Жил-был один писатель… Воспоминания друзей об Эдуарде Успенском

– Даня.

– Значит так, Даня. Слушай внимательно: сейчас я прочитаю два стихотворения. Одно написала Эмма Мошковская, а второе – Константин Райкин. Я прочитаю, а ты вместе с ребятами попробуешь догадаться, кто из них какое стихотворение написал.

Вадим прочитал и спрашивает у Дани:

– Как ты думаешь, кто написал первое стихотворение?

В это время Успенский начинает шептать мальчику что-то на ухо.

Вадим говорит:

– Даня! Не слушай Эдуарда Николаевича, сам подумай!.. Ну, кто?

– Райкин, – неуверенно говорит Даня.

– Молодец! Видишь, подумал и правильно ответил! А что тебе подсказал Эдуард Николаевич?

– Пушкин!..

Общение с Успенским в своё время помогло мне понять, что учитель – это не тот, кто учит, а тот, у кого учатся. Однажды в его мастерской возле большого мехового Чебурашки я увидел музыкальную игрушку для малышей. Это было что-то вроде шарманки, которая играла только одну песню, и ту не до конца: «Эх, яблочко, куда ты ко…? Эх, яблочко, куда ты ко…?».

– Зачем это вам, Эдуард Николаевич? – спрашиваю я, а сам машинально кручу её ручку.

А он говорит, что, когда ещё писал для эстрады, то благодаря этой игрушке придумал свой самый неожиданный фельетон.

Потом сам начинает крутить маленькую ручку и петь:

– Эх, яблочко, куда ты ко…? Эх, яблочко, куда ты ко…? А кто же это изобрё…? Какой-то умный инжене…?

Так, ничего специально не делая, он объяснил мне, что для смешного текста правильно выбранный приём может быть нужнее, чем зачастую вымученные словесные репризы.

Классик всегда старался держать в литературной форме себя и заодно тех, с кем вместе работал. Он всё время что-то придумывал. Это были разные неожиданные рифмы типа «По субботам в кулинарии продают киносценарии», или «К моей фигуре и ногам идут кольчуга и наган» (это он тогда сочинял песню для Ирины Муравьевой: она, по его замыслу, должна была мчаться на мотоцикле и стрелять на ходу из водяного пистолета).

Помню, как я, увлечённый этой затеей, тоже придумал своё четверостишие:

В Филях под вывеской неоновойГуляет Гена поролоновый,А Чебурашка меховойИдёт-бредёт по Моховой.

Ещё у соавторов была игра, в которой запрещалось говорить банальности. Как-то раз они с утра собрались работать у Э. Н. в мастерской. Работали-работали, пришло время обедать. Римма, его первая жена, всё приготовила. И вот они сидят за столом, едят борщ, и Хайт как бы между прочим спрашивает у Риммы:

– А почему Эдик говорит, что ты плохо готовишь? Борщ очень даже вкусный!

Римма, которая в этой игре не участвовала, шутит:

– Это потому, что у него плохой вкус!

Тут оба соавтора выжидающе на Эдика смотрят: мол, ну же!.. А он держит два кукиша и смеётся. Они были уверены, что он попадётся на эту удочку и ответит жене той самой банальностью: «Если бы у меня был хороший вкус, я бы на тебе не женился!». А когда все так наелись, что на еду уже невозможно было смотреть, Успенский вдруг говорит:

– Теперь бы ещё арбуз или хотя бы апельсин!

– Да куда тебе? – спрашивает Курляндский.

– Под голову!..

Как-то раз мы ехали с Э. Н. в машине. По радио передавали песню «Голубой вагон» – музыка Шаинского, стихи Успенского. Когда крокодил Гена запел: «Скатертью, скатертью // Дальний путь стелется…», – Успенский говорит:

– У меня было не так! Я написал: «Шёлковой скатертью // Дальний путь стелется». А Шаинский настоял, чтобы повторялось: «Скатертью, скатертью…». Я не люблю, когда повторяются слова. У меня было: «Каждому в самое // Лучшее верится…», а Шаинский сделал: «Каждому, каждому…». Но вот сейчас слушаю и думаю, что, может быть, Володя и прав.

В 1986 году мы с Андреем Меньшиковым вернули Клуб Весёлых и Находчивых на Центральное телевидение. В новое жюри КВН, где были Гарри Каспаров, Андрей Миронов, Ярослав Голованов и другие известные люди, мы пригласили Владимира Шаинского и Эдуарда Успенского. И не только из-за их громких имён! С Владимиром Яковлевичем я написал для этой программы новую заставочную песню «Мы начинаем КВН». А Успенский был нужен в жюри из-за своей молниеносной реакции.

