Жил-был один писатель… Воспоминания друзей об Эдуарде Успенском

(Отрывок из документальной повести)

…Вдруг в кабинет стремительно вошли двое. У одного было очень знакомое лицо, но я никак не могла вспомнить, где я его видела. Второй – черноволосый, очень закрытый, чем-то напоминал партийного работника и одновременно своей чернотой, смуглостью лица, чёрными волосами – грача. Тот, который показался мне знакомым, сказал:

– Здравствуйте! Я – Эдуард Успенский.

Я почувствовала себя тем несчастным троекуровским гостем, перед которым ночью предстал «француз», оказавшийся Дубровским. Почему-то в сознании так и мелькнуло после слов: «Я – Эдуард Успенский» – «Я – Дубровский». И я чуть было не пролепетала в ответ, как несчастный тот гость: «Пуркуа ву туше?»

Из того морока, который все собрание напускал на меня Виноградов, вдруг вырисовался конкретный живой человек, которого Виноградов заклинал бояться как огня.

– Я принёс рукопись, – сказал Успенский.

«Неужели про животных в интернате?» – ужаснулась я про себя, но он продолжил:

– «25 профессий Маши Филипенко».

«Но вряд ли это чем-нибудь лучше», – подумала я.

– Может быть, получится её издать? – вопросительно закончил Успенский.

– А почему бы вам не обратиться в московский Детгиз, у них возможностей больше? – с надеждой спросила я.

– Меня там не издают уже двенадцать лет, – ответил он. – И я решил попробовать в Ленинграде. Почитайте. Может быть, вам понравится? И, может быть, получится?

…Меня вчера вызывали к директору и просили подумать над другим названием сборника сказок. «”В тридевятом царстве” – это слишком глубокомысленно. Вы чувствуете, на что здесь намёк? Нет, не чувствуете? Ну, подумайте. В тридевятом царстве, где это? Где это – там, за морями и долами?» – «За бугром что ли?» – догадалась я. «Да, да, вот именно».

Нет… «Машу Филипенко» не издать: Виноградов запретил Успенского, и теперь новый директор, мадам Анищенко, конечно, станет плясать под дудку московского начальства. Как подать эту заявку? Да её зарубят сразу же. На корню. Если даже название сказки сегодня криминал? Что делать с этой рукописью?

…В повести соблюдён самый главный закон – ребёнок всегда самый умный и самый догадливый. Детскому читателю это очень важно. Сравнивая мир вокруг себя с самим собой, он должен чувствовать, что он гораздо умнее, чем взрослые…

Я не знаю, как представить «Машу Филипенко»… Положить рукопись в папку заявок перед редсовещанием? Пустить по кругу? Будут говорить: «Здесь очень мало описаний. Одни глаголы. Сразу вспоминаются более талантливые строки: “Чуден Днепр при тихой погоде…”». «Нас Виноградов предупреждал», – скажет Уфимкин. «А какое у него образование?» – спросит научно-популярная редакция. «Слишком много критики, – скажет Тиунов, – Сколько можно критиковать, это устарело». «Он не ленинградец, – скажет Страшнова, – пусть издаётся в Москве». Нет, читать к редсовещанию никому вообще давать нельзя.

А вообще говоря, что по этому поводу думают сами дети? Вот что надо узнать. Для этого существует Дом детской книги. Но его заведующая Носовчук, партийная активистка, загубит любое сколько-нибудь творческое дело, которое выходит за пределы её представлений. Она умеет вести только партийные собрания. Нет, в Дом детской книги обращаться тоже нельзя, хотя там есть толковые умные люди. Но им Носовчук всё равно работать не даст.

Как все редакторы разобщены! Как же каждый сам по себе! Вероятно, у каждого свои проблемы. Мы своими проблемами не делимся. Слишком все разные люди, и у каждого, видимо, своя правда. Своя у Тиунова, своя у Страшновой.

После скандала с «носами» меня вызвала Мадам:

– Подумайте. А редактор ли вы?

Я молчала, ошарашенная этим вопросом.

– Идите и подумайте. Советская власть вас кормит, одевает, обувает, а как вы её за это благодарите?

