князя на протяжении почти полутора лет его жизни (первая запись в дневнике сделана 20 сентября 1764 года, последняя относится к 13 января 1766 года).
Анализ дневника показывает, что Павел постоянно общался с книгой. Достаточно сказать, что упоминания о чтении и просмотре литературных произведений, обсуждении различных книг встречаются в дневнике более 200 раз. Причем надо отметить, что было несколько методов знакомства с книгой: иногда Павел читал или просматривал книгу сам, иногда ему ее читал Порошин, иллюстрированные издания они обычно смотрели вместе.
Упоминание о большинстве книг встречается в тексте дневника всего один-два раза. Так, что чаще всего, вероятно, это было так называемое «ознакомительное» чтение, когда прочитывались либо отдельные главы книги, либо она только просматривалась, что вполне естественно для десяти-, одиннадцатилетнего ребенка. Однако список книг, с которыми знакомился великий князь, весьма впечатляющ: здесь мы видим произведения французских просветителей: Монтескье, Руссо, Д'Аламбера, Гельвеция, труды римских классиков, исторические сочинения западноевропейских авторов, произведения Сервантеса, Буало, Лафонтена.
Особенно интересно узнать, что читал Павел в этот период более внимательно. В центре внимания великого князя были, бесспорно, произведения Вольтера. Восемь раз упоминается о чтении «вольтеровой Истории Петра Великого» (Порошин отмечает, что «чтение окончил»),[162] семь раз о вольтеровой Генриаде, шесть раз о чтении Задига, неоднократно упоминаются также драматические произведения Вольтера.
Отметим и другие книги, наиболее часто упоминаемые в дневнике Порошина. Десять раз упоминается широко популярная в XVIII веке книга А. Лесажа «История Жиль Блаза из Сантильяны», шесть раз — «Приключения Робинзона» Д. Дефо, девять раз французская книга «Избранные истории из светских авторов». Из русских авторов наиболее популярен, безусловно, был М. В. Ломоносов (различные его произведения упоминаются в дневнике 7 раз).
Налицо широкое знакомство юного великого князя с современной художественной литературой высокого уровня и глубокого философского смысла, отражающей идеологию эпохи.
Особенно Павел Петрович любил смотреть эстампы, что опять же вполне естественно для десятилетнего мальчика. Упоминания о просмотре эстампов встречаются в дневнике практически постоянно. Причем тематика их была на редкость разнообразна: виды архитектурных сооружений, планы городов, изображения костюмов, военных мундиров, обрядов, военных походов и т. д. Приведем несколько примеров. Запись от 23 октября 1764 года: «После стола изволил Его Высочество в опочивальне своей, сидя на канапе, смотреть со мною эстампы, принадлежащие к энциклопедическому лексикону».[163] (Видимо, имеется в виду знаменитая энциклопедия Дидро и Д'Аламбера, имевшаяся в библиотеке Павла в Зимнем дворце). 26 октября 1764 года Порошин записывает: «После учения изволил точить; потом сел смотреть со мною в эстампах энциклопедических разные азбуки. Иллирическая Его Высочеству понравилась. Изволил читать ее, и потом слова списывать».[164] На следующий день вечером: «Изволил Его Высочество смотреть со мною эстампы из энциклопедического лексикона. Там между прочим дошло до конских уборов. Я Его Высочеству рассказывал, как все части у хомута по-русски называются, и Государь изволил после сам все то переговаривать»,[165] Всего о просмотре этих эстампов Порошин упоминает шесть раз. Показательна для характеристики времяпровождения великого князя запись 2 ноября 1765 г.: «Его Высочество, побегавши, изволил забавляться около токарного станка, потом играть на серинетах и смотреть книгу, где разные изображены птицы».[166]
Известно, что Павел I в зрелые годы интересовался архитектурой. Интерес этот был заложен в детстве. В дневнике трижды говорится о просмотре эстампов с видами и планами Парижа, дважды об эстампах с видами «знатнейших зданий Вены», трижды о просмотре эстампов с «изображениями разных публичных зданий города Лондона», пять раз упоминается о том, что Павел смотрел планы в «Блонделевой Архитектуре» (Имеется в виду сочинение «Французская архитектура» Франсуа Блонделя — французского архитектора XVII века. —
Тогда же зародилось увлечение Павла воинскими мундирами. Весьма характерна запись 27 июля 1765 г.: «Сего утра прислал граф Захар Григорьевич Чернышев к Его Высочеству книжку «Описание и изображение всех здешних мундиров». Сей книжке весьма рад был Его Высочество. Перебирал ее раз десять».[167] Затем еще шесть раз говорится о том, что Павел смотрел «мундирные книжки», причем трижды, что «смотрел в мундирной книжке французские мундиры».