По нашему сценарному замыслу, в новом КВНе жюри должно было не только оценивать выступления команд, но ещё и очень быстро соображать. Потому что для конкурса капитанов команд мы придумали такой своеобразный пинг-понг: капитаны называют членам жюри какой-нибудь необычный предмет, а тем в течение 30 секунд нужно придумать смешной вопрос, связанный с этим предметом. И потом капитаны за 30 секунд должны на него смешно ответить.

И вот на КВНовской сцене бедный капитан Уральского политехнического института говорит:

– Мой предмет – подводный камень…

«Бедный», потому что в жюри сидел Успенский, который моментально его спросил:

– Сколько подводных камней в пьесе Горького «На дне»?

У нас дома было старое немецкое пианино. Кто только на нем не играл! И Шаинский, и Андрей Петров, и наши многочисленные друзья – музыканты и певцы. Несмотря на свой возраст, звучало пианино прекрасно. Когда мы уезжали в Израиль, то, естественно, захотели взять его с собой. Но не тут-то было! Оказалось, что просто так наше пианино вывезти нельзя. Нужно специальное разрешение Министерства культуры. И тогда Успенский сказал:

– Оставь пианино у меня! Оно будет вашим якорем, и вы, в конце концов, вернётесь обратно.

Вот тогда я понял, что и меня отпускать Ягуарду Николаевичу было немножко жалко.

А пианино мы всё-таки увезли.

Марина Бородицкая

А теперь убираем лошадь

Он, конечно, был большой ребёнок. Гениальный ребёнок.

Мог надуться и сказать: «Ах, так? Тогда я с вами не играю!» Хлопнуть дверью и уйти со своего же мастер-класса в Липках. Потому что семинаристы повадились назло ему сочинять коротенькие стишки, на словесной игре или, хуже того, на чистой лирике замешанные. А надо наоборот – длинные, смешные рифмованные истории, вроде «Бурёнушки» или «Осьминожиков».

Только для этого надо быть Эдуардом Успенским…

Иногда ему просто всё надоедало. В тех же Липках посреди семинара мог сказать: «А ну их, эти занятия, пошли в бассейн!» И обожавшие его одарённые барышни мчались натягивать купальники… а он вместо бассейна садился в машину, ехал в аэропорт и улетал, например, в Японию. Мальчишка, Питер Пэн!

У Анчарова в «Теории невероятности» есть притча о пятерых. Вот один из этих пятерых, о счастье рассуждающих, – вылитый Успенский. «Третий сказал: «Счастье – это когда можно выдумывать и бросать идеи пачками и не заботиться о том, что они не осуществятся».

У него многое осуществилось, хотя выдумано было – без счёта. На Радио России, например, «Классика за полчасика» – какой был проект! Какое слюнотечение вызывал у отроков и отроковиц – на хорошие книжки! Я там три передачи успела сделать, каждая – ровно на 30 минут. «Дорога уходит в даль», «Оливер Твист» и «Ромео и Джульетта». Потом, конечно, закрыли…

Зато «Гавань» жила долго и счастливо. И с ней связана у меня одна смешная и трогательная история.

Дело было летом, «Гавань» собиралась переезжать с радио на телевидение. И тут как раз меня Эдуард Николаевич пригласил на передачу. «Приезжайте, – сказал, – в Останкино, в студию». Ну я и решила, что речь о телестудии. Переехали, значит, – и нас по телику покажут!

Петь я собиралась старую студенческую песенку «В гареме нежится султан…». Подыграть на гитаре обещал Андрюша Усачёв, он часто пел в этой программе. Звоню ему накануне:

– Давай морскую тематику обыграем. Я надену матроску, а тебе принесу белую капитанскую фуражку, знакомый каперанг подарил…

– Ну давай, – отвечает Андрюша как-то озадаченно.

Я встала в пять утра, чтоб нагреть воды и вымыть голову: горячую воду тогда отключали чуть ли не на месяц. Надела блузу с матросским воротником, юбку мамину гофрированную (сжатая в трубку, она хранилась в капроновом чулке), туфли на каблуках (мука мученическая!) и отправилась в Останкино. Дотащилась до нужной студии – и оказалось, выступаем мы по радио.

Рассказываю народу про свои напрасные хлопоты, все хохочут. И вот уже микрофоны включены, и Успенский по очереди представляет участников передачи.

– А ещё у нас в студии Марина Бородицкая, – сообщает он с серьёзной миной. – Она, понимаете, сегодня готовилась к телесъёмкам, а попала на радио. Но чтобы такая красота не пропала даром, я сейчас, дорогие радиослушатели, опишу вам Маринину внешность. Представьте себе известную картину Брюллова «Всадница». Представили? А теперь… убираем лошадь!

Сердиться на него было невозможно. История, что называется, осталась в анналах. Спустя годы друзья притащили мне на пятидесятилетие коллаж из брюлловской репродукции с моей приклеенной фото-физиономией. И до сих пор, застав меня у зеркала, кто-нибудь из подруг нет-нет да и скажет:

– А теперь убираем лошадь!

Владимир Новиков

«Находи нужное слово…»

С 1991 по 1995 год в Латвии выходил детский журнал «Гном», редактировал который Владимир Новиков. Эдуарду Успенскому журнал пришёлся по душе, и писатель стал одним из авторов «Гнома». Со временем Новиков обнаружил, что он – прототип героя книги Успенского. Ниже – его рассказ.

Много лет назад, когда телеэкран был лишь голубым, на нём, в одной из передач, выступал невысокого роста активный человек. Стихотворение, которое он читал быстро-быстро, было невероятным для пафосных советских времен:

Лился сумрак голубойВ паруса фрегата,Собирала на разбойБабушка пирата…

Кто же он, отважный чтец? Это был Эдуард Успенский.

Когда в 1991 году я стал редактором латвийского журнала для русских детей «Гном», то мне очень хотелось заполучить текст запомнившегося с давних времен стихотворения. И это удалось!

Одним из первых моих вопросов автору был:

– Эдуард Николаевич, почему вы, когда читали стихотворение о пирате, так спешили?

– Ведь эфир был прямым – и мне в любой миг могли отключить микрофон.

Латвийский журнал понравился Успенскому, и он согласился сотрудничать с ним. При этом сказал:

– Спасибо за журнал! У меня как раз малышки-девчонки подрастают!

Успенский тогда посылал материалы в Израиль писателю Александру Каневскому, который издавал журнал для детей «Балагаша». Эдуард Успенский стал отправлять свои истории на два адреса: в Израиль и в Латвию.

К первой же публикации я нарисовал шарж на писателя, окружённого его героями. Послал журнал по обыкновенной почте. Об электронной тогда не слыхивали. Я очень волновался за шарж: похож? – не похож? Когда же в очередной раз приехал в Москву, рассказал об этом Эдуарду Николаевичу. Он засмеялся:

– Да как только открыли журнал, Иринка и Светланка прокричали: «Па-а-апа!»

В 1999 году я купил новую книгу Эдуарда Успенского. Пришёл домой – и вручил её дочке Аллочке. Сам же уселся за стол в другой комнате. Рисую.

Через какое-то время слышу голос дочки:

– Папа, Успенский в книге о Жаб Жабыче и о тебе не забыл!

Книги этой я ещё не читал, бегу к дочке:

– О чём это ты?!

– С Жаб Жабычем дружит толстый мальчик Вова Новиков. Видишь, что Эдуард Успенский пишет: «Несмотря на свою толстоту, этот мальчик был достаточно разумен». Я взял книгу и убедился, что Вова Новиков действительно не глуп и помогает Жаб Жабычу в трудный для него момент…

Когда же Эдуард Успенский приехал к нам в Ригу, я получил книгу с его автографом.

Успенский, когда приезжал в Латвию, стремился на берег моря. Ещё в семидесятые годы он снимал на лето веранду в рыбацком посёлке Рагациемс, что в переводе с латышского – «Посёлок на мысу». Там он любил слушать рассказы рыбаков-мореходов.

Не отказывался Эдуард Успенский и от выступлений в рижских школах. В таких встречах я тоже принимал участие: рисовал на сцене иллюстрации к стихам Успенского, читал свои. К выступлениям я готовился заранее, порой – репетировал. Однажды мы выступали неделю, в семи школах подряд. И уже после второй встречи Эдуард Николаевич сказал мне:

– Что же это такое? Володя, я не могу с тобой выступать!

– Почему?!

– Да у тебя всё расписано! Что за чем! Надо импровизировать!

– Я репетировал.

– Ты ведь идёшь к друзьям! Какие могут быть репетиции перед встречей с друзьями?! Беседуй с ребятами, смотри за настроением зала – и находи нужное слово, стихотворение, рассказ.

С тех пор я готов к любой встрече с детьми разного возраста – от детсада до десятиклассников.

Я благодарен урокам Эдуарда Николаевича Успенского, тому, что он помог мне поверить в себя. Счастлив, что он считал меня своим учеником.

Станислав Востоков

«Прикольный» писатель

С Успенским я познакомился в 2003 году, на записи телепередачи. Вернее, за несколько дней до неё. Эдуард Николаевич собрал у себя в квартире на улице Александра Невского несколько молодых поэтов, и каждый прочитал по стихотворению, чтобы показать, кто мы, собственно, такие. Среди прочих там оказались Артур Гиваргизов, Ая Эн, Сергей Белорусец и я.

Артур прочитал своё прекрасное: «Болеть мы любим…», Белорусец – смешной стих про мышей, Ая, кажется, про «пилотище», а я – про мух: «Вот не моют руков мухи, и болят у мухов брюхи…». Эдуард Николаевич над моими мухами смеялся.

Всех пришедших пригласили на передачу, и прошла она весело. Эдуард Николаевич то и дело обращался к Гиваргизову – «Гиваргидзе», за что присутствующий там же Андрей Усачёв назвал Эдуарда Николаевича «Иваном Ивановичем».

Успенский хотел показать широкому зрителю, что в нашей стране есть хорошие молодые детские поэты. Но по решению теленачальства передачу показали в выходные, часов в семь утра, когда широкий зритель спит, и потому о нас тогда никто и не узнал.

Через полгода я оказался в Переделкино на первом семинаре молодых детских писателей. Организовал его Сергей Александрович Филатов, а вели Успенский, Остер и многоопытный в этом деле Валерий Михайлович Воскобойников. Был там и наш замечательный Змей Горыныч, наш трёхголовый дракон детской литературной критики: Ксения Молдавская, Мария Порядина и Алексей Копейкин. Дракон «покусывал» Успенского и Остера за их «постсоветские» книги, Остер, превратившись в сказочного богатыря вроде Добрыни Никитича, умело отбивался, а Успенский как бы и не замечал летающего вокруг «дракона». Он, как другой васнецовский богатырь, стоял у придорожного камня и думал о том, по какой дороге пойдёт процесс детской литературы, что ему предстоит: «Богату быть, женату или убиту»? Забегая вперёд, можно с уверенностью сказать, что процесс пошёл по дороге, которая обещала «женату быть», и сейчас у нашей детской литературы приятное женское лицо. И пока она не свернёт в сторону «богату быть», мужчин не прибавится – им семьи кормить надо.

Эдуард Николаевич уже знал, что я успел поработать в нескольких зоопарках, и после одного из семинарских занятий пригласил меня к себе домой посмотреть его животных. Тогда Эдуард Николаевич жил в соседней деревне Переделки и держал, если я не ошибаюсь: сову-неясыть, сороку, кошку, двух собак и моего тёзку – попугая Стаса. В маленьком бассейне во дворе плавали рыбы.

К сове прилетали совы из близлежащего леса, и они хором кричали по ночам. Рыб Эдуард Николаевич вылавливал и готовил. А мой тёзка Стас подражал телефону, и то и дело кричал: «Ира» или «Света» – так зовут дочек Успенского.

Мы поговорили о животных, о литературе, и я ушёл. Но с тех пор стал часто бывать у Эдуарда Николаевича. Иногда даже по два раза в неделю, потому что жил я неподалёку, в другой деревне, и ехать на велосипеде до Переделок было минут двадцать, не больше. Очень часто бывало так: сижу утром за компьютером, работаю, вдруг звонок – Эдуард Николаевич: «Что делаешь? Приезжай!» Ну не мог он находиться в одиночестве, ему требовалось, чтобы вокруг были люди и что-то происходило. Я садился на велосипед и приезжал, благо дорожка между нашими деревнями шла по прекрасному, хотя и запущенному сосновому лесу. Однако угадать, что меня ждёт в доме Успенского и во что выльется очередной мой приезд, было совершенно невозможно. Мы могли отправиться на прогулку с собаками и оказаться у кого-нибудь в гостях или в ветеринарной клинике, чтобы зашить псу рану после собачьей драки. Мы могли отправиться на велопрогулку и посетить музей Чуковского или музей Окуджавы. Мы могли уехать на велосипедах аж к Ново-Переделкинскому рынку километров за десять. Могли отправиться на машине в Рузу или в Троицк. А однажды я вот так, с бухты-барахты явившись, просто чтобы вместе покататься, безо всякой подготовки и в не очень подходящей для этого одежде оказался на сцене Московского дворца пионеров перед сотнями детей и родителей на празднике, посвящённом открытию Недели детской книги. Я выступил в компании блистательного Юрия Наумовича Кушака, а потом с Успенским отправился в гости к Остеру. Эдуард Николаевич любил ошарашивать. И я был ошарашен не раз и не два. Но потом как-то привык.

Успенский и «Тр-тр Веля»