Недавно на столбе на набережной Невы я увидела объявление. «Требуется работник: качать помпу». Выходя из кабинета Мадам, я подумала: «Может, идти качать помпу? Правда, неизвестно, что это такое, смогу ли я качать. Неужели там, на помпе, платят меньше моей зарплаты в девяносто рублей? Нет, надо идти качать помпу и жить как мои друзья, которые работают сторожами, кочегарами, и их не вызывает начальство – “почему они не платят ответной любовью советской власти”. Помпа – может, это мой “горячий утюг”»?

Позвонил Успенский.

Я в это время сидела с глазами, сведёнными к переносице, потрясённая очередным «улучшением» Маши.

– Читаю вашу рукопись, – ответила я ему.

– А вам понравилось? – весело спросил он.

– Мне? Нет, – ответила я.

– Ну почему? – почти выкрикнул он.

«Почему…» – подумала я. Не могу же я сказать, что у начальства после рукописи члена партии с 37-го года я не на очень хорошем счету. Что Виноградов на собрании опять замахнулся на Григорьева. И на него самого, Успенского; предупредил нас, что издавать, мягко говоря, его не стоит. И эта хрупкая надежда издать Олега Григорьева может рухнуть от любой случайности. Что Мадам, пришедшая к нам главным редактором, ничего не смыслит в литературе. Что даже название сборника сказок «В тридевятом царстве» – криминал.

Как ему это всё объяснить? Да и какое ему до этого всего дело? Он написал книгу. Принёс в издательство. А я не знаю, как это в нашем издательстве издать, не знаю, что с этим делать. Потому-то мне это всё: “Нет, не нравится”».

Успенский молчал на другом конце провода.

– Вы зря огорчаетесь, – продолжила я разговор. – Рукопись талантлива и нова, вы это и сами знаете. И я – независимо от того, что думаю об этом лично – буду думать, как это издать.

От разговора осталось тягостное впечатление.

Позвонила Наталье Михайловне, знакомой учительнице, которая как раз учила третий класс.

– У меня есть рукопись. Новая. Кто автор – не скажу для чистоты эксперимента. Можете почитать в классе?

– Интересная? Как стихи Олега Григорьева?

– Мне бы хотелось узнать, как на этот вопрос ответят дети.

– Вы хотите присутствовать?

– Да.

– Тогда все первые уроки с восьми тридцати будем читать. Вы сможете освободиться?

– У меня как раз отгул за овощебазу, я его растяну по часу на всю неделю.

Я пришла в школу. У класса Натальи Михайловны меня чуть не сбил с ног бурлящий водоворот третьеклассников. Долго рассаживались. Наконец чтение началось.

Сказать, что они слушали внимательно, значит, вообще ничего не сказать. Они слушали, затаив дыхание. Когда Маша рассказывала свои анекдоты, они съезжали под парты от смеха. Кто-то иногда просил перечитать снова то или другое место. Наталья Михайловна, иногда поддаваясь всеобщей просьбе, повторяла какие-то куски текста по три раза.

На следующий день я опять пришла к восьми тридцати и обнаружила, что у кабинета никого нет. Ни одного третьеклассника. Прозвенел звонок. Но к кабинету так никто и не подошёл. Решив уходить, всё же дернула ручку двери кабинета. Дверь открылась – все ребята тихо-тихо сидели за партами. Наталья Михайловна читала Успенского.

– Мы решили вчера, что сегодня раньше начнём, чтобы больше успеть, – объяснила Наталья Михайловна.

Неделя подходила к концу. У рукописи был потрясающий успех. Главу про «Тихие игры» решили воплотить в жизнь и провести точно такой же классный час, как у Маши Филипенко. Ребята хотели стать сотрудниками Института улучшения.

Инкогнито Успенского было раскрыто. И пока Института улучшения в Питере не создано, решили накопить предложения и выслать Успенскому.

Мне все было ясно. Нет, не про рукопись. Про себя. Моё сознание стало совсем замутнённым. Со мной что-то случилось. Я представила вдруг себя камбалой, сплющенной двенадцатью атмосферами, и как, почувствовав мой страх, Виноградов с Мадам, нацелились в меня острогой. Набрала номер Успенского.

– Эдуард Николаевич?

– Да! – сказал он свое обычное «да».

