Помоги проекту - поделись книгой:
Дворянские гербы начали свое бытование в России еще в конце XVII века. Первоначальную регламентацию гербы получили при Петре I, который повелел жалованные грамоты на почетные титулы и дворянство выдавать только с гербами. В 1722 году было создано специальное учреждение, ведавшее делами дворянства, — Герольдия, одной из обязанностей которой и было составление родовых гербов. Но в дальнейшем никаких других законодательных актов не последовало, и поэтому обращение с гербами в дворянской среде было достаточно вольным. Жалованных грамот было выдано относительно немного, а гербами пользовались широко. Указом Павла гербы получают юридическое основание: «Все гербы в Гербовник внесенные оставить навсегда непременными так, что без особливого нашего, или преемников наших повеления ничто ни под каким видом из оных не исключалось и вновь в оные не было ничего прибавляемо».[86]
Указом от 20 января 1797 г. предписывалось составить Гербовник из трех отделений: «…в первом отделении поместить все фамилии по старшинству родов, начиная с князей и графов, потом баронов и дворян, со времени соединения поместий с вотчинами, не внося токмо в число имеющих достоинство князей и графов; Римских князей и графов, которые сих достоинств империи Российской не имеют, а оставляя их в том классе дворянства, которое по рождению им принадлежит; также и князей татарских в число княжеских родов не включать».[87] Во второе отделение должны были вноситься дворяне, получившие дворянство по высочайшей милости, и в третье — дворянство, выслужившееся по чинам и орденам.
В дальнейшем отдельные разделы Гербовника составляли гербы родов: 1) княжеских, 2) графских, 3) баронских, 4) жалованных по высочайшей милости и 5) всех остальных дворянских родов, т. е. древнее и выслужившееся дворянство объединялось в одном разделе. То положение указа, в котором говорилось о невключении князей и графов Священной Римской империи и татарских князей в раздел титулованных родов соблюдалось в точности.[88]
Определенные трудности при составлении Гербовника возникли при предъявлении дворянами доказательств их дворянского происхождения. Сведения эти вместе со списками дворян, желающих утвердить свои гербы, должны были поступать из губернских дворянских депутатских собраний. Екатерининским положением 1785 года предписывалось депутатским собраниям составить родословные книги, куда дворянские роды включались только по предъявлению неоспоримых доказательств дворянского происхождения. Ио составление родословных книг по губерниям шло медленно и Герольдия несколько раз была вынуждена торопить губернские власти с отсылкой необходимой для Гербовника информации.
Как говорится в «Проекте предложения о Гербовнике»: «Главный источник, из коего почерпать должно все сведения о древнем российском дворянстве, есть российская история».[89]
Неоспоримыми доказательствами считались происхождение от удельных князей и их потомков, т. е. Рюриковичей, а также от родов, включенных в «Бархатную книгу». Особо были выделены роды, выехавшие из иностранных государств. Про них сказано: «Когда в родословных написано: выехал такой-то муж честен, то чрез оное и разумеется человек знатного рода».[90]
Наибольшую сложность вызывал сбор доказательств потомками древнего дворянства, которое в целом соответствовало родам, внесенным в шестую часть дворянской родословной книги, т. е. получившим дворянство за 150 лет до Жалованной грамоты дворянству 1785 года. В «Проекте предложения о Гербовнике» говорится, что «несумнительные доказательства древнего дворянства тех фамилий, кои помещены быть долженствуют в первую книгу, суть: указы на дачу земель и деревень; верстание по дворянской службе поместным окладом; указы или грамоты на пожалование из поместья в вотчины; указы или грамоты на жалованные деревни, хотя бы оные и выбыли из рода; купчие, закладные, рядные и духовные о дворянском имении; патенты и дипломы на дворянские чины данные предкам и другие древние документы оным подобные».[91]
Составление Общего гербовника потребовало резкой активизации работы Герольдии, на которую хлынула целая лавина материалов по доказательству дворянского происхождения. На 1797 год Герольдия состояла всего из трех человек — герольдмейстера и двух чиновников. Работа проводилась в двух экспедициях. Первая рассматривала дела о дворянском достоинстве — составление родословных, изготовление дипломов, грамот, гербов, рассмотрение доказательств дворянского достоинства. Во второй экспедиции рассматривались дела, касающиеся чиновников статской службы — определение их по местам, производство в чины, отставка их от службы, выдача патентов на чины и т. д.[92]
После издания Учреждения о губерниях 1775 года экспедиция, занимавшаяся делами о дворянстве, пришла в полный упадок, поскольку в связи с большим увеличением штатов чиновников по губерниям и в столицах все силы Герольдии уходили на вопросы чинопроизводства.
В 1798 году дирактором Герольдии был назначен сенатор Осип Козодавлев, отлично зарекомендовавший себя организацией работы по составлению Общего гербовника дворянских родов. Ему пришлось столкнуться с тяжелым наследством, оставленным его предшественниками. В «Записке о решенных и нерешенных делах в Герольдии по дворянской части», составленной Козодавлевым, приводятся следующие данные: не решены 2498 дел по дворянской части, находятся в производстве 108 прошений о выдаче дипломов и жалованных грамот за разные годы и 119 формуляров грамот на пожалование деревень, дела же не сдавались в архив в течение 18 лет.[93]
Уже в 1800 году стараниями О. Козодавлева штат Герольдии был увеличен до 50 человек. Вся деятельность экспедиций была четко определена, для составления Гербовника была учреждена должность ваппенрихтера. Все эти мероприятия помогли улучшить работу Герольдии. За достаточно небольшой срок были разобраны и решены старые дела, а подготовка частей Гербовника шла так оперативно, что впоследствии ни Департаменту Герольдии, ни Гербовому отделению не удалось добиться таких значительных результатов в столь короткое время.
