Император Павел Первый и Орден св. Иоанна Иерусалимского в России

Одним из первых, кто перестал носить мальтийский крест, был сам Александр I. Изображение креста отсутствует не только на современном созданию «Военной галереи» портрете Дж. Доу (1818 г.), но и на более ранних портретах — до 1812 года — кисти Волкова и Боровиковского.

Ликвидация Мальтийского ордена в России была проведена Александром поэтапно. Первоначально, сложив с себя сан гроссмейстера, он гарантировал ордену свое покровительство, временно сохранив штат высших «оффициалов».[226] Однако уже в 1801 году знаки Ордена были убраны с российского герба, тогда же из Зимнего дворца в дом капитула Ордена (Воронцовский дворец на Садовой) были вывезены орденские регалии. Указом 26 февраля 1810 года общественные суммы Ордена были присоединены к государственной казне, а 20 ноября 1811 года была «капитализирована» рента фамильных командорств, поступавшая в пользу ордена[227] Орденский дом был отчужден.

20 января 1817 года по случаю получения Мальтийского креста по правилам Русского приорства адъютантом гр. Комаровского Лазаревым, последнему было запрещено «носить оный и вообще принимать таковые запрещалось кому бы то ни было… так как приорства российского более не существует». Было сказано, что по смерти ныне живущих командоров, их потомки не наследуют их званий и знаков отличия.[228] Других официальных разъяснений о судьбе Ордена не последовало, но и «de jure» царь не запрещал его существование ни одним из предшествующих актов. Это породило в Европе двойственное мнение насчет того, существует еще в России Орден или же нет.

Вопрос о том, почему для Александра оказался приемлем «рыцарский дух», но не рыцарская организация, уходит своими корнями в изменения политико-дипломатического климата на театре российской внешней политики. Мы не беремся решать его здесь. Однако традиции Павла, склонного к поэтизации службы и военного дела, нисколько не противоречили идеологии нового царствования. И уж конечно, они были живы в русском офицерстве — иначе трудно объяснить многочисленные примеры превращения и сублимации духа «рыцарства», после ликвидации Ордена распространившегося на политическую и общественную деятельность.

Одним из условий продолжительности и интенсивности существования рыцарских традиций и рыцарского поведения был растущий уровень образованности среди офицерской молодежи (в том числе образованности политической). Это не ослабляло, а усиливало кастовую замкнутость этой среды. Не случайно тайные общества декабристов, на 90 % состоящие из молодых офицеров, избрали военную конспирацию для достижения либерально-реформистских целей уже на первом этапе движения. Первые симптомы наложения военной кастовости на политическую конспирацию проявились, кстати, еще в подготовке цареубийства 11 марта, и уж совсем очевидным образом — на дружеских собраниях группы офицеров гвардейских Преображенского и Семеновского полков в 1801–1803 гг. В этих собраниях немалую роль играла символика избранности, которая выразилась в делении всех на «своих» (единомышленников, или «костуев», по принятому в кружке наименованию) и «чужих» — или так называемых «кабов». В этом офицерском кружке оказалась молодежь из фамилий, связанных командорскими степенями Мальтийского ордена. Это — М. С. Воронцов, Аргамаков, бар. Розен, Д. В. Арсеньев.[229]

Преддекабристские военно-масонские «клубы», сложившиеся во время заграничных походов русской армии и во время пребывания во Франции русского оккупационного корпуса (1814–1818 гг.), особенно «Орден русских рыцарей» сохранили массу рыцарской символики (степени и должности, процедуру посвящения и, главное, — желание действия, подвига во имя великой цели, начисто отсутствующее, например, у масонов). Эти же организации послужили первой политической лабораторией декабризма. «Таинственность» и «кастовость» как условия политической конспирации остались для многих декабристов главным стимулятором деятельности. После конкретизации программы и тактики тайных обществ, их стремительной политизации эти люди отходят от движения. Следовательно — мотивы, восходящие к орденской организации, даже в этой наиболее эмансипированной среде имели определенную конкуренцию с политическими идеями.

При всех чисто национальных условностях, для нескольких сотен мальтийских «кавалеров» в дворянской офицерской среде принадлежность к Ордену и ношение орденского знака понималось как дополнительный символ чести, посвященности, избранности, благородства. Мальтийские связи русского дворянства и офицерства были лишь одним из элементов утверждения его нового духовного облика. Дух «рыцарства», слитый с культом службы и романтикой войны, для поколения 1812 года и для поколения 1825 года (декабристского) тем не менее сделался важнейшим мотивом общественного поведения, опосредованно связанным с недолгой историей Мальтийского ордена в России. Защищать Отечество от Наполеона новое поколение офицерской молодежи могло только «рыцарски», как «рыцарски» отдавало 14 декабря 1825 года свои жизни (карьеру, семью, достаток) на алтарь свободы.