Жил-был один писатель… Воспоминания друзей об Эдуарде Успенском

Это уже о вечном

Многих знаю, кого ЭУ привёл в детскую литературу. За руку. А ведь говорят: мало кому помогал. Это потому, что не удивили его. Зачем помогать, если не удивили?

Помню, какой громадный попугай сидел у него в клетке.

– Не трогай его, – предупреждал ЭУ. – Больно цапнет.

И я не трогал. Ведь предупредил.

Ещё незабвенное. Почтальон Печкин:

– Принёс журнал. Заметка про вашего мальчика.

Матроскин фуражку пошил. Велосипед подарили.

Наши дети будут расти на Успенском!

Необычный слон

Кем был для меня Ягуард Николаич?

Учителем?

Наставником?

Нет. ЭУ был вдохновитель. Неиссякаемый Фонтан Идей!

Пару часов общения с ним – и ты получал заряд творческой энергии на несколько дней!

В Японии давно уж культ Чебурашки (там любят всех, кто с широко открытыми глазами). И мало кто знает, что ЭУ был тонким лириком. Когда я однажды случайно прочитал это его изумительное стихотворение, то сразу же поставил в номер журнала «Трамвай».

Теперь оно доступно всем в Интернете. Но почитайте снова!

Необычный слон

Жил-был слон,Не громадный слон,А маленький, маленький,Маленький слон,Чуть-чуть побольше мышонка.Одуванчик над нимВ небесах расцветал,А комарВертолётом громадным жужжал.А трава для него —Просто лес,Просто лес.Просто сразу пропал,Если в чащу залез.Все жалели слона:– До чего же он мал!А слонёнок об этом,Представьте, не знал.Потому что ночь для него была такая жеСиняя-синяя,А звёзды такие жеДалёкие-далёкие,Как и для всех больших слонов.

Борис Салибов

«Ягуард Николаевич»

На встрече с юными читателями так назвал Успенского один мальчик. Должно быть, от волнения, потому что первый раз говорил с живым писателем.

Эту встречу мы записывали для детской развлекательной радиопрограммы. Я потом спросил Успенского, можно ли оставить «Ягуарда Николаевича»? Он посмеялся и сказал: «Оставь обязательно!» Это потом уже мне пришло в голову, что, скрестив «Эдуарда» с «ягуаром», серьёзным зверем, который врагов не щадит, а «своих» не трогает, мальчик попал в самую точку.

«Ягуард Николаевич» в нашей передаче, конечно же, остался. Я всегда прислушивался к его советам, поскольку считал и считаю Успенского своим учителем. Считал ли при этом он меня своим учеником?.. Если даже и считал, то уж точно не самым лучшим. Когда я уезжал в Израиль, он со свойственной ему прямотой сказал:

– Тебя не жалко! Вот А. – жалко. Такие, как он, появляются раз в десять лет. А может, и ещё реже.

Я не обиделся.

Познакомила меня с Успенским мой тогдашний соавтор Инна Агрон. Она уехала из России задолго до меня. Потом, когда спустя много лет Э. Н. приехал к ней в Бостон, они вместе написали книжку «Бизнес крокодила Гены».

Мы встретились в его мастерской почти полвека назад. Уже были написаны «Крокодил Гена и его друзья», «Гарантийные человечки», «Вниз по волшебной реке», «Дядя Фёдор, пёс и кот»… Это не считая огромного количества смешных стихов, которые с одинаковым удовольствием читали дети и родители. Так что к моменту нашего знакомства Эдуард Николаевич был самым настоящим классиком детской литературы. Но если учесть, что «для детей нужно писать так же, как для взрослых, только немножко лучше», то оговорку про детскую литературу можно и не делать.

Кстати, «классиком» Успенского любовно-иронически называл его преданнейший друг и помощник Толя Галилов.

Как и многие русские классики, Эдуард Николаевич в своей жизни не смог избежать «запойного периода». Когда мы познакомились, этот период у него уже практически заканчивался. Помню, он с гордостью рассказывал про свою маленькую Таню, которая однажды утром заявила ему:

– Папа, ты вчера опять пришёл пьяный, поэтому сегодня должен мне немедленно купить попугайчиков!

С гордостью, потому что девочка пошла в отца: из самой плохой ситуации старалась извлечь максимум пользы! Он и меня пытался этому научить, но я ученик неважный – у меня с максимумом пользы чаще всего не выходит.

Надо сказать, что спиртное никогда не мешало Успенскому быстро думать и принимать самые неожиданные решения.

Однажды в его мастерскую на улице Усиевича, как раз когда Э. Н. был «после вчерашнего», пришла группа иностранных журналистов. Сопровождала их молоденькая переводчица «в штатском», которая, делая свою работу, очень сильно классика редактировала.

Например, Успенский говорит:

– Если меня выпустят к моему переводчику в Финляндию…

А девушка переводит:

– Если Эдуард Николаевич сможет поехать к своему переводчику в Финляндию…

То есть пункт назначения оставался тем же, но смысл, как вы понимаете, несколько менялся.

Однако Успенский, несмотря на изрядное количество выпитого и очень приблизительное владение английским, моментально всё понял. Из последних сил он затеял длиннющую витиеватую фразу:

– Вы, прогрессивные западные журналисты…

Девушка переводит.

– …и от вас во многом зависит, чтобы те передовые идеи… (переводит)

– …которые появляются в мире… (переводит, ещё не подозревая, к чему это ведёт).

– …могли существовать…

И тут классик неожиданно закончил:

– …in our country! (В нашей стране!) – Опустил голову на стол и сделал вид, что спит.

Дом номер восемь по улице Усиевича, в котором это всё происходило, был известным в Москве писательским кооперативом. Многие его жильцы, обласканные властью писатели, Успенского, мягко говоря, недолюбливали. Настолько, что даже несколько раз прокалывали ему шины. Кто-то называл его выскочкой. Кто-то завидовал его популярности. Кто-то негодовал, что не ему, «большому» писателю, а какому-то Успенскому досталась вожделенная мастерская на последнем, чердачном этаже. Кроме того, классик (надо отдать ему должное) на собраниях кооператива и сам часто давал повод для такого к себе отношения, поскольку прямо в глаза говорил товарищам по перу всё, что о них думает.

Особенно доставалось «профессиональным патриотам». На собрании один из них бил себя в грудь и всех убеждал, что для него, настоящего писателя, письменный стол – это вся страна. На что Успенский задал ему вполне логичный вопрос:

– Ну и зачем вам тогда мастерская? Мне она нужна, потому что там будет стоять мой письменный стол, а на нём – моя пишущая машинка, которая сама мне диктует, что печатать!

В литературных кругах эти его насмешки моментально становились, как теперь говорят, мемами. Однажды, когда в Госкино принимали сценарий его нового мультфильма, главный редактор (кажется, это был Даль Орлов) сделал ему замечание:

– Что же это вы, Эдуард Николаевич, так неуважительно разговариваете с писателем N? А ведь он прошёл войну, потерял на ней правую ногу…

И сразу же услышал в ответ:

– Вот поэтому он все свои произведения пишет левой ногой!

Чиновники его побаивались. Знали, что с Успенским лучше не связываться. Когда он с ними воевал, делал это открыто и бесстрашно. Если считал, что дело правое, бился за него до конца.

Я помню, как он судился с трамвайно-троллейбусным парком. Троллейбус, которого он ждал, опоздал больше чем на час. Успенский попросил Толю Галилова собрать справки о своих месячных доходах: гонорары за книжки, за сценарии, за пьесы, за эстрадные монологи… Потом подсчитал, сколько стоит час его рабочего времени. К полученной сумме прибавил ещё деньги, которые были потеряны из-за несостоявшейся встречи – по вине того самого трамвайно-троллейбусного парка…

Когда он писал в соответствующие инстанции свои письма, то копии всегда рассылал в ЦК КПСС, в КГБ, в газету «Правда»… чуть ли не в ООН. Думаю, что все получатели читали их с удовольствием, потому что это тоже были в каком-то смысле произведения искусства.

Иногда он писал их даже в стихах:

– …Если у артистов роли отбирают,Пускай тогда редакторы и клоунов играют!

Это из письма тогдашнему Председателю Гостелерадио СССР Лапину. Речь шла о придуманной Успенским телепередаче «АБВГДейка». Редактор этой передачи, пользуясь служебным положением, назначила себя её ведущей – вместо Ирины Муравьевой, любимой актрисы Успенского. А клоунов, между прочим, в той «АБВГДейке» играли Александр Филипенко, Владимир Точилин и Семён Фарада – не слабо!

Письмо это, к сожалению, тогда ничего не изменило. Зато потом в книге «Школа клоунов» директора школы Успенский назвал Ириной Вадимовной – в честь Муравьевой.

Перед московской олимпиадой мы случайно встретились с ним в коридорах «Останкино». В то время Успенский состоял на телевизионной службе – руководил мультобъединением в «Экране». По его сценарию была тогда снята знаменитая «Пластилиновая ворона», режиссёрский дебют Александра Татарского.

Так вот, идёт Эдуард Николаевич по останкинскому коридору и улыбается. Говорит:

– Заглянул в приёмную к Хессину (директор «Экрана» – Б. С.). А там две его секретарши сидят и едят. Я их спрашиваю: вы работаете или просто так едите? Они быстро-быстро жуют и отвечают: «Мы работаем, работаем…»

Рассказывает и сам хохочет… Он вообще замечательно смеялся – заразительно и добродушно, совсем не по-взрослому.

С Центральным телевидением и Всесоюзным радио Э. Н. связывали долгие годы сотрудничества.

Ой, сад-виноград,Каменное здание!Процветай, КомитетРадиовещания!..

Эту частушку пели в одной из передач придуманной им «Радионяни». Правда, только один раз: когда передачу повторяли, куплет про Комитет радиовещания вырезали. Почему – трудно сказать. В то время цензура тоже не просто так ела – работала!

В редакциях этого Комитета к нему относились по-разному. В Отделе сатиры и юмора, где по воскресеньям выходила любимая всей страной радиопередача «С добрым утром!», каждый приход Успенского был праздником. Потом здешние редакторы-зубры Наташа Сухаревич, Вета Акимова, Люся Яковлева, Юра Дворядкин, Александр Анатольевич Егоров ещё долго пересказывали друг другу его шутки. Успенский говорил с этими людьми на одном языке: им ничего не надо было объяснять. Скажем, про автора, который каждую неделю приносил в редакцию «весёлые», по его мнению, рассказы, Успенский как-то сказал:

– Напрасно вы их не берете! Всё-таки юмор у него своеобразный – не смешной!

Этой формулировкой – «юмор своеобразный – не смешной» редакторы пользовались много лет. Как-то, уходя из «Доброго утра», Э. Н. пожаловался:

– Просто не знаю, что делать! Я весь в долгах – мне все должны! – И ушёл, довольный, что всех развеселил.

В детской редакции радио, где родилась «Радионяня», и были сделаны инсценировки его лучших сказок (некоторые из них делал и я), всё складывалось не так однозначно. Николай Владимирович Литвинов – удивительный артист, чей неповторимый голос дети узнавали с первого слова, почувствовал себя не слишком уютно, когда Успенский сделал ему такой неожиданный комплимент:

– Николай Владимирович, если бы вы своим сказочным голосом объявляли народу о повышении цен, люди были бы счастливы!

А в детской редакции телевидения однажды вообще случился скандал. Сняли программу, в которой Э. Н. был и автором, и ведущим. Это было так называемое сюжетно-эстрадное представление, за которое авторам платили от пятисот до полутора тысяч рублей. Естественно, Успенскому должны были заплатить по максимуму. Но во время монтажа передачу сильно искорёжили. И главный редактор Зюзюкина, посмотрев то, что получилось, решила, что за такую программу достаточно и тысячи рублей. Вполне возможно, что она была права, но при чём тут Успенский? Он-то свою работу сделал как надо!

Конечно же, после эфира Э. Н. пришёл к ней в кабинет выяснять, в чём дело. Выясняли-выясняли, и в конце концов Зюзюкина, разозлившись, закричала:

– За что тут платить полторы тысячи?!

И тогда разозлился Успенский:

– Да за позор!..

Так случилось, что я был на съемках этой программы. По реакции детей, заполнивших студию, казалось, что за результат можно не беспокоиться.

Помню, как Успенский пригласил на сцену мужчину с острой бородкой, похожего на молодого Дон Кихота, и спрашивает:

– Ребята! Кто знает этого человека?

Все молчат. И вдруг на сцену поднимается мальчик, берёт бородатого мужчину за руку и говорит:

– Это композитор Геннадий Гладков!

– А как же ты догадался? – спрашивает Успенский.

– Очень просто, – отвечает мальчик. – Это мой папа!

Эдуард Николаевич всегда удивительно чувствовал и понимал детей. Чувствовал на каком-то непостижимом уровне. Я как-то наблюдал в Израиле, как Юра Куклачёв легко находит общий язык с диковатыми уличными кошками. Так и общение Успенского с детьми казалось мне фокусом, который вряд ли кто-то сможет повторить.

Однажды моя шестилетняя Ксеня ныла и жаловалась на свою тяжёлую жизнь. В это время позвонил Успенский. Услышал её нытьё и говорит:

– Ну-ка дай ей трубку!

Я дал – и сразу всё переменилось. Ксеня хохочет, не может остановиться – полное счастье! Я спрашиваю:

– Что вы ей такое сказали?

– Сказал: «Привет, старушка!»

В конце 70-х замечательный поэт и педагог Вадим Левин устраивал в московском ЦДРИ утренники поэзии. «Продвинутые» родители приводили туда своих детей, чтобы Вадим Александрович научил их понимать стихи. На один из утренников он пригласил Константина Райкина: оказывается, маленький Костя в детстве писал стихи, которые нравились Левину. Ту встречу открывал Успенский. Представляя Левина, он сказал:

– Ребята! Посмотрите на нас внимательно! У меня на голове шевелюра, а Вадим Александрович – лысый и в очках. Это потому, что я умный, а он – очень умный…

И дальше в том же духе. В конце Э. Н. передал микрофон Левину, а сам сел в сторонке. Вадим показывал детям, что у разных поэтов и стихи выходят очень разными. Он прочёл несколько стихотворений Эммы Мошковской. Потом попросил Райкина почитать свои детские стихи. Костя читал, а в первом ряду мальчик лет пяти всё время вертелся и мешал другим детям. Успенский заметил и сел рядом с ним. Вадим тоже это увидел, подошёл к мальчику и с тревогой в голосе спросил:

– Тебе не интересно?

– Интересно, – сказал мальчик.

– Слава богу! А как тебя зовут?