Всего за непродолжительное правление императора Павла I было утверждено пять частей Общего гербовника дворянских родов Всероссийской империи: первая часть — 1 января 1798 г., вторая — 30 июня 1798 г., третья — 19 января 1799 г., четвертая — 7 декабря 1799 г., пятая — 22 октября 1800 г. Всего было утверждено 750 гербов. Это пятая часть от всех гербов, вошедших в Общий гербовник, состоящий из двадцати частей, последняя из которых была утверждена императором Николаем II в феврале 1917 года. Трудно сказать, что привело к такой активности дворян, желающих поместить свои гербы в Гербовник, то ли общий настрой, господствовавший в то время в дворянском обществе, то ли боязнь гнева императора, для которого Гербовник оставался любимым детищем.
Надо отметить, что идеи Павла, приведшие к учреждению Общего гербовника дворянских родов, в определенной степени все-таки осуществились. Сбор доказательств дворянского происхождения заставил дворян обратиться к истории своих родов и помог почувствовать себя причастными к славным деяниям предков на пользу Отечества, что, безусловно, формировало у дворянства осознание себя сословием, ответственным за судьбу своей страны.
Учреждение в России Великого российского приорства Мальтийского ордена дало импульс к составлению Общего гербовника дворянских родов Всероссийской империи, благодаря работе над которым была кардинально перестроена деятельность Герольдии; дела о дворянстве с этой поры становятся здесь преобладающими. Указами Павла I, определяющими правила составления Гербовника, было положено столь прочное основание в дворянской родовой геральдике, что именно эта область российской дореволюционной геральдики до сих пор имеет наиболее четкую и продуманную систему.
Внимание императора Павла I привлекали все аспекты геральдической системы, не осталась в стороне и территориальная геральдика.
По «Городовому положению», в 1785 году утвержденному императрицей Екатериной II, каждому городу полагалось иметь герб. Высочайшими указами от 5 сентября 1785 года и 26 мая 1786 года было повелено изготовить жалованные грамоты губерниям и городам, также согласно Жалованной грамоте на права, вольности и преимущества благородному российскому дворянству — жалованные грамоты дворянству каждой губернии. На эти цели из петербургского казначейства были ассигнованы средства в размере 102.548 руб., с тем чтобы по мере получения грамот каждый город и губерния возвращал бы в казну 250 руб. за изготовление грамоты и 50 руб. пошлины за приложение государственной печати.[94]
До начала правления Павла всего было изготовлено 423 грамоты, из них дворянству по губерниям — 42 и городовых — 381. К подписанию Екатериной II были поднесены все дворянские грамоты и 15 городовых грамот Московской губернии и 11 грамот Петербургской губернии. Действительно подписанной оказалась только грамота Санкт-Петербургу, которая и была передана в Санкт-Петербургское губернское правление.[95]
8 марта 1799 года императором Павлом I были утверждены девять грамот городам Тверской губернии. Остальные 413 грамот оставались в Герольдии, из них 112 грамот были не переплетены.[96]
Жалованные грамоты городам изготовлялись на пергамене и переплетались в золотой глазетовый переплет, к ним привешивалась вислая государственная печать в серебряном позолоченном ковчеге на шнурах с кистями из золотой канители, листы перекладывались тафтою. Грамоты начинались с титула императрицы Екатерины II, в них помещался герб города и целиком все «Городовое положение» 1785 года.
В записке, поданной на имя императора директором Герольдии сенатором О. Козодавлевым, предложено прекратить выдачу жалованных грамот городам по нескольким причинам. Во-первых, указами Павла I «Городовое положение» 1785 года было значительно изменено и выдача таких грамот вызывала бы большое недоумение у местных городских властей; во-вторых, сумма в 300 руб. для уплаты за грамоту для многих городов, особенно небольших, была весьма обременительна; а в-третьих, необходимо было иметь четкую систему в разработке и утверждении городских гербов, по примеру той, которая была уже введена по отношению к родовым дворянским гербам. Немаловажным аргументом также была экономия неиспользованного дорогостоящего материала, предназначенного для изготовления городовых грамот (золотого глазета, ковчегов для печатей и кистей), который можно было бы использовать для жалованных грамот на почетные титулы и дворянское достоинство. Исходя из вышесказанного было предложено начать составление «Общего городского гербовника Всероссийской империи», который должен был постоянно храниться в Герольдии. Городам же можно было бы выдавать копии на пергамене с уплатой пошлины в 100 руб.[97]
5 августа 1800 года последовал высочайший указ о составлении «Общего городского гербовника Все российской империи» по такому же порядку, что и «Общий гербовник дворянских родов».[98]
К сожалению, это нужное и полезное начинание не получило своего развития при Павле I в связи с его скорой кончиной. Если бы уже тогда удалось начать процесс создания Гербовника, то, несомненно, это не только внесло бы в создание территориальных гербов четкую регламентацию и порядок, но и инициировало создание гербов для гораздо большего количества российских городов.
Впоследствии несколько раз объявлялось о создании городского гербовника, но эта идея так и не была реализована. Поэтому на протяжении почти всего XIX века возникали вопросы по поводу городских и губернских гербов. Постоянно в Департаменте Герольдии и Гербовом отделении шли выяснения по поводу тех или иных гербов и по уточнению списка российских городов, имеющих и не имеющих утвержденные гербы.