– Я прочла книгу ещё раз с одним третьим классом. Ребята помогли мне кое-что понять. Я теперь могу сказать, отвечая на ваш вопрос, нравится ли мне ваша книга. Так вот, она мне нравится.

– Да?! – сказал Успенский радостно и удивленно.

[…]

Ольга Муравьёва

Жизненные программы Успенского, или Часть моей жизни

Не знаю, почему я это запомнила, но я очень хорошо запомнила, когда Эдуарду Успенскому стукнуло 49! Он приехал в «Малыш», вихрем пронёсся по издательству, забежал в редакцию, бросая в воздух:

– Ольга, привет!

Быстро задал вопросы, быстро получил ответы и унёсся прочь, через две ступеньки, на второй этаж, к руководству издательства. Младший редактор нашей редакции, бессменная Елена Максимовна Куричева, только плечами пожала.

Редактором Эдуарда Николаевича была Цыбина Бианна Петровна. Она часто звонила Успенскому и требовательно говорила в трубку:

– Эдик! Мне нужно с тобой посоветоваться…

Она была человеком импульсивным, творческим, сама писала неплохие стихи и была на ты с Давидом Самойловым, Борисом Заходером, Юрием Яковлевым, Геннадием Снегирёвым, Еленой Благининой, Игорем Холиным, Генрихом Сапгиром, Григорием Остером и многими другими великими писателями нашей страны.

Когда я звонила Эдуарду Николаевичу, представлялась, он часто дразнил меня, делая вид, что не узнаёт или путает с Ириной Муравьевой… Я начинала оправдываться, что, мол, нет, это не Ирина Муравьёва, а всего лишь её однофамилица из редакции художественной литературы издательства «Малыш». Голос Успенского сразу грустнел, будто его хозяин терял интерес к разговору.

На дворе был 1986 год, и Эдуард Николаевич Успенский, уже как признанный классик, приходил в издательство, как к себе домой.

Когда Успенский появился в «Малыше» впервые, ему сказали: «Ваши стихи – это подражание Хармсу». Про Хармса тогда никто ничего не знал, но считалось, что это нечто ужасное. Ну, «подражание так подражание», – решил Эдуард Успенский и долго не возвращался в издательство. И появился там снова через некоторое время только при помощи писателя Юрия Дружкова.

«В те времена печататься было трудно, – писал Успенский в книге «Издательству «Малыш» – 60!», – и каждая публикация расценивалась как победа. Правда, я не знаю, над кем победа, наверное, над советской властью. Она душила всё не идеологическое… У меня получались стихи неспокойные, весёлые и, как правило, сюжетные. Что первое было у меня напечатано в «Малыше» вспомнить не могу, потому что это были крошечные маленькие книжечки на одно-два стихотворения. Что-то такого типа:

Живой уголок

– Это аквариум – маленький пруд,В нём разноцветные рыбки живут.Здесь попугайчики в клетке,У них народились детки.Это – лук из огорода,Вот и вся моя природа.Она не лесная, не полевая,Но настоящая и очень живая».

В 70-е «Малыш» издавал преимущественно брошюры от 8 до 32 страниц. Книги в переплете были редкостью, на них у издательства была квота, например, редакция художественной литературы могла напечатать в год не больше 10 книг в переплёте!

В 1974 году тиражом 300 000 экз. (в те времена тиражи бывали и побольше – до 1–2 млн. экз.) в «Малыше» вышла 28-страничная брошюра «Академик Иванов» с рисунками Олега Зотова. Того самого Олега Константиновича Зотова (1928–1984) – первого отечественного иллюстратора, удостоенного приза «Золотое яблоко» престижного международного конкурса в Братиславе за иллюстрации к «Сказкам» А. С. Пушкина, выполненные в стиле лубка.

В 1987 году у Э. Н. Успенского в «Малыше» вышел большой 80-страничный сборник стихов с рисунками Олега Зотова – «Если был бы я девчонкой». Радостная, весёлая книга частично повторяла «Академика Иванова». Эдуард Николаевич очень гордился этой книгой.

Редактор – счастливый человек, свидетель рождения и развития талантов, творческих поражений и удач. Мне повезло быть рядом с Успенским 33 года.