Формы работы с литературой не ограничивались ее чтением и просмотром. Павел занимался переводами, работал с картами и атласами, учил наизусть стихотворные произведения.[168]
Литература активно использовалась не только как элемент обучения, но и часто служила помощницей в играх великого князя — свидетельство того, что книга была привычным, любимым предметом, входила неотъемлемой частью в его повседневную жизнь. Приведем еще ряд примеров. 22 декабря 1764 года Порошин пишет: «Одевшись, изволил пойтить со мною в желтую комнату, и там кругом попрыгиваючи бегал, держа в руках календарь, где версты от места до места в российском государстве назначены. Изволил представлять себе, что к Азову идет».[169] Запись от 16 августа 1765 года: «Смотрел Его Высочество вчерашние эстампы (речь идет об эстампах с изображением «знатнейших зданий Вены» —
В заключение еще один важный момент. Из дневника Порошина явствует, что Павел не только читал и просматривал книги, но и, выражаясь современным языком, получал навыки библиотечной работы под руководством специалистов. Он занимался отбором и расстановкой книг, то есть их систематизацией по отраслям знаний. Так, 29 сентября 1764 года Порошин пишет: «Окончив игру, изволил В. к. сам распоряжать и устанавливать комнатную свою библиотеку в опочивальне».[172] Запись от 24 октября 1764 года: «В то время как кушать изволил, поднес ему Его Преподобие Отец Платон от Синода разных священных книг до сорока… После кушанья изволил Его Высочество разбирать и устанавливать со мною те священные книги. Пять книг мне пожаловал и многие отослал к Его Преподобию Отцу Платону, которых по два экземпляра было».[173] Показательна запись от 18 ноября 1765 г.: «После обеда читали мы каталог книгам французским, которые продаются в академической книжной лавке, и Его высочество сам изволил сказывать, какие отмечать для него».[174] И еще одна запись, указывающая на логическое завершение этого эпизода. «После учения изволил сам разбирать купленные для него в академической книжной лавке новые книги» (запись от 2 декабря 1765 г).[175]
Вообще легко заметить большой интерес Павла к Франции и французской истории, что было характерно для образованных кругов русского общества в это время. Помимо уже упомянутой выше французской литературы, Павел в этот период познакомился с книгой «Кампании Людовика XV», упоминается также о чтении французских ведомостей.
Наконец, нужно заметить, что Павел I систематически изучал Священное писание. Его законоучителем был Отец Платон (Левшин) — один из образованнейших людей своего времени, будущий митрополит Московский. Порошин не пишет подробно о том, как проходило обучение, ограничиваясь краткими записями, подобной этой, сделанной 16 января 1765 года: «Одевшись, читал с Его Преподобием Отцом Платоном Священное писание, как-то обыкновенно по праздникам и по воскресным дням перед обеднею бывает».[176] Тем не менее упоминание об изучении Библии встречается в дневнике Порошина 51 раз. Митрополит Платон, вспоминая об обучении Павла, писал, что его «высокий воспитанник, по счастью, всегда был к набожности расположен, и рассуждение ли или разговор относительно Бога и веры были ему всегда приятны».[177]
Вывод, который можно сделать на основе приведенных материалов, однозначен: Павел Петрович систематически общался с книгой, его учили вести с ней планомерную, целенаправленную работу, и уже в юном, одиннадцатилетнем возрасте он был довольно образованным и главное подготовленным для самостоятельной работы человеком.
К сожалению, о последующих годах учения великого князя мы не имеем столь подробной информации. Однако сохранившиеся в библиотеке Павловского дворца учебные тетради великого князя конца 60-х — начала 70-х годов дают основания сказать, что прочный фундамент, заложенный в более ранние годы, не дал трещины.[178] В этих тетрадях содержатся переводы исторических трудов как античных, так и современных авторов, выписки из трудов Д'Аламбера, различные нравоучительные изречения. Особо обращают на себя внимание десять тетрадей переводов речей знаменитого французского проповедника Жана-Батиста Массильона, о проповедях которого Людовик XIV однажды сказал: «Я много слышал у себя проповедников и всеми ими оставался доволен. Слушая Массильона, я всегда остаюсь недоволен… самим собой».
Нужно добавить, что в эти годы среди преподавателей Павла I были известный писатель барон Андрей Львович Николаи, приглашенный в качестве преподавателя великого князя еще в 1760 г.,[179] и также занимавшийся литературным творчеством Франц Лафермьер, позднее исполнявший должность секретаря по иностранной переписке великой княгини Марии Федоровны и бывший постоянным чтецом великокняжеской четы. Можно согласиться с выводом, сделанным Д. Ф. Кобеко: «Приглашение этих лиц показывает, что образованию Павла Петровича старались придать литературное направление. Через них великий князь не только ознакомился и освоился с французской литературой, имевшей в то время преобладающее в Европе значение, но и приобрел любовь к чтению: он читал много и вполне основательно, делая выписки и извлечения из прочитанных им книг».[180]
Что же касается круга чтения великого князя, то об этом позволяют судить упомянутые собственноручные выписки Павла Петровича, относящиеся к 1770-м годам и сохранившиеся в его личной библиотеке в Павловском дворце,
В этот период Павел изучал «Дух законов» Монтескье, исторические труды Дэвида Юма, «Опыты» Монтеня, философские сочинения Сенеки. Сохранились выписки из сочинений Цицерона и «Записок» знаменитого австрийского полководца графа Монтекукли. Особенно внимательно Павлом были прочитаны пять томов «Записок» герцога Сюлли, одного из самых известных государственных деятелей Франции эпохи Генриха IV и четыре тома «Мемуаров» кардинала Ретца — деятеля следующей эпохи в истории Франции.[181]
Легко заметить сохраняющийся интерес Павла I к исторической, философской, военно-исторической литературе.
В дальнейшем тяга к чтению у Павла I сохранялась, чему способствовал уединенный образ жизни наследника престола.