Только в 1887 году под руководством герольдмейстера Е. Рейтерна в Гербовом отделении было предпринято составление «Сборника высочайше утвержденных городских и местных гербов» в пяти книгах, который все-таки не смог заменить Городской гербовник, хотя и представляет собой хороший справочник.[99]
Думается, если бы при Павле I в Герольдии успели наладить работу по составлению «Общего городского гербовника», то скорее всего она продолжалась бы и дальше, как это случилось с «Общим гербовником дворянских родов Всероссийской империи». Отсутствие Городского гербовника очень остро чувствуется в настоящее время, когда в городах и областях России идет процесс по возвращению старых дореволюционных гербов. Частые обращения в Российский государственный исторический архив местных краеведов и представителей городских и областных администраций говорят о том, что в этом вопросе нет полной ясности. Поэтому РГИА приступает сейчас к изданию серии иллюстрированных альбомов по российской территориальной геральдике. Первым будет издание, посвященное гербам городов Петербургской губернии, где все гербы будут даны в развитии, со всеми изменениями и вариантами, что даст возможность внести окончательную ясность в их употребление.
Наиболее непосредственно в российской геральдической системе учреждение Мальтийского ордена отразилось в изменениях государственного герба. По указу императора Павла I был подготовлен Манифест «О полном гербе Всероссийской империи», являющийся уникальным геральдическим памятником.
20 декабря 1798 года Павел I издал указ о включении в императорский титул слов «и великий магистр ордена св. Иоанна Иерусалимского», а 10 августа 1799 года было опубликовано высочайшее повеление о новом российском гербе.
По павловскому указу российский герб представлял собой российского орла с возложенным на него мальтийским крестом, на котором покоится малый щит с изображением Георгия Победоносца, поражающего копьем змея. Рисунок нового герба был гравирован в Академии художеств для рассылки отпечатков во все присутственные места.[100]
Включение нового символа в государственный герб всегда является чрезвычайным фактом, связанным с каким-либо важнейшим событием в истории государства. Помещение мальтийского креста в государственный герб Российской империи говорит о том, что в системе ценностей Павла I приобретение титула великого магистра Мальтийского ордена занимало важнейшее место, а для России, видимо, должно было иметь судьбоносное значение.
13 октября 1800 года Павел повелел изготовить Манифест «О полном гербе Всероссийской империи». В записке директора Герольдии О. Козодавлева по этому поводу содержится текст проекта Манифеста, в котором причины создания полного российского герба объясняются гораздо подробнее, чем в самом Манифесте. Документ этот настолько интересен, что будет вполне оправданно привести из него довольно большую выдержку.
Проект Манифеста «О полном гербе Всероссийской империи» гласит: «Царство Российское, облеченное в могущество и славу мудростию и твердостию Преобразователя своего, в Бозе почивающего Прадеда нашего Петра, именем и делами великого, стяжало знаменитейший и между Державами первый титул Империи. Петр, сотворив победоносное воинство, истребив внутренних и победив внешних врагов своих, даровал России политическое в Европе бытие и возвысил ее, увенчанную победами, над прочими державами, показал Вселенной, что есть любезная сердцу его Россия и что он.
Удивленная Петром, Европа признала великого великим, и титул Императора остался навсегда присвоенный скипетру Всероссийскому. Но Герб Российский императорский, двуглавый черный орел, хотя и присвоен был России еще в 15-м столетии родителями первого Царя Всероссийского Василия Ивановича, великим князем Иоанном Васильевичем, имевшим супругою своею внучку Восточной империи Императора Емануила II Палеолога, и хотя сей же Российский орел во всех концах Вселенной гремел силою и славою России, но оный Герб Государственный никогда не был полный и не содержал в себе Гербов тех Держав и Земель, которые нашему престолу подвластны и которые в Титуле нашем Императорском упоминаются.
Ныне когда Промыслом Всевышнего благославляющего подвиги и труды наши на пользу Государства нашего подъемлимые, соединили мы с державою России, прославляющейся и ныне во всем мире скипетром нашим, знаменитейший и через многие столетия гремевшего славою Державный орден святого Иоанна Иерусалимского и тогда Титул великого магистра сего Ордена присвоили мы Титулу Всероссийского Императора, тогда соединили мы и Крест Державного Ордена с Гербом нашим Императорским. По сему восхотев, чтобы Герб наш Государственный был во всем сообразный Титулу Нашему и содержал все Гербы и знаки тех Государств и Земель, о коих в Полном Титуле нашем упоминается, повелеваем мы составить оный в таком виде…».[101]
Итак, составление нового российского государственного герба преследовало две цели — включение всех титульных гербов, а также креста Ордена св. Иоанна Иерусалимского в состав государственного герба. В соответствии с этими задачами был подготовлен Манифест «О полном гербе Всероссийской империи», утвержденный императором Павлом I 16 декабря 1800 года. Согласно Манифесту российский герб приобрел совершенно новую форму и содержание. Теперь он, оставаясь государственным символом, приобрел и чисто функциональное содержание, по нему полностью прочитывался императорский титул.
В новом гербе государственный российский орел помещался в центре герба на особом щите с тремя императорскими коронами, на золотом поле, с золотыми скипетром и державою в когтях. На груди орла, в малом щитке изображен св. Георгий Победоносец, т. е. Московский герб. Вокруг центрального герба изображено восемь коронованных щитов с гербами: Киевским, Владимирским, Новгородским, Казанским, Астраханским, Сибирским, Таврическим и герцогства Голштинского. Последний герб являлся родовым гербом отца Павла I императора Петра III. Остальная часть основного щита была разделена на 34 поля, в которых по порядку следуют гербы титула его императорского величества.
Герб покоится на кресте Ордена св. Иоанна Иерусалимского, а над крестом изображена принадлежащая ему золотая корона. Кроме того, над большим главным щитом изображены золотой шлем с императорскою короною, а по бокам находятся два щитодержателя: архангелы Михаил и Гавриил. Первый, как защитник, держит левой рукой корону, а правой пламенный меч; а второй, как благовеститель, держит левой рукой белую лилейную ветвь, а правою — корону.