Мало кто знает, что истории про девочку Веру и обезьянку Анфису вначале придумал Виктор Александрович Чижиков. Издательство «Малыш» в 1986 экспериментировало с комиксами, и вот Чижиков, нарисовав комиксную раскадровку, предложил сделать приключенческий «сериал» для малышей с забавными персонажами. Покрутив рисунки туда-сюда, Бианна Цыбина всё-таки решила помочь родителям, чтоб те не мучились над выдумыванием историй после рабочего дня, и попросила Эдуарда Успенского сделать подписи под картинки. Так появились три истории: «Вера и Анфиса знакомятся», «Вера и Анфиса в детском саду», «Вера и Анфиса в поликлинике», была и четвёртая, в виде макета, но почему-то её так и не напечатали. Озорные персонажи вдохновили Эдуарда Николаевича, и после он написал большую книгу историй про девочку и обезьянку.

Эдуарду Успенскому были интересны люди вокруг, особенно дети. У него получалось погрузиться в реальность детского мира, жить ощущениями детей. Даже свой собственный окружающий мир он сделал таким, какой, наверное, хотел иметь в детстве: с попугаями, сычиком, во́ронами, собаками, игуанами, а также петухами и курами, огромными качелями прямо в гостиной, разбросанными игрушками, коллекцией пишущих машинок, цветами в горшках и даже венериной мухоловкой… Писатель кормил, ухаживал, изучал, знал повадки каждого; и звери часто становились главными героями его произведений.

Писатель старался часто бывать среди детей, в детских домах, пионерских лагерях, библиотеках, чтобы понять, что именно интересует детей. Дети подталкивали его браться за сложные темы и создавать интереснейшие, ни на что непохожие произведения.

Одним из первых в детской литературе Эдуард Николаевич обратился к жанру страшного фольклора. В 1986 году в радиопередаче «Пионерская зорька» он попросил школьников присылать известные им страшные истории. Детские истории легли в основу повести «Красная Рука, Чёрная Простыня, Зелёные Пальцы», которая не только помогала ребёнку осмыслить проблемы реальной жизни – страх смерти, одиночество и проч., но и веселила всё-таки больше, чем пугала. Успенский написал «Лекции профессора Чайникова» (1991) – занимательный учебник по физике; как-то в редакции мы спросили Успенского, не будет ли ему интересно написать книгу об инопланетянах. Эдуард Николаевич загорелся этой идеей и написал книгу о людях, которые не испытывают страх перед существами, не похожими на них. Пусть инопланетяне и выглядят пугающе, ничего не говорят и едят странные продукты, – им тоже нужна любовь и защита. Главная героиня повести – девочка Катя мгновенно находит общий язык с пришельцем из космоса Камнегрызом («Таинственный гость из космоса», 2004; авторское название «Камнегрыз со станции Клязьма»), потому что дети – более толерантны, открыты. Когда в нашей стране появился первый Президент, Эдуард Николаевич «носился» с идеей и написал-таки сказочную повесть «Жаб Жабыч метит в президенты». Для тех, кто не помнит, Жаб Жабыч – это большая разумная жаба, которая с удивительной лёгкостью начинает жить жизнью обыкновенного российского человека эпохи перемен. Жаб Жабыч пытается зарабатывать деньги, даже пробует себя в политике и при этом обожает детей и собак. По сути, он – добрый и наивный, это привлекает к нему не только ребятню, но и милиционеров…

В 2008 или чуть раньше макаронная фабрика «Макфа» производила ребрендинг. Начальство фабрики через издательство попросило заказать Успенскому сказку про девочку Макфу, которая рассказала бы всем российским детям, а заодно и их родителям про чудесные макаронные изделия новой компании. Задача была не из лёгких, но Эдуард Николаевич, засучив рукава, взялся за её решение. Довольно скоро он позвонил в редакцию, стал цитировать куски из новой книги и нахваливать себя: «Ну, скажи, классно же написал!» Получив готовую рукопись, руководители «Макфы» решили, что имеют право сделать замечания по тексту. Но, как говорится, не на того напали! Эдуард Николаевич сказал, что рукопись гениальная, и он ни строчки не поменяет. Порой мне казалось, что телефоны редакции, «Макфы» и Успенского не выдержат накала «страстей». Руководство макаронной фабрики не ожидало от детского писателя такой стойкости и непоколебимой принципиальной позиции. Конфликт разрешился мирно: фабрика отказалась от своей маркетинговой идеи, редакторы «Малыша» вместе с Э. Н. целый месяц придумывали новое имя девочки, вместо Макфы появилась Макша (не бог знает что, но выкрутились!), книгу проиллюстрировали и сегодня она известна под названием: «Про девочку со странным именем».