Круг чтения Павла I в этот период можно восстановить, проанализировав состав его гатчинского собрания. Необходимо заметить, что в Гатчинском дворце, ставшем резиденцией Павла в 1783 году, у великого князя было две библиотеки. Еще в 1764 году Екатерина II приобрела для своего сына библиотеку барона И. А. Корфа (1697–1766), который был страстным библиофилом и собрал гигантскую для XVIII в. библиотеку, насчитывавшую к концу его жизни 36 тысяч томов. Перевезенная из Петербурга в Гатчину, она и стала основой гатчинской библиотеки Павла Петровича, После смерти Павла I, согласно его завещанию, библиотека перешла к великому князю Константину Павловичу, и в 1802 году была перевезена в принадлежащий ему Мраморный дворец, откуда в 1832 г., после смерти Константина Павловича, книги поступили частью в Гельсингфорсский (Хельсинский), частью в Дерптский (Тартуский) университеты, вместе с каталогами этой библиотеки. Однако для анализа книжных вкусов Павла I она малоинтересна, так как формировалась без его участия.[182]
Имелось в Гатчинском дворце и собрание, сформированное самим Павлом I, — библиотека в одном из его личных покоев, Башенном кабинете, состоявшая из книг, которыми он пользовался, которые постоянно были у него под рукой. Первый хранитель Гатчинского дворца-музея В. К. Макаров описывал кабинет следующим образом: «Комната имела необычный вид, напоминая кабинет антиквара. Книжные шкафы были заполнены редкими изданиями в сафьяновых переплетах; на книги навалены папки с планами и гравюрами… Истрепанная Библия лежала на аналое под финифтяным образом».[183] Это собрание сравнительно небольшое: 119 названий, 205 томов; из них на русском языке 44 названия, 60 томов.[184] При небольшом количестве книг обращает на себя внимание их чрезвычайное разнообразие по содержанию. Рядом соседствуют самые различные сочинения: «Атлас «Российской империи» с «Дипломатическим церемониалом европейских дворов», «Современное знание Лошадей» с «Рассуждениями о морских сигналах», «Обстоятельное описание рудного дела» с «Уставом королевской академии живописи и скульптуры в Турине», «Всеобщая история церемоний, обычаев и религиозных обрядов всех народов мира» с «Общим исследованием о фортификации, атаке и защите крепостей». Кроме того, имелась историческая литература, что говорит о сохраняющемся интересе Павла I к истории (например, девятнадцатитомный «Большой исторический словарь»), а также книги по военной тематике.
Знакомясь с каталогом библиотеки можно заметить определенную эволюцию читательских интересов Павла I. Весьма характерно, что мы уже не видим здесь произведений французских просветителей, в частности столь любимого в детские годы Вольтера. Связано это, по-видимому, с изменившимися политическими, да и житейскими взглядами императора. Один из исследователей справедливо заметил, что Павел I в последние годы жизни «равно ненавидел и свою августейшую матушку, и фернейского патриарха».[185]
Зато появляется другая литература. Е. С. Шумигорский писал: «Граф Никита Панин, бывший членом многих масонских лож, ввел и своего воспитанника, посредством кн. Куракина, в масонский круг, и мало-помалу чтение масонских, мистических книг сделалось любимым чтением Павла Петровича».[186]
Нам трудно судить, были ли подобные книги любимым чтением Павла I, но масонская литература в библиотеке действительно имелась. В частности, имелся один из фундаментальных трудов, особо ценимых масонами — пятитомное произведение немецкого богослова конца XVI — начала XVII века Иоанна Арндта «Об истинном христианстве». В 1784 году эта книга была издана в типографии видного русского масона И. В. Лопухина. В этой же типографии печаталась имевшаяся в библиотеке «Избранная библиотека для христианского чтения». По всей видимости, это те самые книги, что были привезены Павлу I в 1786 году архитектором В. И. Баженовым — членом московской масонской ложи, когда он приезжал в Петербург и встречался с великим князем.[187]
О наличии «книг мистического содержания», а также «масонских адресов» сообщает великий князь Константин Константинович. В 1879 году после посещения комнат Павла I в Гатчинском дворце в своем дневнике он записал: «Нашли мы Библию в красном бархатном переплете с золотыми крестами, в которую вложены какие-то масонские адресы с греческими и латинскими изречениями. Кроме того, тут было несколько книг мистического содержания и другие сочинения:
В нашем распоряжений имеется опись Башенного кабинета, составленная статс-секретарем императрицы Марии Федоровны Г. И. Вилламовым в 1812 году, которая позволяет уточнить сведения, сообщаемые великим князем Константином Константиновичем. В ней отмечены: «Небольшой треугольник или род пюпитра, покрытый зеленым бархатом с золотым галуном. На нем Русская Библия, переплетенная в алый велюр с золотым крестом — в Библии перед фронтисписом следующие бумаги:
a) записка о Поминках (в подлиннике слово «Поминки» написано по-русски).
b) предсказание греческое в виде хронограммы, с объяснением латинским на год 5790, который соответствует 1800 — посвященное его величеству императору Павлу I.
c) объяснение предыдущей бумаги по-французски.