Над всем гербом помещена большая императорская корона и под нею императорский золотой балдахин с выходящей императорской мантией с черными российскими орлами, подбитой горностаем. Весь щит окружен цепью ордена св. апостола Андрея Первозванного. Позади щита располагаются накрест два золотых императорских штандарта. На первом изображен российский императорский герб, а на втором, как символ неустрашимости, орел, увенчанный императорскою короною, парящий к солнцу, внутри которого помещен крест. Орел держит в правой лапе громовую стрелу Юпитера, а в левой — лавровый венец.
Вновь составленный государственный герб обладал всеми атрибутами, принятыми в западноевропейской геральдике: государственной сенью, знаменами, щитодержателями и т. п.
В Манифест помещены подробные геральдические описания титульных гербов, рисунок большой государственной печати, а также рисунок и описание цепи ордена св. апостола Андрея Первозванного.
Каждая страница Манифеста украшена аллегорическими изображениями, которые должны были подчеркнуть значение и роль этого документа. К Манифесту приложена экспликация, т. е. разъяснение всех аллегорий, изображенных в этом акте.
Манифест «О полном гербе Всероссийской империи» — это удивительной красоты документ на двадцати пергаментных листах, с великолепными рисунками аллегорий и самого государственного герба, в переплете из бархата пурпурного цвета. Для хранения Манифеста был изготовлен специальный ларец из палисандрового дерева с украшениями из золоченой бронзы. Ларец был установлен в зале присутствия Департамента Герольдии Правительствующего Сената. Сейчас Манифест «О полном гербе Всероссийской империи» хранится в Российском государственном историческом архиве в фонде 1411 — Коллекция гербов, дипломов, жалованных грамот и патентов на чины.[102]
Однако Манифест так и не был издан. Вскоре после кончины Павла I, 16 марта 1801 года последовал манифест императора Александра I, по которому он принял звание только протектора Мальтийского ордена. Указом от 26 апреля того же года был восстановлен прежний герб, существовавший до нововведений Павла, т. е. традиционной композиции и без креста Державного ордена св. Иоанна Иерусалимского. Только в 1856 году были составлены и утверждены большой, средний и малый гербы Российской империи, в той форме, как это принято в западноевропейской геральдике.
В 1993 году Российский государственный исторический архив и ряд коммерческих структур предприняли издание Манифеста «О полном гербе Всероссийской империи», открыв этим альбомом серию изданий из геральдических коллекций, хранящихся в архиве.
В заключение надо отметить, что императором Павлом I были предприняты преобразования во всех областях геральдической системы — дворянской родовой, государственной и территориальной. Наибольший успех они имели в дворянской геральдике и выразились в учреждении «Общего гербовника дворянских родов Всероссийской империи». Тем самым павловские преобразования оказали влияние на дальнейшее развитие российской геральдической системы.
М. Ю. Медведев
Мальтийская геральдика в России.
Некоторые возможности и результаты
В основе геральдики как исторического феномена заложен парадокс: цельность, единство геральдической традиции реализуются во множестве различных, «самостоятельных» региональных школ и манер. Традиционно эти региональные проекции геральдики определяются при помощи термина «Marches d'armes» (гербовые провинции). В свою очередь специфика этих провинций обретает конкретные, осязаемые формы прежде всего в писаных и неписаных нормативах местного гербового права и в упорядоченной практике геральдических властей.
Существование российской геральдической юрисдикции следует возводить к актам 1680-х годов,[103] но тем не менее она оформлялась достаточно медленно; сто лет спустя, при восшествии Павла Петровича на престол в 1796 году, организация гербового делопроизводства в России была из рук вон плоха. Достаточно упомянуть ту небрежность, с которой Герольдмейстерская контора при Екатерине II относилась к установлениям 1730 года, и ту невнятицу, которая царила в различии субъектов права в публичной геральдике. Павлу I довелось провести множество реформ, которые содействовали или должны были содействовать наведению порядка в гербовой практике России.
Российское гербовое право никогда не было монолитным. Это являлось не только следствием слабости или неопытности геральдических властей, но и абсолютно естественным отражением того, сколь велика и мозаична (особенно на своих рубежах) была романовская вотчина. Польская шляхта и остзейские дворяне (я привожу лишь два самых ярких примера) продолжали сохранять свои собственные обычаи, «обычное гербовое право» — то есть пребывали в собственных фактических юрисдикциях.[104] Говоря о сохранении прав «присоединенного» нобилитета, причисляемого к имперской знати, российские законодатели отчасти закрепляли это положение.
Следует добавить, что до Павла I российское общество в принципе было «геральдически открытым». Официальное подтверждение уже существующих гербов не практиковалось, пожалования были исключительно редкими. Многие дворянские фамилии, от знаменитых (графы Шереметевы) до скромных, приняли гербы без чьих-либо санкций и не искали никаких подтверждений. Они полагали свое благородное происхождение достаточным основанием для свободного использования своих сословных прав, включая право на герб. Лица и роды, получившие гербы или почетные «прибавления» к ним от иностранных государей, Тем более не считали нужным подкреплять это отечественным актом. Перепожалование обычно происходило лишь тогда, когда обладатель иностранного гербового пожалования получал титул (и, как правило, соответствующее дополнение к гербу) от российской короны. Гербовая путаница, искажение старинных геральдических эмблем, узурпация чужих гербов были обычными для России.
Стремясь совладать с беспорядком, Павел I повелел составить «Общий гербовник дворянских родов Российской империи» (указ от 20 января 1797 года). Гербовник должен был объединить все законные гербы российского дворянства. Уже существующие гербы — самовольно принятые, пожалованные иностранными государями и даже дарованные ранее российскими монархами — подлежали высочайшему утверждению или переутверждению. На протяжении 1797 года была проделана большая работа по подготовке первого тома Гербовника, который должен был радикально переменить геральдическую жизнь России.
В свою очередь Орден св. Иоанна Иерусалимского как орден державный, суверенный также являлся самостоятельным источником почестей — в том числе и гербовых, и обладал собственными правами геральдической юрисдикции. Это почти исключительно выражалось в неподведомственной кому-либо вне Ордена фиксации гербов, которыми рыцари уже обладали к моменту вступления в Орден, и во внесении в эти гербы традиционных дополнительных элементов, указывающих на кавалерский статус. Фиксация гербов происходила при обязательном представлении их (наряду с другими доказательствами благородства) в капитул Ордена. Признание доказательств верными, а также само последующее принятие кандидата в Орден, совершаемое на основании этих доказательств, — все это придавало представленным гербам законный статус. Такое «косвенное» утверждение гербов вперемежку с титулами и генеалогическими выкладками, без составления отдельных официальных гербовников или выдачи грамот на гербы, тем не менее должно рассматриваться как акт матрикулирования, по своей правовой силе не уступающий пожалованию.
При вступлении в Орден герб кандидата фиксировался в первоначальном виде, без каких-либо кавалерских знаков. С принесением обетов и получением членства в Ордене кавалер приобретал право помещать соответствующие атрибуты в своем гербе — так же, как это имело место в случае с обычными светскими орденами: знак «подвешивался» внизу щита, тогда как позади щита помещался большой белый (серебряный) восьмиконечный мальтийский крест. Эта деталь отнюдь не была чисто условным обозначением членства в Ордене; она соответствовала реальному элементу облачения — нагрудному кресту обетного рыцаря. Крест играл в знаковой системе Ордена ту же роль, что и генетически близкие ему кавалерские звезды в системах светских орденов. В ряде случаев право на ношение подобного креста (и, следовательно, его использование в гербе) распространялось на послушников и почетных рыцарей. В принципе только кавалеры, имевшие нагрудный крест, были вправе включать его в свои гербы. Наконец, обетные рыцари вместо натуралистически изображенного орденского знака на ленте обычно вводили в свой герб монашеские четки (розарий). Орденские четки изображались белыми, с мальтийским крестом вместо обычного.[105]
Рыцарь, достигший ранга бальи, получал право на
Только великий магистр мог совмещать герб Державного ордена и собственный герб обычным образом: щит крестообразно делился на четыре части, и в две из них (первую и четвертую) включался орденский герб, а две оставшиеся четверти отводились под родовой герб предстоятеля госпитальеров. Великие магистры также дополняли свой герб орденской короной, а иногда и черной мантией с горностаевым подбоем, украшенной золотой бахромой и такими же кистями на шнурах. Кроме того, в композицию магистерского герба входили или могли входить обычные членские знаки: крест за щитом и четки.[107]
В перерывах между магистерскими княжениями временное главенство в Ордене переходило к заместителю (поручику) великого магистра. На время своего местоблюстительства поручик получал право «расчетверять» свой герб с гербом Ордена, но пользоваться магистерской короной он не мог.[108]
Гербовый щит, целиком заполненный серебряным прямым крестом в червленом поле, служил гербом Ордена в целом. Он часто помещался в верхней части кавалерского знака, над восьмиконечным крестом с короной; в зависимости от статуса обладателя знака щит дополнялся трофеем или металлическим бантом.[109] Полная, парадная версия герба включала также крест обетного рыцаря за щитом, орденские четки и магистерскую корону с мантией.[110] Этот герб в равной степени относился к Ордену как к монашескому братству и как к государству.
Порой наряду с основной версией герба употреблялся и червленый щит с серебряным крестом характерной восьмиконечной формы, повторяющим очертания орденского знака, Двойственность имела средневековые корни: в ранней геральдике самые несходные формы крестов зачастую были взаимозаменимыми. На протяжении XVIII века, однако, Орден практически изжил эту «неопределенность герба», отодвинув щит с мальтийским крестом на периферию своей официальной символики.
Геральдические правила сложились в Державном ордене постепенно: в основном их оформление пришлось на период от конца XIV века до времен великих магистров Пинто де Фонсеки и де Рогана. Любопытно, что в протестантском Бранденбургском бальяже иоаннитов утвердились иные, довольно курьезные правила составления гербов. Отказ от монашеских обетов лишил крест за щитом первоначального смысла, и бранденбуржцы стали трактовать его как знак командорского достоинства, тогда как простые кавалеры по-магистерски включали герб Ордена (а иногда — орденский крест в червленом или черном поле) в свои щиты вместе с родовыми эмблемами. Подобные расхождения в правилах объяснялись тем, что Орден и его бранденбургская ветвь к XVIII веку стали двумя совершенно раздельными сообществами, связанными лишь в силу деклараций и финансовых обязательств.[111]
С основанием Российского приората в ноябре 1797 года две геральдические традиции, как и две «опекающие» их юрисдикции, пришли в соприкосновение. По конвенции (статья XXXVI) император обеспечивал мальтийским рыцарям право пользоваться в России всеми привилегиями, «коими знаменитый орден пользуется в других местах по уважению и благорасположению Государей».[112] Это пожалование позволяло кавалерам сохранять в пределах империи традиционные для Державного ордена общие правила оформления гербов.
Конечно, ни из этой статьи конвенции, ни из других ее частей невозможно вывести подтверждение российской короной отдельных гербов, принятых в Ордене, или же «увольнение» употребляемых в России иоаннитских гербов из ведения имперских властей. Мальтийская юрисдикция не сливалась и не соединялась с имперской; орденское утверждение герба, как и прежде, имело в России статус вполне законного, но иностранного. Полную силу орденское признание имело лишь в пределах рыцарского государства на Мальте. В других странах такой герб мог употребляться при отсутствии противоречий с местными законами и обычаями.
Между тем 1 января 1798 года последовало Высочайшее утверждение первого тома Общего гербовника и приложенного к нему манифеста, установившего достаточно строгие правила геральдического учета в России: «Все гербы в Гербовник внесенные оставить навсегда непременными так, чтоб без особливого НАШЕГО, или Преемников НАШИХ повеления, ничто ни под каким видом из оных не исключалось и вновь в оные не было ничего прибавляемо».[113]
Разумеется, это установление следует толковать в контексте геральдической традиции. Недозволение исключать что-либо из герба не означало того, что герб нельзя изображать в сокращенном виде (например, без намета, без шлема, в некоторых случаях — с упрощенной композицией щита и т. д.). Точно так же строгие формулировки манифеста не воспрещали включать в герб орденские знаки (по крайней мере высочайше дозволенные к ношению в России) и традиционные должностные атрибуты (из числа которых, впрочем, в России были привычны только фельдмаршальские жезлы). Этот же принцип, истолкованный в духе XXXVI статьи русско-мальтийской конвенции, позволял российским бальи Ордена вводить
Ярким примером может послужить герб князя Александра Борисовича Куракина — того самого, который в детстве играл с маленьким Павлом Петровичем в «кавалеров мальтийских». В 1797 году князь, уже в чине вице-канцлера вместе с Безбородко представлял российскую сторону при подписании конвенции с Орденом. Брату же его, генерал-прокурору Алексею Борисовичу, было поручено руководить составлением Общего гербовника. Вскоре князь Алексей оказался в немилости; но это не помешало родовому гербу Куракиных попасть в первый том Гербовника и получить утверждение 1 января 1798 года.[114]
К этому времени (с апреля 1797 года) князь Александр уже был почетным бальи и кавалером Большого креста Державного ордена. Впоследствии, в 1801 году, ему довелось возвыситься до конвентуальнго бальи и великого канцлера. На протяжении своей орденской карьеры князь неоднократно пользовался своим родовым гербом, дополненным
Апелляция к прецедентам требует осторожности. Необходимо учесть, что соблюдение геральдических норм, провозглашенных в манифесте 1 января 1798 года, оставляло желать лучшего. Гербовник составлялся медленно — это было естественным затруднением. Тревожнее было то, что не утвержденные версии утвержденных гербов продолжали употребляться во множестве. Достаточно упомянуть еще два выдающихся русских семейства, связанных с Орденом, — графов Шереметевых и князей Юсуповых. Их гербы мы находим соответственно во второй и третьей частях Общего гербовника, утвержденных в 1798–1799 годах. Тем не менее история употребления гербов обоих семейств на протяжении всего XIX столетия была буквально переполнена геральдическими недоразумениями.[116] Во всем отразилась гербовая неграмотность большинства подданных Павла I; но прежде всего ответственность за беспорядок ложится на тех, кто работал непосредственно над составлением Гербовника и не сумел привести его в равновесие с живой практикой и нуждами российского дворянства.[117]
Некоторое количество геральдических огрехов и нарушений неизбежно при любом массовом употреблении гербов. Ни в истории Державного ордена, ни других европейских государств мы не найдем ничего похожего на абсолютную геральдическую правильность. И все же было бы ошибкой смешивать нарушения, даже самые типичные, с нормами, хотя бы и плохо соблюдавшимися.
Выше уже шла речь о «мальтийской» версии герба князя А. Б. Куракина. Она вполне обыкновенна для российских приоратов, члены которых претендовали на право быть свободными от обетов и в то же время пользоваться крестом за щитом, как «настоящие», монашествующие госпитальеры.[118] Орденские четки, как очевидно иноческий атрибут, обычно не использовались теми российскими рыцарями, которые не приносили обетов. Были и исключения — например, в гербе графа Юлия Литты-Висконти-Арезе, бальи, рыцаря по праву (
На государственном уровне российско-мальтийский союз 1797 года не получил прямого геральдического воплощения.
29 ноября 1797 года Павел I принял звание протектора Ордена и достоинство бальи (кавалера Большого креста). Каких-либо знаков протекторского статуса не существовало. В качестве бальи император приобрел геральдические преимущества, соответствующие рангу (этими преимуществами Павел не воспользовался), а также право на ношение Большого креста на шейной ленте, нагрудного креста, облачения в различных его вариантах: красный супервест с мальтийским крестом, мундир, мантия, «страсти» (носимое при мантии традиционное украшение с символами страстей Христовых). Через год, с провозглашением Павла I великим магистром, этот перечень пополнился короной и тронным облачением главы Ордена (включавшим черную мантию с горностаевым подбоем и «страстями» и короткую далматику с орденским гербом — прямым белым крестом в червленом поле). В качестве шейного знака император — магистр обычно носил крест на двойной цепи вместо ленты, без короны, трофея и без приоратских эмблем.[120] Именно так выглядит убранство на портрете Павла — великого магистра Державного ордена работы Тончи.[121] В зависимости от ситуации великий магистр пользовался и иными, более будничными вариантами облачения (супервестом и т. д.).
Еще до катастрофы июня 1798 года «российская перспектива» относилась к числу политических приоритетов Ордена; теперь же она приобретала еще большую важность. С провозглашением нового великого магистра, состоявшимся в Санкт-Петербурге осенью 1798 года, Россия и Орден оказались связаны временной личной унией; достоинства, титулы и права их государей объединились в лице Павла I. Высочайшие акты, издававшиеся с этого момента, являлись одновременно императорскими и магистерскими.
Российско-орденское сотрудничество в этой ситуации не было диалогом равных; положение Державного ордена колебалось между независимостью и автономией, Многие решения, касавшиеся российской ветви Ордена, оформлялись как имперские узаконения. В то же время иоаннитское делопроизводство сохранило свой традиционный замкнутый характер, предохраняя сообщество рыцарей от поглощения российской государственностью. Едва ли есть смысл гадать, как далеко зашел бы Павел I в сближении империи и Ордена, если бы ему довелось пережить 1801 год. Фактом остается то, что уния двух держав не привела к слиянию двух юрисдикций.
Это, в частности, означало, что российский кавалер мог получить орденское подтверждение герба, не признанного имперскими властями или попросту не совпадающего с гербом, уже внесенным в Общий гербовник. Подобным образом могло быть получено орденское подтверждение титула, не признанного Россией, — так, как это уже было, например, с командором по праву покровительства Михаилом Лопоттом. С 1797 года он значился в орденской документации как граф,[122] хотя этот в высшей степени спорный титул не закреплялся за ним или за его родом ни польским сеймом, ни Россией, ни другими сопредельными державами.
Полагая, что беспорядков в сфере сословных привилегий достаточно и без того, Павел обязал своих подданных доказывать свою знатность при вступлении в Орден при помощи документов, полученных в российской Герольдии.[123]
Впрочем, орденские архивы убеждают в том, что и это правило соблюдалось не всегда.
В итоге Орденом через посредство его российских структур был признан целый ряд нетривиальных гербовых убранств и неожиданных титулований. К числу наиболее замечательных относятся документы кавалера Воллодковича. Патент дворянства Минской губернии подтверждает княжеское достоинство Воллодковичей (столь же спорное, как и графский титул Лопоттов) и герб рода, дополненный княжеской короной. На прилагаемой генеалогической таблице герб изображен в более пышной версии, с мантией и восхитительными щитодержателями — львами, обращенными в стороны от щита и несущими античные светильники на высоких подставках.[124] Все эти курьезные «почести» не подтверждались никакими государственными властями, кроме властей Державного ордена, и едва ли о них осведомлены нынешние представители рода Воллодковичей.[125]
Единство двух корон было воплощено в персоне Павла и ярче всего отразилось в его гербе — в гербе империи. К концу XVIII века в России понятия о гербах государя и государства не были разделены. Монарх, империя, Россия, Романовы получали одно геральдическое обозначение, и это было глубоко естественно для страны, в которой верховная власть основывалась на вотчинном праве — в отличие от орденского государства, которое было выборной конституционной монархией и не отождествляло свой герб с гербом своего князя. В силу этого соединение достоинств императора и великого магистра могло отразиться в гербе России, но отнюдь не в гербе Ордена.
Теоретически Павел мог параллельно пользоваться двумя «собственными гербами» — императорским и магистерским. По традиционный четверочастный щит предстоятеля Ордена не мог удовлетворить государя. Подчиненное положение в таком щите занял бы не просто личный герб императора, но символ имперской государственности. Это исказило, инвертировало бы весь смысл композиции.
В пору детства и юности Павел Петрович не раз пользовался гербом российско-голштинской унии с двумя «сопоставленными» щитами.[126] Но в 1798 году этот композиционный прием не пригодился. Соседство гербовых щитов империи и Ордена обозначило бы союз двух государств, но не являлось бы личным гербом монарха. Павла, усматривавшего суть монархии в личностной власти, это устроить не могло.[127]
Лишь 10 августа 1799 года последовала реформа герба России, запечатлевшая новый личный статус ее государя. На груди государственного орла, позади «московского» щитка, было помещено новоизобретенное геральдическое обозначение магистерского сана — крест обетного рыцаря,[128] увенчанный орденской короной.[129] Ранее это положение занимала цепь ордена св. Андрея Первозванного.[130] В новой версии герба андреевская цепь вытеснялась магистерским крестом или же могла сопровождать его.[131]
На первый взгляд может показаться, что перед нами — лишь геральдическое указание на то, что один высший орден в России сменился другим, иначе говоря — на русификацию Державного ордена, его поглощение российской государственностью, к чему якобы стремился Павел.
Ближе к истине авторы, рассматривающие реформу 10 августа как введение в герб императора его личных кавалерских знаков.[132]
И все же оба предположения разбиваются о живую практику употребления нового герба и прежде всего о манифест о полном гербе империи, подготовленный под высочайшим наблюдением в 1800 году.[133]
В этой версии герба императора Павла I мы находим и андреевские, и иоаннитские знаки. Большой щит окружен цепью св. Андрея и положен на обычный белый мальтийский крест члена Державного ордена.[134] Между тем коронованный магистерский крест сохраняет свое место на груди имперского орла в щитке
Значение коронованного креста было совершенно иным; он являлся чисто гербовым обозначением личного магистерского достоинства Павла. В отличие от обычных орденских знаков эта эмблема была интегрирована в композицию гербового щита как фигура в поле,
Сочетание орденских короны и креста появлялось в гербах великих магистров задолго до Павла I; но никогда эти два атрибута не составляли самостоятельной эмблемы.[136] В этом — исключительная новизна узаконения 10 августа.
Встает вопрос: верно ли мы поступаем, пытаясь найти строгую геральдическую логику и корректность в павловских реформах государственного герба? Не следует ли предположить, что достаточно невежественный в геральдике сенатор О. П. Козодавлев, главный советчик Павла I в делах гербоведения, просто запутался в орденских знаках?
Русская геральдика часто провоцирует на подобные вопросы. Заметим, однако, что геральдическая небрежность не означает отсутствия закономерности и, наконец, что далеко не все проекты Козодавлева и его сотрудников были приняты государем без возражений. В этом смысле характерна история манифеста 1800 года о полном гербе империи. В проекте преамбулы манифеста, представленном Козодавлевым, предыдущая реформа (10 августа 1799 года) объяснялась как следствие «соединения» Ордена «с державою России» и «присвоения» магистерского звания императорскому титулу.[137] Эти юридически некорректные пассажи были исключены, и в тексте манифеста, подписанного императором, мы читаем только о том, что, «восприяв Титул Великого Магистра», он соединил со своим гербом орденский крест.[138]
Весь текст манифеста указывает на понимание герба империи как собственного герба монарха, когда включение герба Державного ордена в его состав было простым отражением личных прав Павла.[139]
Эти права он, однако, разделял с семьей. Еще в 1797 году «Учреждение об Императорской фамилии» установило, что государственный герб «принадлежит» не только государю и его супруге, но и династии в лице великих князей, княгинь и княжен. Строго говоря, это означало, что членам правящего дома не полагалось иметь свои собственные гербы, но взамен они приобретали привилегию пользоваться гербом императора как своим собственным. Юридически великие князья в качестве гербовладельцев представляли не себя, а императора. Подобное геральдическое представительство одного лица другими широко практиковалось в Европе задолго до проникновения гербовой традиции в Россию, хотя полной аналогии узаконению Павла на Западе не существовало.[140] Поэтому в пору его правления магистерский крест мог появляться и в гербах его детей. Появился он и в гербе незаконной дочери Павла I Марфы Мусиной-Юрьевой (правда, на этот раз герб империи был «расчетверен» с частью иного герба и выглядел скорее знаком высочайшего покровительства, нежели обозначением владетельного происхождения).[141] Безусловно, все это отнюдь не означало некоего родового, династического права на магистерство или на какой-либо иной орденский статус.
Как известно, 20 апреля 1801 года, через месяц с небольшим после убийства отца, Александр I исключил коронованный мальтийский крест из государственного герба.[142] Этот акт традиционно рассматривается как симптом высочайшего недружелюбия к Державному ордену. В действительности же реформа была закономерным последствием разделения императорского и магистерского достоинств в момент гибели Павла I.[143]
Вместе с гербом империи, согласно «Учреждению об императорской фамилии», автоматически переменились и гербы великих князей.
Несколько мальтийских крестов осталось в гербах, пожалованных Павлом I, а затем Александром I подданным и городам своей империи.[144] Нет оснований толковать это как признак поглощения Ордена Россией, как и в предыдущих случаях. Такие пожалования были не только императорскими «милостями», но и знаками личного благоволения Павла, поэтому они вполне оправданно отражали орденский статус монарха наряду с российским. Даруя гербовые «аугментации» подданным, Павел действовал в обеих юрисдикциях, хотя фиксация и происходила только в одной — имперской. Александр же, утверждая «русско-мальтийские» гербы графов Орловых-Денисовых (в 1807 году), баронов Ралей и Роговиковых (в 1816 году), лишь давал геральдическое подкрепление титулам, которые в свое время пожаловал его отец. Оформляя после гибели Павла такие пожалования, Герольдия просто следовала существовавшим прецедентам.
В 1810–1817 годах последовало уничтожение Российских великих приоратов, но кавалеры по-прежнему могли носить знаки Ордена и помещать их в гербах.[145] Из числа замечательных памятников, запечатлевших эту практику, стоит упомянуть геральдический декор гробницы князя М. И. Кутузова-Смоленского в Казанском соборе Санкт-Петербурга, с кавалерским крестом за щитом герба и орденским знаком. Ношение орденских знаков было воспрещено в 1817 году только тем, кто претендовал на вступление в российскую приоратскую структуру Ордена после того, как она была истреблена указами о конфискации 1810 и 1811 годов. Дети Павла I, в том числе императоры Александр I и Николай I, до конца жизни оставались рыцарями Большого креста Державного ордена. Любопытно, что их гербы, украшенные мальтийскими орденскими знаками, включая кресты за щитом, сохранились за пределами России — в Риддарсхольмской церкви Ордена Серафимов в Стокгольме.[146]
Изредка госпитальерская тема возникала в отечественной геральдике и после эпохи Павла I, но, как правило, в знак воспоминания о нем, о его милостях, его правлении (герб Голенищевых-Кутузовых-Толстых, проект нового герба Гатчины и т. д.).[147]
Устойчивые традиции геральдического сосуществования Ордена и империи так и не сложились. Государственный надзор за употреблением орденских знаков в гербах в России не был принят. Никакого узаконения о гербовых правах Российских приоратов не устанавливалось. Имперские геральдические власти не справлялись с упорядочением отечественных дел, а вмешиваться в орденские делопроизводство и практику они к тому же не имели права.[148] Между тем геральдическая жизнь внутри Державного ордена всегда руководствовалась не столько писаными нормами, сколько живыми обычаями.
Относительная бедность русской геральдики и недолговечность ее связей с Орденом не позволили появиться на свет таким специфическим гербовым формам, как, например, принятые в Богемском Великом приорате «мальтийские» нашлемники. В целом орденская геральдика в России предстает перед историком чрезвычайно дробной, неоднородной, полной неожиданностей. Тем большее значение имеет исследование каждого отдельного памятника, дошедшего до сего дня.
Р. Р. Гафифуллин
Об иконе Филермской Богоматери
В число реликвий госпитальеров входили: часть правой руки Иоанна Крестителя, фрагмент голгофского креста и священная для рыцарей икона богоматери Филермо. По церковному преданию икона была написана евангелистом Лукой и им же принесена около 46 г. н. э. в Антиохию, где и находилась на протяжении трех столетий. Затем она была перенесена в Иерусалим. Однако уже в V веке (около 430 г.) византийская императрица Евдокия, супруга Феодосия Младшего, во время своего паломничества к святым местам взяла эту икону и послала ее в знак благословления сестре своего супруга Пульхерии. В Константинополе радостно принятый Пульхерией «образ Богоматери» был помещен в новоустроенном влахернском храме, где и пребывал в течение многих столетий.[149]
Поделиться книгой: