Жил-был один писатель… Воспоминания друзей об Эдуарде Успенском

Эдуард Николаевич уважал велосипеды. Даже удивляюсь, почему он сделал героем «Дяди Фёдора» трактор, а не велосипед? Свой старый «Старт-шоссе» (в сказке его можно было бы назвать «Тр-тр Велей») он любил настолько, что отказывался менять на современный, с переключением скоростей, хотя ездить на нём ему было неудобно – Эдуард Николаевич едва доставал ногами педали. И как же я удивился, когда на первую нашу прогулку он вывел из гаража этого «старичка», которому было лет двадцать пять – тридцать!

На лесной дороге нам предстояло одолеть горку, и мы остановились перевести дух.

– В первый раз, после зимы, всегда трудно забираться в горку! – сказал Успенский. – А к концу лета на неё просто влетаешь!

И правда, через несколько недель он на своём «Тр-тр Веле» уже заезжал на горку без видимого труда и остановок.

Успенский и Коваль

Эдуард Николаевич часто вспоминал Юрия Коваля, очень ценил его книги. А кто, собственно, не любит Юрия Осича? Однажды, когда мы гуляли по лесу с собаками, я сказал, что предложил издательству «Время» издать книгу воспоминаний о Ковале, но они сомневаются.

– Ты с Пастернаком разговаривал? Сейчас ему позвоню! – Эдуард Николаевич тут же позвонил директору издательства Борису Натановичу Пастернаку и, к моему удивлению, быстро договорился о том, что издательство выпустит книгу.

– Значит, делаете? – переспросил Успенский. – Ну, пока!

Спрятал телефон и повернулся ко мне:

– Сделают!

То, что мне никак не удавалось, Эдуард Николаевич устроил за минуту!

Мне осталось только связаться с бывшим литературным секретарём Коваля Ириной Скуридиной (Волковой), которая и взяла на себя основную часть работы по подготовке сборника. Так появилась известная теперь многим «Ковалиная книга».

Успенский и Энтин

Как-то раз мы поехали с Эдуардом Николаевичем в Ново-Переделкино, Успенский искал какие-то особые покрышки. Мы зашли в магазин автозапчастей, и Эдуард Николаевич сказал, что в предыдущий визит сотрудники магазина спутали его с Юрием Энтиным. Я удивился этому, потому что, по-моему, Энтин и Успенский совсем не похожи. Но это только на мой взгляд.

Через пару лет я отправился на библиотечную конференцию в Пушкинские горы, где меня вместе с другими участниками поселили в уютной гостинице. При гостинице, в отдельном здании, было двухэтажное кафе. На втором этаже одна из стен была завешена фотографиями знаменитостей, выступавших в разные годы в Пушкинских горах. Я с интересом рассматривал эту своеобразную выставку и на одной фотографии обнаружил Эдуарда Николаевича, стоящего с микрофоном в руках на сцене. Под фотографией была подпись: «Поэт Юрий Энтин в Михайловском».

Успенский и Михалков

Успенского часто приглашали с выступлениями в другие страны. Обычно его сопровождала дочка Света. Но в 2015-ом году, когда Эдуарда Николаевича пригласили принять участие в литературном фестивале в Эстонии, она почему-то не смогла поехать, а кому-то ехать надо было, потому что Эдуард Николаевич был уже не вполне здоров и ему нужен был сопровождающий. Хотя бы для того, чтобы напоминать о приёме лекарств. Поехал я.

Вылетали мы из Шереметьева. Должны были лететь на маленьком «Суперджете», но в последний момент его почему-то заменили на самолёт другой марки. Нас посадили в автобус и повезли к самолёту. К моему удивлению, скоро автобус покинул территорию аэропорта, и мы поехали по лесу.

– Смотрите, по лесу едем! – удивился я.

Эдуард Николаевич оглядывался, тоже удивлялся и совершенно не замечал, что неподалёку от нас стоит Макаревич, который летел на тот же фестиваль.

Наконец, мы выехали на другое взлётное поле, и нас подвезли к огромному самолёту. На его борту было написано «Сергей Михалков». Я обратил на это внимание Эдуарда Николаевича.

– Да-а! – протянул он.

Те, кто знают о непростых отношениях Успенского и Михалкова, поймут иронию ситуации.

Когда несколько десятков пассажиров расселись в многосотместном самолёте, он оказался почти пустым. Мы с Эдуардом Николаевичем устроились в средней части самолёта, удивляясь такой несоразмерной замене. Тут пилот включил связь, сказал, что рад приветствовать на борту «Сергея Михалкова» всех пассажиров, но особенно – двух знаменитых «поэтов»: Успенского и Макаревича!

Самолёт вырулил на взлётную полосу, и мы полетели.

Успенский и Макаревич

Встретились Успенский и Макаревич уже в Эстонии. Представляя меня Андрею, Эдуард Николаевич сказал:

– Стас – фанатик детской литературы!

Я поправил его:

– Не фанатик, а фанат! Фанатик – это тот, кто может за свою идею убить!

– А фанат просто тащится! – заключил Андрей.

Успенский и Терри Пратчетт

Эдуард Николаевич написал сказку про компьютерные игры и прислал мне почитать. При нашей очередной встрече осторожно говорю:

– Эдуард Николаевич, на эту тему кто только не писал, и почти ни у кого не получилось. Я знаю только один удачный пример. Это книга Терри Пратчетта «Джонни Максвелл – спаситель вселенной».

«Джонни Максвелл» оказался в домашней библиотеке Успенского – кто-то подарил. Эдуард Николаевич прочитал и позвонил мне:

– Да, у Пратчетта получилось лучше.

Прошло несколько недель. Я снова был у Успенского. И снова зашёл разговор о Пратчетте. Вдруг Успенский говорит:

– Нет, у меня всё-таки сказка лучше!

Успенский и Московский зоопарк

У знакомых Эдуарда Николаевича был приют для птиц, и они подарили Успенскому молодого ворона. К тому времени Успенский переехал в деревню под Троицком в более просторный дом. Эдуард Николаевич соорудил для ворона вольеру снаружи дома, которая примыкала к окну кабинета, и иногда впускал ворона к себе. Но одной многоснежной зимой снег продавил верхнюю сетку вольеры, и ворон улетел.

Вольера простояла пустой несколько месяцев. И вот как-то раз, когда я гостил у Эдуарда Николаевича и уже собирался уезжать, ему позвонил наш общий знакомый из Московского зоопарка. Он сказал, что посетители принесли ему ворона, и спросил, не хочет ли Эдуард Николаевич взять эту птицу себе? Эдуард Николаевич хотел.

– Поехали! – сказал мне Успенский и стал искать коробку для ворона.

Я был не против, но меня смущало одно обстоятельство. Было лето, стояла жара, и Успенский ходил по дому в майке и спортивных трусах. Найдя подходящую коробку, он не стал переодеваться, а просто надел на майку пиджак и поспешил с коробкой к машине.

– Эдик, надень брюки! – крикнул Юрьич (Анатолий Галилов), многолетний секретарь Эдуарда Николаевича.

– Ерунда! – махнул рукой Успенский и сел за руль.

– Эдуард Николаевич! – воззвал Алексей Морозов, архивариус передачи «Наша гавань». – Нельзя так ехать!

– Садись, Стас, садись! – торопил Успенский.

Я сел, мы поехали. Подъехали к Московскому зоопарку со стороны Зоологической улицы, я взял коробку, и мы пошли к служебному входу. На входе дежурили две пожилые охранницы. Смотрят, вроде Успенский, но в трусах. И в пиджаке.

– Вы к кому? – спрашивают, будто не узнали. Хотя по глазам видно – узнали.

– Мне тут ворона приготовили! – энергично отвечает Эдуард Николаевич.

– Кто?

Эдуард Николаевич назвал фамилию сотрудника.

Охранницы переглянулись. Они попали в сложную ситуацию: не пустить Успенского в зоопарк – скандал! Но пустить в трусах – скандал ещё больший!

И они решили переложить ответственность на нашего знакомого. Охранницы вызвали его на проходную по телефону, и мы, заслоняя Успенского своими телами и объёмистой коробкой, сопроводили его к кормокухне, где сидел ворон, благо идти было недалеко.

Там наш знакомый пересадил ворона из переносной клетки в коробку, Успенский поблагодарил сотрудников, я взял коробку и, загораживая ею Эдуарда Николаевича, понёс к машине.

В пути до Троицка ворон крепким клювом наделал в коробке дырок, но вылезти не вылез, и был благополучно водворён в отремонтированную вольеру.

Успенский в Финляндии

Когда Успенский сказал, что раньше он в Финляндии был популярней Туве Янссон (создательницы знаменитых муми-троллей), я не очень поверил. Но оказавшись вскоре в Финляндии, с удивлением обнаружил, что Эдуарда Николаевича там действительно знают все. Во всяком случае, все, с кем я общался. Знают и любят. В Финляндии перевели многие его книги, знают мультфильмы по его сценариям, а в театрах и сейчас ставятся спектакли по его пьесам. Из двух русских авторов, чьи переводы мне удалось обнаружить в детском отделе главного книжного магазина в Хельсинки, один был Успенский с «Дядей Фёдором», а второй, совершенно неожиданно, Лев Толстой со сказкой про уточку. Вообще, «Дядя Фёдор» – одна из самых любимых книг в Финляндии и переиздаётся постоянно, причём обязательно с рисунками Геннадия Калиновского! Как-то очень хорошо легла эта книга на душу финна, который и сегодня не теряет связи с природой, с животными и, я бы добавил, с тракторами (вспомним про Тр-тр Митю)! Ведь в Финляндии, во всяком случае, в южной части, трудно найти пейзаж, который бы не включал в себя поле с пашущим, сеющим или убирающим урожай трактором.

Успенский и пироги

Когда Эдуард Николаевич переехал в новый дом в деревне под Троицком, я стал реже бывать у него, уж очень далеко и неудобно добираться: приходилось ехать с велосипедом на электричке, а потом семнадцать километров пилить по песчаной обочине рядом с то и дело пролетающими мимо фурами. Только два раза успел я съездить к нему на велосипеде и на второй раз сломал седло. Обратно меня и сломанный велосипед уже вёз Успенский.

С той поры я стал ездить в Троицк с Сергеем Васильевичем Агаповым, который и по сию пору заведует домом-музеем Корнея Чуковского в Переделкино и в отличие от меня является не вело-, но автовладельцем. Эдуард Николаевич много сделал для музея Чуковского, часто выступал на знаменитых «летних» кострах в музее, за что там его любят и ценят.

Маршрут у нас с Агаповым был такой: я на велосипеде приезжал в музей, оттуда мы с Сергеем Васильевичем ехали на машине в Троицк. Там обязательно заворачивали в маленькую пекарню, где выпекались удивительные пироги: с яблоками, с вишней, с сыром, с картошкой и даже, кажется, с рыбой. Сергей Васильевич всегда накупал их много, после чего мы наконец отправлялись к Успенскому и буквально заваливали его этими пирогами. Успенский доставал молоко «Простоквашино», а его чудесный домохозяин-китаец по имени Фан заваривал чай и пёк блины. И начинался пир! Должен сказать, что вкуснее блинов я не ел!

Потом мы шли прогуляться у пруда во дворе, где жили осётры и лягушки. По двору ходил бравый петух в окружении россыпи кур. А перед прудом поднимались высоченные качели, раскачавшись на которых можно было улететь прямо в пруд. С другой стороны пруда стояли кресла, в которых хорошо было сидеть с удочкой и рыбачить. В одном из этих кресел временами сиживал Владимир Войнович, который нередко приезжал к Успенскому, чтобы порыбачить, а потом и съесть с Успенским пойманного осетра. Правда, мы с Войновичем у Успенского не пересекались. Классики предпочитали рыбачить в уединении – только они и осётры!

Но у Эдуарда Николаевича мы не только прохлаждались и пировали, иногда приходилось и поработать, например, перетащить из комнаты в комнату какую-нибудь мебель. А однажды, едва мы сели со своими пирогами за стол, Успенский сообщил, что ему надо съездить поменять на машине «резину».

– Давайте мы поменяем! – вызвался Агапов.

Успенский не отказался. И мы, вместо того чтобы разговаривать о литературе, политике и премии Чуковского, по поводу которой, собственно, и приехали, часа полтора меняли «резину» на машине Успенского. А когда закончили, времени на разговоры уже не осталось, и мы, кое-как отмывшись, откланялись. На прощание Успенский вручил нам наши несъеденные пироги. О премии же Чуковского пришлось договаривать по телефону.

Формула Успенского

Успенский не очень любил и не вполне понимал лирику. Он считал, что главное в произведении для детей – интересный сюжет, созданием которого Эдуард Николаевич владел мастерски. А ещё он сделал удивительный расчёт:

– На каждой странице книги должно быть три гэга. Сделаешь больше, получится перебор, а меньше – будет скучно, дети не станут читать.

Но самая удивительная его формула была такой:

– Нужно придумать бред, попытаться найти в нём внутреннюю логику и на её основе построить сюжет! Так я написал «Меховой интернат».

Способ, безусловно, интересный. Только вот, боюсь, чтобы им воспользоваться, нужно иметь талант Успенского!

В последние годы он, бывало, огорчался, говорил, что не чувствует современных детей. И всё же, как правило, выступления ему удавались. Однажды после поездки в школу он сказал с довольным видом:

– Ты знаешь, а я у них, оказывается, «прикольный писатель»!

Виктор Лунин

Эдуард Успенский – поэт, писатель и человек

Шёл 1974-ый год. Моей дочке Лене было тогда что-то около трёх лет. Я постоянно доставал для неё детские книжки. В основном это были уже известные авторы-классики. И мне казалось, что я знаю всех лучших на тот момент детских писателей и поэтов. Знанием этим я очень гордился. Но Марина Титова, редактор в дошкольной редакции издательства «Детская литература» – я ей принёс в тот день свои стихи для сборника «Между летом и зимой», который она тогда собирала, – вдруг сказала:

– Знаешь, твои стихи мне чем-то напоминают стихи Эдика Успенского. Ты читал его замечательное «Академик Иванов»?

– Нет, – сказал я, – мне вообще такой поэт неизвестен…

– Напрасно, – Марина взглянула на меня с сожалением. – Почитай. Тебе есть чему у него поучиться.

Вот так я познакомился с Эдуардом Успенским, сначала – в разговоре, а спустя несколько дней – с его стихами. Их я нашёл рядом с домом в детской библиотеке на Большой Угрешской улице, и эти отроумные и яркие стихи показали, что Марина была права. И особенно понравился мне этот самый академик Иванов. А потом я купил и прочитал дочке лёгкие и свободные от советских штампов повести Успенского – «Крокодила Гену» и «Вниз по волшебной реке», которые очень ей и мне полюбились.

С самим Эдиком я познакомился лишь года два спустя. Это случилось опять же в дошкольной редакции «Детской литературы», где он оказался в один час со мной. Марина и Карл Арон, редактор, с которым я тогда работал, меня ему представили. Эдик, мельком взглянув на меня, сказал что-то насмешливое, но не обидное и, занятый разговором с Мариной, больше не обращал на меня внимания. Я тоже продолжил беседовать с Карлом, однако время от времени на него посматривал. Всё-таки он был в тот момент самым известным из наших детских писателей. Это я уже понял. О нём говорили. Его книги были на слуху. На меня тогда Эдик произвёл впечатление человека необычайно быстрого в реакциях, даже резковатого. Выражение его лица постоянно менялось от улыбчатого до сосредоточенного. По отдельным репликам, которые до меня доносились, было заметно, что характер у него не простой. И он, в отличие от меня, умеет настаивать на своём.

Во второй раз мы с Эдиком увиделись спустя довольно много времени в ЦДРИ, где был какой-то вечер для детей. Туда пригласили нескольких писателей. Но я запомнил только Эдика и Вадима Левина, чья книга «Глупая лошадь» произвела на меня огромное впечатление. Они выступали живо, ярко, и дети великолепно их принимали. Смех в зале не умолкал. Я тоже старался понравиться. Для меня эта встреча была первой в жизни перед большой аудиторией. Выступать я ещё не умел и читал стихи по бумажке. Но читал с выражением. Так что дети тоже неплохо реагировали. Я ждал, что Эдик и Вадим ко мне после подойдут и что-нибудь скажут о моём выступлении. Да, я этого ждал. Но напрасно. Они были заняты детьми и собой, не обращая на меня внимания. Теперь я думаю, что это правильно. Если бы я сделал что-то не так, они бы точно ко мне подошли.

Спустя много лет, когда мы уже лучше знали друг друга, я пробовал напомнить Вадиму и Эдику об этой встрече. Но ни у того, ни у другого она не осталась в памяти. В дошкольной редакции мы встречались ещё несколько раз, обычно в конце рабочего дня, когда писатели приходили туда на посиделки с чаем, конфетами, тортом и вином. Такие встречи повторялись до того момента в восьмидесятом году, когда после выхода сборника «Оркестр», подготовленного Мариной и составленного Е. О. Путиловой, заведующая дошкольной редакцией Лёля Либет не получила строгий выговор с занесением в личное дело за недопустимо либеральное отношение к авторам и их книгам. А потом в том же восьмидесятом году, когда в издательстве вышло несколько, как там говорили, талантливых книг молодых авторов, разразился ещё больший скандал. Дело было в феврале. Мне позвонила Ира Пивоварова и сказала:

– Витя, мне тут сообщили, что сверху затевают какую-то возню с молодыми авторами. В Госкомиздате проводилось совещание коллегии, где Михалков вас топил, и только Барто выступила в вашу поддержку. Попробуй насчёт этого разузнать что-нибудь у Лёли или Карла. Я поехал в «Детскую литературу». Леокадия Яковлевна была в несколько смятённом состоянии.

– Да, состоялось совещание, – сказала она. – Честно говоря, я удивлена и ничего такого не ожидала. На днях заходил сюда Михалков, просил показать вышедшие в этом году книжки молодых. Я дала несколько. В том числе «Витамин роста» Олега Григорьева и твою «Я видел чудо». Он бегло их проглядел, посмеялся, а потом отметил твоё стихотворение «Коровка». Даже прочитал его вслух. Остальные книжки он поругал, но в меру. Погоди волноваться. Думаю, всё рассосётся.

Но не рассосалось. Как мне потом говорили, Михалков лично затеял эту игру. Ему она была нужна потому, что как раз тогда уехал в Америку Андрон, и Сергей Владимирович на всякий случай перед выборами на пост председателя Союза писателей РСФСР решил подстраховаться. Уже через несколько дней после посещения дошкольной редакции он, при поддержке Тамары Куценко, куратора детской литературы в Госкомиздате РСФСР, устроил на коллегии очередную разборку, на которой осудил всех молодых без разбору, особо выделив четырёх – Олега Григорьева, Виктора Лунина, Володю Лапина и Лену Гулыгу, чьи книжки только-только вышли в свет. (А ведь к стихам Лены тепло относился Корней Иванович Чуковский и даже в одном из изданий «От двух до пяти» поместил её стихотворение «Мимоза», как особо ему приглянувшееся).

Закрытый доклад, сделанный на совещании и громящий уже не только молодых, но и зрелых детских писателей, в том числе Бориса Заходера за мелкотемье (особенно досталось стихотворению «Диета термита»), Леокадия Яковлевна, не удержавшись, мне показала, а я его ей не вернул. Распечатка доклада сохраняется у меня в архиве как документ, много говорящий о том времени. На коллегии было вынесено решение книги упомянутых молодых авторов больше не печатать, причём не только в «Детской литературе», но и в «Малыше». А других детских издательств в стране тогда и не было. Их сознательно не создавали. Чем издательств меньше, тем легче тоталитарному государству за авторами приглядывать.

В общем, вся эта кампания по сути повторяла методы сталинского времени, только в чуть более лёгкой форме. Но нам, попавшим под колесо, легче от этого не становилось. Нас молодых после экзекуции отважились поддержать только двое – Эдуард Успенский и Юрий Коваль. Эдуард Успенский у себя в мастерской на улице Усиевича организовал по этому поводу нашу встречу с журналистами, куда пригласил всю нашу битую четвёрку. Но из них прибыл туда только я. Олег Григорьев, к сожалению, приехать из Питера не смог, Володя Лапин и Лена Гулыга тоже по каким-то причинам не пришли. Зато подъехал Юра Коваль. Поэтому Эдик, Юра и я втроём рассказали журналистам обо всех творящихся делах. Самым красноречивым был Эдик. Он, как всегда, говорил смело и решительно. Казалось, что ему удастся нас отстоять.

Журналисты, как водится, выслушали всех сочувственно, кивали головами и обещали обо всём честно написать, но, конечно, этого не сделали. Эдик был ужасно разозлён, однако больше сделать ничего не мог. С этого момента у меня с ним установились может быть не близкие, но тёплые отношения, которые продолжались всю последующую жизнь. В 1991 году, составляя для издательства «Полифакт» в серии «Итоги века» том «Сказки века», я позвонил Эдику и спросил, могу ли я включить туда его повесть «Дядя Фёдор, пёс и кот», а также переложенную им на русский язык сказку Ханну Мякиля «Дядюшка Ау».

– А скажи, – спросил меня Эдик, – будет ли в томе Михалков?

– Да, – честно ответил я.

– Тогда в томе не будет меня, – тут же сказал Эдик.

– Послушай, Эдик, ты любишь сказку «Три поросёнка»? – вновь спросил я.

– Конечно.

– Но ведь её написал по мотивам сказки Диснея[6] именно Михалков, которого я и сам не люблю.

– Ты победил, – рассмеялся Эдик. – Можешь меня печатать.

Что я и сделал. А потом мы вместе с Эдиком и всей командой «Гавани», к которой ещё примкнули Берестов и Тимофеевский, поехали на презентацию этого тома в Минск, где прекрасно провели несколько дней.

Вспоминается мне ещё и такой эпизод. Когда в начале девяностых годов готовилась моя антология «Любимые стихи для моих детей и внуков», я, встретив Эдика, попросил у него разрешения взять в неё несколько его произведений, так он тут же без лишних разговоров дал мне для издательства, где книга должна была выйти, письмо, в котором сказал, что готов предоставить Виктору Лунину любые стихи на его выбор, поскольку полностью ему доверяет. Повторю, с Эдуардом Успенским мы не были в близких отношениях, но, где бы мы ни встречались, на кострах у дома Чуковского в Переделкино, в ЦДЛ на писательских вечерах или в других местах, он всегда был со мною доброжелателен. Этому при разнице наших характеров, конечно, способствовало ещё и то, что наши взгляды на окружающую действительность совпадали. Поэтому мне было приятно, что именно он вручал мне в ноябре 2011 года премию имени Корнея Чуковского.

С Успенским было интересно. А уж о книгах его я и не говорю. Лучшие из них великолепны и будут всегда радовать больших и маленьких читателей, где бы эти читатели ни жили.

Ольга Ковалевская

Ковчег для всех. Эдуард Успенский, которого мы не знаем