Над пюпитром на деревянной резьбе образ на эмали, представляющий Воскресение в деревянном киоте».[189]
В описи дворца, составленной в 1859 году, также упоминается «Евангелие в бархатном с крестом переплете», но при этом не упоминается о каких-либо «масонских адресах». Скорей всего это связано с краткостью записей в этой описи.[190]
Наконец, в инвентарной описи 1938 года мы читаем: «Библия в темно-красном переплете с заткаными золотом крестами. В отставшем корешке лежат три бумажки: с расчетом поминок для умершего 15 января; озаглавленная «Traduction des ligne (попорчено) dans la lettre du Baron de Gengliofen»; письмо, подписанное
Отметим, что эти описания не позволяют с уверенностью говорить о «масонском» характере данных записок. А мы, к сожалению, в настоящий момент лишены возможности познакомиться с ними, хотя Библия была эвакуирована в годы войны. В 1956 году книга была передана из Центрального хранилища музейных фондов пригородных дворцов-музеев г. Ленинграда в Павловский дворец-музей, где следы ее теряются.[192]
Если вопрос об увлечении Павла I масонской и мистической литературой требует дополнительных исследований, то глубокая религиозность императора вряд ли может быть поставлена под сомнение. Еще в 1776 году после смерти своей первой жены — великой княгини Натальи Алексеевны Павел писал своему бывшему законоучителю архиепископу Платону: «Увещание ваше продолжать хранить в непорочности сердце мне свое и призывать во всех делах моих помощь небесную принимаю с благодарностью и на сие скажу вам, что то, что подкрепляло меня в известные вам столь тяжкие для меня минуты, то всегда во всех путях моих служит светом, покровом и подкреплением. Сие на Бога упование отняв, истинно немного причин будем мы все иметь, для чего в свете жить».[193] В подтверждение приведем также эпизод из воспоминаний Н. А. Саблукова, во время своих дежурств в Гатчине нередко слышавшего «вздохи императора, когда он стоял на молитве». Саблуков писал: «Еще до настоящего времени (Записки были написаны незадолго до смерти Саблукова, а умер он в 1848 г. —
Знакомство с книжными вкусами Павла I показывает широту, разнообразие его интересов — энциклопедизм его знаний. Причем можно предположить, что эта широта интересов объяснялась не только веяниями времени: по всей видимости, Павел I, как глава государства считал своим долгом быть в курсе самых различных вопросов, чем объясняется наличие в библиотеке множества изданий справочного характера.
Наконец, коснемся еще одной библиотеки Павла I, находившейся в Зимнем дворце. Библиотека эта возникла еще в его детские годы, в дальнейшем постоянно пополняясь. К сожалению, она практически полностью погибла при пожаре Зимнего дворца в 1837 году.[196] Однако сохранилось несколько подробных каталогов этой библиотеки, что позволяет проанализировать ее состав.[197] Собрание насчитывало 1150 наименований книг в 1697 томах.
Характерно, что в этих каталогах встречаются практически все книги, упоминаемые Порошиным в его дневнике.
Анализ состава библиотеки подтверждает ранее сделанные выводы. Мы видим здесь литературу по самым различным отраслям знаний. При этом преобладают исторические сочинения, литература по военной тематике (особо отметим книги по мореплаванию — Павел I носил звание генерал-адмирала, высшее военно-морское звание в России XVIII–XIX вв.), книги по искусству.
Кроме того, подтверждается интерес Павла I к личности Петра I, о чем есть мемуарные свидетельства. В частности, в библиотеке имелось одно из наиболее известных сочинений о Петре — двенадцатитомный труд И. И. Голикова «Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России», а также восемнадцать томов «Дополнений к деяниям Петра Великого», Отметим еще интересное издание, вышедшее в 1800 году, — «Кабинет Петра Великого. Отделение первое, содержащее в себе подробное описание воскового Его Величества изображения, военной и гражданской одежды, собственноручных его изделий и всех достопамятных вещей лично великому монарху принадлежавших». Книга эта была издана по личному распоряжению Павла I за счет Кабинета его императорского величества. Отпечатана она была крупным для того времени тиражом в 1200 экземпляров, которые были отданы для распространения автору книги — унтер-библиотекарю Академии наук Беляеву.[198]
Интересен раздел юридической литературы. В библиотеке имелось «Истолкование английских законов» Уильямса Блэкстона, одного из крупнейших английских юристов XVIII века, труды которого были величайшим авторитетом во всех конституционных вопросах. «Словарь юридический или свод российских узаконений, времянных учреждений суда и расправы», вышедший в 1791–1792 гг. в пяти книгах, одного из самых плодовитых и разносторонних русских писателей XVIII века — Михаила Дмитриевича Чулкова. Кроме того, имелись издания на французском языке «Принципы публичного права» и «Публичное право». Видимо, справедливо один из приближенных Павла I — П. X. Обольянинов — заметил, что «Павел был много начитан, знал закон, как юрист, и при докладах вникал во все подробности и тонкости дела».[199]
В заключение необходимо коснуться еще одного вопроса. Как известно, 18 апреля 1800 года был опубликован указ Павла I сенату, в котором говорилось: «Так как через вывозимые из-за границы разные книги наносится разврат веры, гражданского закона и благонравия, то отныне, впредь до указа, повелеваем запретить впуск из-за границы всякого рода книг, на каком бы языке оные ни были, без изъятия, в государство наше, равномерно и музыку».[200]
Появление этого указа трактуется некоторыми исследователями как борьба с книгой вообще. Думаем, что такая трактовка неверна. Не с книгой Павел I пытался бороться, а с влиянием Французской революции, о чем прямо говорится в указе. Это было одной из главных задач его царствования, и при решении этой задачи он считал возможным действовать по принципу «цель оправдывает средства». Что же касается книгопечатания, то можно полностью согласиться с А. А. Зайцевой, которая, исследуя проблемы книгопечатания в России в конце XVIII века, пишет: «Если пристальнее взглянуть на многочисленные указы Павла I в области цензуры (за 4 года было издано 15 указов), то становится очевидным, что этот «цензурный потоп» не был направлен против книгопечатания как такового, хотя уже стало своеобразной традицией, исходя из общей оценки времени Павла, говорить и об упадке книгопечатания». Далее автор приводит данные книжной статистики, которые опровергают общепринятое мнение о том, что «к концу века резко и неуклонно снижается количество книжной продукции».[201]
Этот указ как раз показывает, что Павел I прекрасно понимал роль книги в жизни общества, ее влияние на настроение умов. В данном случае мы видим типичный пример того, как глобальная стратегическая цель заставляет государственного деятеля пренебрегать решением частных, тактических задач — в данном случае проблемами распространения иностранной книги.