Хороший иллюстратор – половина успеха книги! Это – факт, ведь встречают по одёжке! Когда Катя Муратова – молодой театральный художник, художник по костюмам пришла в художники-иллюстраторы и нарисовала книгу «25 профессий Маши Филипенко», Эдуард Николаевич влюбился в её рисунки и пожелал, чтобы она и дальше иллюстрировала его книги. Вдохновившись, Катя проиллюстрировала и книжку про Макшу, и «Лекции профессора Чайникова», и «Камнегрыза со станции Клязьма», и «Новые русские сказки».

Эдуард Николаевич всегда поддерживал молодые таланты, можно сказать, на талантливых у него была чуйка. Если уж он открывал новое имя, о нём немедленно узнавал весь свет, начиная от редакторов, заканчивая самыми большими начальниками, до которых только он мог добраться.

Так в 1986-ом Эдуард Николаевич договорился с директором «Малыша» Валентином Макаровичем Майбородой в помещении издательства раз в неделю проводить семинар молодых писателей. Семинаристы занимались вечером, когда рабочий день в издательстве заканчивался. Это были Андрей Усачёв, Тим Собакин, Алёша Дмитриев, Марина Потоцкая, Марина Бородицкая, Марина Собе-Панек, Жанна Давитьянц и другие прекрасные люди, которые сегодня уже стали классиками. «Он много возился с нами, помогал делом», – говорил про Успенского Усачёв. И однажды я стала свидетельницей того, как Успенский буквально припёр к стенке директора «Малыша», потребовал с него дать обещание издать книжку каждого семинариста. Об этом обещании, на всякий случай, Успенский тут же рассказал всему свету, чтобы директор не решил передумать. Директору некуда было деваться, он сдержал своё слово, ближе к 89–91 гг. потихоньку повыходили тоненькие брошюрки с новыми именами! Это была настоящая победа, торжество справедливости! Трудно переоценить важность этого своевременного события для молодого писателя.

В книге к юбилею издательства «Малыш» Тим Собакин написал: «Вот был МАЛЫШ! Всем малышам Малыш. Так называлось издательство, в котором вышла моя первая книжка… Интересно, что меня не хотели печатать под именем Тим Собакин. Но – тут вмешался Эдуард Николаевич Успенский… Вспоминаю диалог с Успенским (истинно, было!)

Я: Может, убрать Собакина? А то не издадут.

ЭУ: Да ты хоть Пиписькином назовись. Обязаны издать!

И ведь издали же!!!»

Успенский возился со своими семинаристами, ему интересно было таскать их на радио, телевидение, «Союзмультфильм»…

В 2000-х появился Стас Востоков. Эдуард Николаевич ухватился за его талантливые стихи и рассказы и постоянно вдалбливал в редакторские головы: «Обратите внимание на Востокова, вы только почитайте его, очень способный!»

Ученики, их творческие успехи были важным пунктом жизненной программы Успенского.

А ещё Успенский помогал не только связями, знаниями и умениями. Каждый раз, когда бухгалтерия приглашала получить гонорар, он просил меня сопровождать его в кассу. Каждый раз он делил деньги на две части – большую заворачивал в газету или клал в пакет, меньшую запихивал в карман. Я как-то пошутила: побольше – себе, поменьше – жене?! – «Нет, эти деньги мне, – сказал он и потряс меньшей пачкой, – а вот эти… сейчас поеду в детский дом, отдам». Я прикусила язык.

А ещё – Эдуард Николаевич был борец. Бескомпромиссный и бесстрашный всю жизнь: он боролся с чиновниками всех властей, с Зампредом Комитета по печати, с КГБ, он был уверен, что его друга журналиста Юрия Щекочихина отравили сотрудники спецслужб.

Принципиальная позиция писателя не могла быть не замечена властями. Будучи великим детским писателем всех времён, Успенский практически не был отмечен государством. С одной стороны, эта несправедливость его страшно злила, с другой – власти будто боялись связываться с Успенским, чтобы в очередной раз не получить от него нагоняй. Я рада, что мы успели при жизни писателя в 2010 году буквально «впихнуть» ему премию Правительства РФ в области культуры за книгу «Истории про девочку со странным именем». А также в 2015 году – премию имени Льва Копелева за борьбу за мир и права человека. Спасибо Аллочке Куперман, организовавшей поездку Эдуарда Николаевича в Германию за этой наградой.

Часто в стенах издательства в присутствии самого младшего персонала он ругал Сергея Владимировича Михалкова. Но Михалков тоже приезжал к нам, мы его тоже постоянно издавали. Поэтому в очередной раз, после произнесённой тирады, я сказала Эдуарду Николаевичу, что, мол, хватит уже ругать старика, тем более в присутствии юных редакторов. «Они тоже должны знать!» – не останавливался Успенский. – Я вышла из комнаты и пошла по длинному коридору в туалетную комнату. А коридор у нас на проезде Ольминского был длинный-длинный. Эдуард Николаевич бежал за мной по коридору, подпрыгивая от эмоций и выкрикивая ругательства в мой адрес. На крики из редакций стали высовываться головы. Я развернулась, глядя в глаза, сказала Успенскому: «Можете ругаться на меня сколько угодно, но в хрестоматии будете стоять рядом с Михалковым», и закрыла за собой дверь. Эдуард Николаевич побушевал-побушевал и некоторое время со мной не разговаривал. А когда начал, эта тема больше не поднималась.

Ещё ни слова не написала я о литературном секретаре Успенского – Галилове Анатолии Юрьевиче, хотя он был важной фигурой и абсолютно верным Успенскому человеком. Он всегда сопровождал писателя, поэтому я долго думала, что это его основная работа – вести дела Э. Н. Успенского. Но, когда мы подружились, я узнала, что он трудится помощником депутата Государственной думы Юрия Петровича Щекочихина, а, вообще-то, в прошлом он – следователь по уголовным делам: въедливый, знакомый с малоизвестным по тем временам понятием «психология», умеющий найти подход к любому, входящий в высокие кабинеты уверенной походкой, заставляющий себя слушать. Анатолий Юрьевич часто помогал мне «разрулить» нестандартные ситуации, связанные с проектами Э. Н. Успенского и не только. Теперь я уже могу сказать, что была в курсе всех жизненных перипетий Эдуарда Николаевича, но кроме Галилова, никогда ни с кем не обсуждала их.

Мне посчастливилось поработать несколько лет редактором у Успенского, пока не занялась административными делами. С Эдуардом Николаевичем было интересно и, несмотря на нетерпение, он слушал мои замечания и задумывался. Но больше других редакторов он любил, уважал Светлану Младову, его редактора последние 15 лет. Свете он звонил ежедневно по несколько раз, и, если вдруг не дозванивался, перезванивал мне: «Где Света?» Со Светой он советовался, ей доверял… Это отношение было взаимным.

То, что сделал Успенский, другому хватило бы на несколько жизней. Наверное, поэтому он всё время спешил, торопился жить, успеть как можно больше.

Хотел написать книгу для взрослых и, после пристального изучения исторических документов, написал свою оригинальную версию событий Смутного времени «Лжедмитрий второй, настоящий» – от убийства в Угличе малолетнего царевича Дмитрия до убийства «Тушинского вора», выдававшего себя за сына Ивана Грозного. Хорошая книга. Но взрослый читатель не принял детского писателя всерьёз, Успенского расстраивал этот факт.

Не всё было в силах Э. Н. Успенского: сколько его помню, он пытался найти деньги для создания российского «Диснейленда». Даже купил землю в Краснодарском крае для этого. Чем наши дети хуже?

Пустота, образовавшаяся после ухода великого детского писателя, деятельного, любопытного ко всему новому, человека – Эдуарда Николаевича Успенского – невосполнима. Грустно