С детских лет книга была органической частью духовного мира Павла I, и интерес к ней он сохранил до последних дней своей жизни (известно, что в последней резиденции императора — Михайловском замке — также была создана библиотека, о составе которой, к сожалению, мы ничего не знаем). Поэтому с уверенностью могут быть отвергнуты ходячие представления о Павле как о грубом, недалеком, полусумасшедшем солдафоне, думающем только о вахтпарадах и муштре,
Павел I серьезно готовился к своей будущей роли — Российского Самодержца. Он получил солидную теоретическую подготовку. Однако далеко не всякому человеку дано соединить теорию с практикой, Павлу I этого сделать не удалось. В этом его трагедия. В этом корни катастрофы 11 марта 1801 года.
Т. Н. Жуковская
Рыцарские традиции в облике русского офицерства в первой четверти XIX века
В 1898 году Особое совещание по делам дворянского сословия отмечало: «Исторически сложившимся призванием нашего дворянства всегда было служение государству, причем, главным поприщем сего служения искони была служба военная».[202] Современный историк русского офицерства С. В. Волков справедливо считает, что офицеры как профессиональная группа стояли в социальном плане выше любой другой социальной группы в стране.[203]
Однако статус офицерства таковым был не всегда, а динамично менялся в зависимости от государственных потребностей, официальной идеологии, духовных запросов русского общества. Глубокое воздействие этических и идеологических нормативов военная служба испытала при Павле I. Традиция идеологического нормирования и романтизации всех сторон военного быта сохранилась и при его преемниках.
Военная служба связана с патриотизмом, чувством, восходящим, несомненно, к рыцарской ментальности, культу верности сюзерену. В Новое время в рамках национальных государств происходит отождествление в сознании служилого сословия Верховного Сюзерена, государства и Отечества. Русское дворянство к концу XVIII века прошло тот же духовный путь, однако его патриотическим чувствам недоставало внешнего оформления и облагораживающей идеологии.
Павел I попытался радикально изменить ситуацию, использовав идеологию и эстетику рыцарства. Прививка их производилась в неожиданных формах, таких как, например, принятие русских дворян в кавалеры Мальтийского ордена после того как император провозгласил себя его гроссмейстером.
Обращение Павла к рыцарскому идеологическому и этикетному арсеналу не было случайным. С одной стороны, это было вызвано потребностью найти дополнительные формы духовного обновления самодержавия, обожествления и утверждения незыблемости царской власти. Старые же, традиционные «скрепы» порядка — религия и церковь сильно пострадали в процессе начатой еще Петром I секуляризации. С другой стороны — апелляция к орденской организации иоаннитов (история с покровительством о. Мальта вызывалась дипломатическими интересами России — мы этот вопрос не рассматриваем) была глубоко созвучна личным идеалам и наклонностям Павла. Посланник Мальтийского ордена в Петербурге граф Литта в декабре 1796 г. замечал о Павле, что «личные качества его суть набожность, вера и великая любовь к правосудию, оказываемому им всем и весьма ускоренным образом… Характер его обнаруживает большой задаток возвышенных чувств и благородства и восхищения всем тем, что проистекает из начала древнего и благородного рыцарства. Мальтийский орден, служащий образцом и примером самим своим учреждением и образом действий — для него предмет уважения и любви».[204] «Известную справедливость и рыцарство» подчеркивает в Павле шведский посланник Армфельд.[205] А. И. Герцен иронически назвал Павла I «коронованным Дон-Кихотом»,[206] но заметим без всякой иронии, что «донкихотство» это было искренним и подчеркнуто контрастировало с «распущенностью» правления Екатерины II. Органичной стороной «донкихотства» было предпочтение военной службы перед другими занятиями в качестве единственно достойного назначения человека и дворянина. Этот укорененный в душе Павла «марсианизм» совершенно несправедливо было бы сводить к «фрунтомании». Черта эта была унаследована и его сыновьями.
Увеличение роли армии при Павле и его преемниках было продиктовано изменившимися функциями военной силы государства и ее усложнившимися задачами. Изменение общественного значения армии влияло на перемены в военной атрибутике — по линии все большей европеизации и усовершенствования вооружения, управления армией, военного костюма. Расходы только на перемену формы при Павле превысили 30 млн. руб. При Александре форма усовершенствовалась еще дважды. Этикетное и культурное значение формы и ее, если так можно выразиться, «поэтика» при этом возрастала. Мундир превращался в сложную опознавательную систему, выражал личное начало службы, по нему можно было судить не только о названии полка, но о звании, должности, обеспеченности, вкусах и даже характере его носившего. Система орденов и отличий, приложенная к мундиру, говорила о том, как этот дворянин относится к службе государю, и как государь в свою очередь относится к нему. Отношения между рыцарем и «сюзереном» в их российском варианте конца XVIII века были вполне «овеществлены».
И все-таки решающим мотивом для обращения Павла к орденской организации и символике было желание противопоставить ненавистной ему Французской революции «твердые начала» монархии, облагороженные романтизмом в духе Средневековья, и создать реальную силу из союзных европейских дворов и рассеянной по Европе европейской аристократии для «крестового похода» против новых «неверных». Атрибутика же древнейшего из европейских орденов, основанного в XI веке для защиты «христовой веры», как нельзя более соответствовала желанию императора.
Совершенно определенно задачи новой организации в России сформулировал автор «заказанной» Павлом трехтомной «Истории Ордена Св. Иоанна Иерусалимского» А. Ф. Лабзин. «Предмет рыцарей, — заявил он в предисловии, — был противоборствовать злу… но когда зло восходило до толь высокой степени как в наши времена? Какой народ, по справедливости, более мог быть почтен неверным, как не та мятежная нация, которая… восстала противу всякой веры, восстала противу всех законов, противу всех общественных связей; по кружению умов в разное время повелевала быть и не быть Богу» (речь — о культе Разума, Верховного божества, введенном Робеспьером. —
Желая объединить монархические принципы с «рыцарским духом», Павел обменялся с Людовиком XVIII старейшими государственными орденами, послав ему и его приближенным орден Андрея Первозванного, а затем большие кресты мальтийского ордена и испросив для себя и сыновей старейшие ордена Франции — орден Св. Лазаря и орден Св. Духа.[208]
Рыцарские жесты русского императора произвели неоднозначное впечатление в Европе. Посланный от Прусского приорства в Петербург аббат Жоржель заметил, что по мнению многих европейцев, принятие Павлом звания гроссмейстера было ниже достоинства монарха, По выражению Жоржеля, «Павел думал, что звание великого магистра… ставило под власть русского императора цвет европейской знати и давало ему поэтому громадное влияние на политические дела…» Чего, как кажется Жоржелю, русские императоры всегда добивались.[209]
Правота аббата отчасти подтверждается массовым пожалованием новым магистром в командоры и кавалеры Мальтийского ордена эмигрантов и иностранцев, как состоящих на русской службе, так и просто нашедших политическое убежище в России. Иностранцев в списках мальтийских кавалеров оказалось едва ли не больше, чем русских. Среди имен, включенных в состав «великого приорства российско-католического» — принц Конде, гр. д'Авари, гр. де Лашатр, барон де Ларошфуко, виконт де Клермон, гр. де Сен-При, гр. Шуазель, дю Пэн, Гогенцоллерны, Вюртембергские, Мекленбургские, германский посол гр. Кобенцль, английский посланник Витворт, а также польская знать — Сапеги, Понятовские, Чарторыйские, Радзивиллы.
Подчиненной задачей Павла было, конечно, сохранение российского влияния в Средиземноморье в случае, если остров Мальта, захваченный Наполеоном, будет снова возвращен Ордену, а пока что, как выразился Жоржель, «государь… спасал от крушения рыцарскую корпорацию».[210] Собственные подданные имели о целях Павла смутное представление. Некоторым даже казалось, что Орден обосновывается в России, с тем чтобы здесь исполнить свое назначение «просвещения и воспитания» (госпитальеры со времен крестовых походов действительно приобрели репутацию всемирных «благотворителей»), что будет даже основана сеть учебных заведений, где в духе замкнутых корпораций под присмотром вывезенных с Мальты рыцарей будут воспитываться офицеры и дипломаты.[211]
И все же история Мальтийского ордена в России много богаче неудачных попыток использовать его для дискредитации и подавления революции во Франции. Продолжением ее стало самостоятельное бытование рыцарских традиций в среде русского офицерства после «расставания» с орденской символикой и организацией при Александре I.
Орденская организация в России, утверждавшаяся в 1797–1799 «на вечные времена», почти не претерпела изменений, хотя именно в связи с этим пришлось реформировать прежнее управление Капитула императорских орденов,
В двух учрежденных приорствах — католическом и российском основывалось сначала 20, а затем еще несколько десятков новых командорств с различным доходом — от 1 до 6 тысяч рублей ежегодно.[212] В каждом приорстве сохранялась традиционная для Ордена лестница должностей: канцлер, адмирал, фельдмаршал, казначей, герольды, шталмейстеры, церемониймейстеры, секретари, капелланы, «действительные» и «почетные» кавалеры и т. д. Но при этом Павел настойчиво старался связать орденскую организацию с военной службой. 15 февраля 1799 года были утверждены «Правила для принятия дворянства Российской империи в орден Св. Иоанна Иерусалимского». Несмотря на то, что право вступления в Орден гарантировалось «всякому дворянину» (§ 1), целью принятия признавалось все же — «доставление ордену защитников и воинов» (§ 5). Параграф 7-й «Правил» гласил, что Орден «как есть только военный и дворянский» требует от вступающих доказанного документами 150-летнего дворянства и налагает, кроме обычных для мальтийских уставов обязательств, обязательство «прослужить в воинской е. и. в. службе не менее 2-х лет для получения командорской степени»,[213] Право пожалования в «почетные» кавалеры Павел оставил не за капитулом Ордена, а за собой — для отличившихся в военной службе, даже если они не могли подтвердить дворянского происхождения рода.[214] Этой категории кавалеров разрешалось носить малый крест в петлице («крест благочестия и милости»), но «не употреблять без особого дозволения императора мундира российского приорства».[215]
Не претерпел изменений в русских приорствах и знак Ордена. Это был все тот же носимый на черной ленте мальтийский крест белой эмали под короной. Лилии в углах, арматура, бант (металлический) и другие подробности уточняли степени и чины награжденных, К знаку этому добавлялся матерчатый нашивной крестик.[216]
Связывая орденскую организацию с военной, Павел одним из первых подал пример учреждения «подчиненного» знака Ордена, учредив солдатские «донаты» Мальтийского ордена (вместе с «донатами» введенного им ордена Св. Анны).[217] Мотивировка введения «донатов» та же — «приучение» недворян к высокой чести защиты Отечества и службы государю. Это очевидный знак если не демократизации, то популяризации службы. Донаты имели вид медных мальтийских крестиков, на трех концах которых, кроме верхнего, нанесена была белая финифть, а верхний конец оставался незмалированным.[218] 10 октября 1800 года капитулу орденов было повелено — «выдавать донаты Ордена св. Иоанна Иерусалимского всем нижним чинам российской армии за 20-летнюю беспорочную службу взамен знака отличия ордена Св. Анны, для этого установленного».[219] Это распоряжение оказалось последним распоряжением Павла по делам Ордена в России.
Мы видим, что орден св. Иоанна Иерусалимского, и особенно его донат, выдавался преимущественно за военные заслуги. В связи с этим прекратилось даже награждение традиционными военными российскими орденами — Св. Георгия и Св. Владимира, восстановленными в своих «правах» уже при Александре I.[220]
Военно-идеологическое значение раздачи орденов таким образом Павел поставил впереди всякого другого. Правда, от этого правила он же по временам и отступал. Так, с самого начала был установлен знак отличия для особ женского пола двух степеней: Большого креста и Малого креста. Первая степень носилась на черной ленте через левое плечо, а вторая — на левой стороне груди. Однако стоит взглянуть на списки принятых в Орден в 1797–1799 гг., чтобы убедиться, что это отступление было сделано Павлом исключительно для женщин из императорской фамилии. Мария Федоровна и Елизавета Алексеевна получили Большие кресты еще до превращения Павла в гроссмейстера — от его предшественника — Гомпеша.
Павел постарался возвести всех членов фамилии, включая грудных младенцев, в кавалеры Большого креста. В списке кавалеров — трехлетний Николай Павлович, его младший брат Михаил, годовалая дочь Александра Мария, умершая во младенчестве.[221]
Другим отступлением от правил было, например, пожалование Г. Р. Державину командорского креста за оду в честь принятия Павлом гроссмейстерского титула и возмутившее православных иерархов назначение на учрежденные в русском приорстве должности капелланов русских «батюшек» (среди них — протоиереи Сергей Федоров, Матвей Десницкий, Сергей Ливанов, Николай Степанов). В командорские степени были приняты архиепископы казанский и ростовский.
Много раз упомянутые нами списки командоров, кавалеров и «оффициалов» (т. е. должностных лиц) обоих российских приорств приложены к изданной по поручению Павла краткой истории Ордена св. Иоанна Иерусалимского. Таким, как указано в списках, был состав ордена в России на начало 1799 г. (А. В. Суворов, пожалованный командорской степенью ордена в феврале 1799 г., в этих списках, например, еще не фигурирует).[222]
Изучение списков позволяет сделать ряд интересных выводов о персональном, национальном, возрастном составе российских «кавалеров». Высшие должности в Ордене, естественно, заняла знать, но не екатерининские вельможи, а новые, павловские любимцы. Так, «фельдмаршалом» был назначен воспитатель Александра Павловича граф Н. И. Салтыков, 1-м министром — Ф. В. Ростопчин (к нему, по свидетельству Жоржеля, поступали все доклады и решались согласно с его мнением)[223] Главным «госпитальером» был назначен бывший новгородский губернатор А. А. Сиверс, «главным шталмейстером» — Кутайсов, «адмиралом» — гр. Кушелев. Среди прочих «оффициалов» значатся Неклюдов, Опочинин, Хитров, Дурново, несколько представителей кланов Долгоруких, Голицыных, Головниных, Шереметевых.
Общее число наследственных и «почетных» кавалеров в Российском приорстве в начале 1799 года составило 63 человека, командоров Ордена — 91. Среди последних — гр. Воронцов (очевидно, Александр Романович. В списках, к сожалению, имена и отчества не приведены). Далее — кн. Волконский «1-й», Вязьмитинов, дюк Ришелье, братья А. А. и П. А. Аракчеевы, гр. фон дер Пален, кн, Багратион, Аргамаковы, Свечин, Ливен, Бенкендорф, Милорадович, Завадовский, Коцебу, Чичагов, Уваров, — словом, вся военная элита из «гатчинцев» и высшие чиновники, выдвинувшиеся при Павле.
Приорство «российско-католическое» по понятным причинам было гораздо малочисленнее — всего около 60 фамилий. Судя по спискам, допускалось двойное кавалерство — в обоих приорствах сразу (адмирал де Рибас, Опочинин, Хитров). Мальтийскими кавалерами были пожалованы по роковой случайности почти все самые активные участники переворота 11 марта: Пален, Скарятин, Уваров и др.
Среди «почетных» кавалеров немало простых офицеров, только начавших карьеру, попадаются имена отцов декабристов — Волконского, Л. Давыдова, Е. Розена.[224]
«Не было выше и лестнее, — по выражению П. Морошкина, — знака монаршей милости», чем пожалование мальтийским крестом.[225] «Командорские» степени были унаследованы сыновьями первых «кавалеров», так что разговор о бытовании в среде нового поколения русских офицеров 1800–1810-х гг. рыцарских традиций имеет и конкретно-биографический аспект, и историко-культурный.
Коснемся того и другого.
Со времен Павла I до конца империи слиянность опорных понятий государственной идеологии и военной организации очевидна, что отражалось и в частной жизни, включая распорядок дня столичного жителя, встававшего вместе с квартирующими в городе полками под флейту или барабан. Заведенному Павлом «солдатскому» распорядку, противопоставленному «вельможной» расхлябанности, следовали его преемники. Так, известно, что Александр I любил не фрунт, но эстетику вахтпарада, что сам он в любую погоду в один и тот же час совершал пешую прогулку по установленному маршруту по улицам и набережным, почти без охраны. Прогулка эта носила не столько «гигиенический», сколько ритуальный характер, ибо демонстрировала спартанский характер, а с другой стороны — доступность царя-рыцаря для подданных.
Результаты «одухотворения» военной службы проложили грань между веком XVIII и XIX. Например, отставки по мотивам «разочарования» в будничности службы, частые для XVIII века (так поступили в свое время Д. И. Фонвизин, Н. М. Карамзин, И. И. Дмитриев) в александровское царствование стали редки. Для отставки нужны были какие-то более серьезные причины. Резко уменьшилось число дворян, никогда не служивших. Даже светские и литературные «львы» — П. А. Вяземский, К. Н. Батюшков, В. А. Жуковский — попробовали военной романтики — в 1812 году или чуть раньше. Хотя смысл военной романтики во время боевых действий резко менялся в сравнении с периодом мирным. «Гусарство» уступало место мотивам жертвенности и подвига. Демократизация бивачного быта, обнищание младшего офицерства на походе приближали его к солдатской массе, но не снижали «одухотворенности» войны.
Вопрос о соотношении понятий кастовой чести и военной доблести в психологии русского офицерства 1800–1810-х гг. решается непросто. Скажем только, что пожалование знаком мальтийского ордена за военные заслуги изначально апеллировало как к «чести», так и к «доблести».
Знак древнейшего европейского Ордена, понятно, мог и не сообщать его носителю подразумевавшихся «рыцарских» качеств. Трудно представить себе ограниченного царского брадобрея Кутайсова «человеком чести», как и простоватого казака М. И. Платова «благородным» кавалером. Но уже сын Кутайсова — генерал-майор А. И. Кутайсов сочетал в своем облике просвещенность (он учился за границей), военную доблесть и самопожертвование. В 28 лет этот блестящий и талантливый офицер погиб на Бородинском поле.
Преемственность в понимании военной службы, чести и патриотизма между первым и вторым поколениями кавалеров Мальтийского ордена достаточно очевидна. «Дети» первых командоров и кавалеров вступали в «военный мир» очень рано — через кадетские корпуса или — в 16–18-летнем возрасте пройдя дорогами наполеоновских войн.
Павловские распоряжения направили военную службу к открытому исканию не карьеры, наград и выгод, а чести — органической составляющей дворянского самосознания. Среди боевых орденов, полученных за доблесть, орден св, Иоанна Иерусалимского, носимый по праву пожалования до середины 1810-х гг., как печать «всемирного рыцарства», не потерялся. Так, среди генералов 1812 года приблизительно каждый четвертый оказывается мальтийским кавалером. Вывод этот построен на изучении 332 портретов Военной галереи Зимнего дворца. Правда, нужно сделать поправку на то, что около 80 боевых генералов так и остались не портретированы, и на то, что не у всех портретированных открыты на изображениях мундиры и орденские колодки. Возможно, не все ордена воспроизводились в точности живописцами. Однако все возможные погрешности будут смещать общий результат как раз в сторону увеличения числа мальтийских кавалеров среди героев 1812 года.
Среди них — П. И. Багратион, М. И. Платов, А. И. Кутайсов, П. Г. Лихачев (умерший во французском плену), Д. В. Голицын (московский военный губернатор), Я. П. Кульнев, героический командир Гродненского гусарского полка, С. Г. Волконский, И. Н. Инзов, М. С. Воронцов и др.
Время портретирования «генералов 1812 года» — 1818–1826 гг., когда ношение мальтийских крестов фактически было под запретом. Этот парадокс можно объяснить только желанием портретированных или же их родственников воспроизвести те или иные ордена на мундирах.
Поделиться книгой: