Страна утраченной эмпатии. Как советское прошлое влияет на российское настоящее

В 2010 году произошло памятное нападение неизвестных с битами на журналиста Кашина, едва не стоившее ему жизни. Оно не раскрыто до сих пор, несмотря на то что сразу было объявлено, «президент взял расследование под свой контроль». Наиболее популярной версией случившегося с самого начала было то, что «кто-то наказал журналиста за длинный язык» и «защитил таким образом свою попранную честь». Некоторые даже прямо указывали на одного тогдашнего губернатора, которого грубый Кашин осмелился у себя в блоге непечатно обозвать, а тот внезапно явился в комментах собственной персоной и потребовал извинений, дав журналисту время — 24 часа. Журналист отказался — и вот вскоре после этого с ним случилась такая неприятность. Как ни странно, одной из тем бурных дискуссий, закипевших в то время в блогах, стало: а был ли прав губернатор, если это был он? Причем многие яростно доказывали, что да.

Я написал тогда по этому поводу у себя в блоге небольшую заметку.

«В дворянском собрании уездного города N офицер А при всем обществе назвал дворянина Б подлецом и дал ему пощечину. Дворянин Б смолчал, никак не отреагировал — однако вечером отправил двух своих слуг к дому, где проживал А. Слуги подстерегли А, напали на него из-за угла и убили согласованными ударами ножей в спину. Теперь, как говорят в клубе знатоков, «внимание, вопрос»: защитил ли дворянин Б свою честь таким образом? Можно ли считать, что в глазах общества он восстановил свое реноме?

По меркам XIX века сама постановка такого вопроса кажется абсолютно дикой, даже дикарской. Однако сейчас на дворе век XXI, «дворян нет» — и, как показывают многочисленные обсуждения того же случая с покушением на убийство журналиста Кашина, никакого единодушия в вопросах «защиты чести» у нас не наблюдается. В Сети можно найти массу отзывов, в которых говорится, что Кашин «доигрался», «не надо было дерзить и хамить», «кто-то защитил свою честь от мерзких нападок Кашина» и т. п.

Вот, к примеру, достаточно типичный образчик такого рода рассуждений: «А я надеюсь, что эта практика будет шириться и расти. В этой богом забытой стране нет никаких других возможностей реально, эффективно защитить свою честь и достоинство… Так что ничего не остается людям, как действовать самостоятельно, на свой страх и риск. Безумству храбрых поем мы песню. Гадишь, измываешься, уничижаешь — получи».

Или еще: «Общее же резюме такое: если ты не следишь за своими словами, позволяешь себе неприкрытое хамство и дерзость, то не стоит удивляться тому, что однажды тебе сломают пальцы, станцуют на голове зажигательный танец или выстрелят в лицо мелкой дробью, пятеркой например» (забавно то, что этот второй юзер аттестует себя как юриста и всем предлагает свои юридические услуги). И такого рода суждений в Сети можно найти сколь угодно много. Собственно, перед нами очередное свидетельство «смены парадигмы» в развитии нашего общества. Смена эта произошла в начале XX века, а обозначить ее можно как переход от европейского вектора к вектору азиатскому, что особенно ярко выражается в изменении самого понятия о чести.

В чем суть «азиатского», или, если хотите, православного подхода? Как обычно — в соблюдении внешнего ритуала и приличий.

Солнцеликий падишах блюдет свою честь тем, что никто ни в государстве, ни за его пределами не смеет назвать его «рябым уродом». Не потому что это неправда, а потому что любой наглец будет живьем сварен в кипящем масле или, на худой конец, размозжен ледорубом даже в самой далекой стране.

То есть абсолютно неважно, каков падишах на самом деле. Важно, что он настолько силен и могуч, что в состоянии заткнуть любую глотку и заставить говорить о себе только то, что хочет слышать сам. Именно такое положение является для советских и постсоветских людей идеалом, вызывает восторженное благоговение, именно к этому идеалу они стремятся хоть как-то приблизиться.

В целом же — многие совершенно искренне убеждены, что для защиты своей «чести» достаточно «наказать» того, кто на нее «покусился». Наказать словом или делом. Очень забавно, что многие при этом вспоминают о своем «дворянстве» и «благородстве»: я, мол, не стерпел, как Вася надо мной насмехался, вот мы и подстерегли его ввосьмером возле дома! Пусть знает, как покушаться на мою честь и достоинство!

Разруха в головах такова, что люди, не моргнув глазом, горюют о том, что «дуэль исчезла до конца». Мол, «дуэли же запрещены», поэтому «пришлось» «отоварить» оскорбителя ночью бейсбольной битой по затылку — и потом лежачего ногами, ногами… А что делать? Честь ведь превыше всего!

Между тем «честь» в европейских, или, если хотите, старороссийских представлениях — это несколько другое. Наши «наивные» предки почему-то считали, что, убивая оскорбившего тебя из-за угла, да еще и чужими руками, поруганную честь не восстановишь.

Почему? Объяснить это на самом деле достаточно просто. Вот самое элементарное: человека с честью и достоинством нельзя заставить лизать сапоги своего палача, даже приставив ему пистолет к виску или нож к горлу. А человек, соответственно, бесчестный не увидит в этом проблемы. Почему бы, собственно, нет — не расставаться же, в самом деле, с жизнью из-за такой ерунды?

То есть для благородного человека его честь и достоинство дороже его жизни, а для бесчестного и низкого — наоборот. Этим все и измеряется. Уточню специально: для человека благородного (по меркам ушедшего XIX века) его честь и достоинство дороже его жизни (не чужой!). Азиаты тут часто путают.

Отсюда и полное современное непонимание смысла дуэли. По великолепной дикарской наивности многие сейчас уверены, что смысл дуэли в том, чтобы убить обидчика. Они ведь и фразу слышали, долетевшую до нас из глубины веков, — что «оскорбление смывается только кровью». Смышленый азиат сразу же начинает развивать полученное знание: ага! Если надо просто избавиться от обидчика и дело в шляпе, то, может, и хорошо, что дуэли запрещены? Зачем это надо, в самом деле, сходиться один на один в чистом поле? Так ведь, чего доброго, можно и самому под пулю подставиться! А как же справедливость?! Меня обидели — и меня же еще и застрелят! Каково? Нет, тут надо с умом: или в подъезде подстеречь, или, еще лучше, снайпера на крышу посадить.

Между тем европейский смысл дуэли именно как способа защиты чести противоположен: не «убить обидчика», а «предоставить обидчику возможность убить себя». Для азиатского уха звучит парадоксально. Однако прямо вытекает из европейского понимания чести: благородный человек, вызывая обидчика на дуэль, демонстрирует, что для него честь дороже жизни. Не будем также забывать, что по большинству дуэльных кодексов человек, получивший вызов, автоматически получал право первого выстрела.

То есть считающий себя оскорбленным уже самим фактом своего «картеля» оказывался в заведомо невыгодном положении.

Мало того что оскорбили, так еще и надо спокойно стоять, не смея отклониться ни влево, ни вправо, изображать из себя живую мишень и уповать лишь на то, что обидчик промахнется! Нельзя ни скакать, как заяц, ни прятаться за «складками местности», ни попросить верных кунаков прикрыть плотным огнем. Ничего нельзя — просто стой и смотри, как тебя убивают!

Как мы помним из школьной программы, Онегин в подобной ситуации не промахнулся и убил Ленского, так и не дав последнему возможности «отомстить» бывшему приятелю.

Какой же смысл в такой дуэли? Почему было Ленскому не подстеречь Онегина с шайкой верной дворни во время, скажем, его одиноких конных прогулок? Или самому Пушкину — не вызывать Дантеса на дуэль, а накатать на него хороший, со всей писательской фантазией, донос в Тайную канцелярию да не надавить на старые связи — того же Бенкендорфа? Глядишь, Дантеса упекли бы в Сибирь — честь Пушкина, а заодно и жизнь были бы спасены!

Но в том-то и дело, что честь благородного человека не страдает напрямую ни от каких злобных наветов, пасквилей и ухаживаний за его женой. В обществе того времени подобные ситуации рассматривались как ситуации испытания: на честь такого-то совершено покушение; сейчас мы увидим, что для него дороже — честь или жизнь.

Недаром в том же обществе имел место и такой совершенно непостижимый азиатскому уму факт: конфликт считался исчерпанным при любом исходе дуэли. Даже в том случае, если никто из дуэлянтов не был ранен и, таким образом, «обидчик оставался безнаказанным»! Как бы то ни было, сатисфакция была получена.

Это все кажется сложным только на первый взгляд. Представители российского «благородного сословия» впитывали подобные взгляды, что называется, «с молоком матери» и в ситуациях, касающихся чести, ориентировались не как мы здесь — многословно и на ощупь, а на уровне фактически инстинктов. Потому что в основе все действительно просто.

А теперь взглянем на ситуацию «обидевшегося» и подославшего убийц персонажа, вооруженные этим новым-старым взглядом. Есть ли у этого персонажа честь?

Получается, нет. Ведь он, посчитав свою честь задетой, предпочел воздействовать на обидчика чужими руками и анонимно; это, несомненно, означает, что идти лично он испугался; если в делах чести он боится за свою жизнь — значит, своя жизнь для него дороже чести. То есть, исходя из традиционных взглядов наших благородных предков, перед нами человек бесчестный в самом строгом смысле этого слова. С дулом у виска он станет послушно лизать сапог, а таких в приличное общество не допускают.

Вопрос в том, где оно, это приличное общество?

Наше общество, к сожалению, последние лет 80 подвергалось весьма жестокой и последовательной селекции именно в вопросах личной чести и достоинства. Грубо говоря, выводили первых 100 человек и приказывали: «Лижите сапоги!» Допустим, 35 человек отказывались — их тут же отводили в сторонку и расстреливали. Затем — следующие 100 человек.

И так — из года в год, из десятилетия в десятилетие, из поколения в поколение. Процент отказывающихся, естественно, снижался: 35, 30, 20, 15, 10 человек на сотню. До нуля. Потом и тут норматив ужесточали: к примеру, стреляли тех, кто лизать бросался, но недостаточно проворно, позволял себе секундные промедления. Так вот и вывели новую историческую общность — советских людей. Вспоминая, естественно, при этом о повышенной жестокости и бесчеловечности дикой России XIX века — ведь там — подумать только — на дуэлях людей убивали!

В итоге целенаправленно довели до того, что поведение Человека, который в защите собственного достоинства готов рисковать своей жизнью, в массе даже не рассматривается. Жестокие законы советского искусственного отбора доказали, что такое поведение абсолютно неадаптивно и ведет к однозначной и быстрой гибели особи. Почти как привычка выходить на улицу из окна восьмого этажа.

Можно добавить пару слов о еще одной «защите чести», ставшей предметом общественного внимания, — об известном «вызове на дуэль» Навального начальником Росгвардии генералом Золотовым. Опять видный чиновник счел себя оскорбленным журналистом — только на этот раз не бранным словом, а опубликованным расследованием, доказывавшим, что в ведомстве чиновника, говоря словами Карамзина, «воруют».

Там тоже было занятно, как генерал(!), посчитавший, что задета его честь, представлял себе «дуэль»: Золотов, как мы помним, вызвал Навального… на татами. Предложил, грубо говоря, подраться — и в драке решить, кто кому «наваляет». Помериться, в общем, силушкой богатырской.

Какое отношение богатырская силушка имеет к защите чести — такого вопроса носитель одного из высших воинских званий «новой России», похоже, себе даже не задавал.

Им двигало, судя по всему, одно желание — пустить негодяю-журналисту юшку из носа, а потом и превратить его в «мешок с костями». Мотивация, как видим, примерно та же, что была и в случае с Кашиным, — только в этот раз ритуал избиения бравый офицер готов был «благородно» произвести своими руками.

Это и есть советский, рациональный подход к делу: свою «честь» мы защищаем только таким образом, чтобы это было максимально безопасно для нас. Если же ради «чести» придется вдруг идти на какой-то риск — то зачем она нужна, такая честь?

Участковый Каттани

Почему начальство, скажем губернаторы и мэры, не стреляют людей — простых обывателей — забавы ради? А почему они не приказывают своим телохранителям похищать хорошеньких простушек, чтобы потом смачно насиловать их в своих покоях? Почему, наконец, они просто не отбирают у обычных граждан понравившееся им имущество — безделушки там, квартиры, автомобили? Вот так просто, используя силу госмашины, — пришел и отнял?

Вопрос кажется странным и даже диким. Однако он помогает нам выявить весьма существенное различие в восприятии сложившейся системы власти между западным и типичным «постсовковым» обывателем. Дело в том, что ответы на него — принципиально разные по ту и по эту сторону бывшего «железного занавеса».

Для западного обывателя (после того как он придет в себя от самой постановки вопроса) ответ крайне прост. Он недоуменно пожмет плечами и скажет: конечно, все возможно, но ведь есть прокуроры, есть суд, есть шерифы и вообще правоохранительные органы. Едва ли начальник будет настолько безумен, что пойдет против всей отлаженной веками правоохранительной системы.

Обыватель же из «постсовка», быть может, и рад был бы ответить так же — но, к сожалению, большинству такой ответ даже не придет в голову.

Причина в том, что люди «родом из Страны Советов» просто не выработали привычки воспринимать «правоохранительную систему» отдельно от, собственно, Власти.

Для них «полиция, прокуроры и судьи» — неотъемлемая часть Системы, причем — подчиненная часть. Поэтому для истинно советского человека предполагать, что взбесившегося губернатора или мэра станет преследовать «честный прокурор», этакий «русский Каттани» — все равно что, наблюдая за сбежавшим от санитаров буйнопомешанным, надеяться, что его левая рука и правая нога вмешаются и не допустят кровопролития.

Представители третьего или даже четвертого поколения «совков» твердо знают, что этого не будет, «потому что не может быть никогда». Вспомним известный, по крайней мере на уровне народной молвы, пример Лаврентия Берии — который, до тех пор пока не вышел из доверия, именно этим и промышлял — посылал нукеров, чтобы те похищали на улицах Москвы красивых девушек и доставляли ему для плотских утех. Причем делал он это годами.

Предположим, об этом сняли бы фильм. Смог бы новейший сценарист ввести в сценарий «честного районного судью» или «неподкупного участкового» из Москвы 40-х, который вступил бы в беспощадную борьбу со сталинским визирем за поруганную девичью честь и торжество социалистической законности? Очевидно, что такое развитие событий не приняли бы даже самые истовые сталинисты, полностью находящиеся во власти советских мифов и легенд.

Советские люди еще готовы кое-как поверить, что «правоохранительная система» защитит их от таких же, как они, каких-нибудь ополоумевших аптечных ковбоев-юристов или майоров Евсюковых. Но чтобы она сработала против начальства? Настолько наивных среди советских нет. Советский не воспринимает (совершенно справедливо) российский суд как самостоятельную ветвь власти — а это значит, что он вовсе не считает суд властью. Это просто часть механизма — как же она может идти против власти настоящей, которую мэр или губернатор, собственно, и олицетворяет?

Такое мироощущение, скорее всего, совершенно чуждо и непонятно «западникам» — но я уверен, что мои советские читатели уже ощутили в нем что-то родное, исконно-посконное, отвечающее чему-то внутри, «впитанному с молоком». (Да-да, друзья мои, это «БИОС», он безошибочно указывает на «норму»!) Но тогда, спрашивается, как же отвечает наш советский человек на вопрос, вынесенный в преамбулу? Или у него нет ответа?! Но как же тогда он живет — неужели в постоянном страхе за свою жизнь?

Поскольку жить в постоянном страхе, не имея ответа даже на такой простой вопрос, слишком разрушительно для психики, ответ у «совка», безусловно, есть… Но ответ действительно совсем не такой, как на Западе.

Ответ «совка»

Ни о каком суде, естественно, «совок» и не вспоминает. Но он твердо знает другое: над каждым начальником есть начальник. Даже над тем же прокурором, мэром или губернатором! Начальство «повыше» может быть не здесь, но оно бдит! Оно не даст совсем уж беспредель-ничать!

Говоря совсем уж по-простому: «совок» знает, что над губернатором есть Путин. Он далеко, где-то в Кремле, — но он, если что, даст укорот.

Это по большому счету единственная, но она же и Главная Надежда. В представлении «совка» (и «постсовка») способность (и наклонность) местного начальства к беспределу сдерживается только наличием над этим начальством другого, более высокого начальства. То есть уповает советский обыватель не на суд, а на Вертикаль.

В этой логике «совка» вроде бы нетрудно отыскать слабое звено. Например, такое: допустим, злодея среди местной власти сможет укоротить условный «Путин», но как быть, если злодеем окажется сам представитель высшей власти? Что тогда?!

Если вы думаете, что такой вопрос поставит «совка» в тупик, — вы не угадали. Народная психика уже выработала на него вполне удовлетворительный ответ. «Совок» рассчитывает, что жестокость высшего начальства будет компенсироваться его отдаленностью!

Ну, в самом деле. «Путин» сидит высоко, живет далеко, под ним 140 миллионов человек. Так уж ли он страшен простому обывателю? Если кого «обычного» вдруг заметит — что ж, не повезло, как говорится, «не стой под стрелой». Зато губернаторы с мэрами и прочими «главами» да министрами — пусть трясутся, это хорошо.

Страх как основа

Как раз вот этой тонкости народной психологии совершенно не чувствуют наши «оппозиционеры», все сплошь «западники». Оппозиция ведь так и не дала себе труд осмыслить, почему, к примеру, настолько безболезненно и легко для Кремля прошла отмена губернаторских выборов. Почему никто, нигде на всей шестой части суши даже не обозначил протеста? Почему народ до сих пор без всякого энтузиазма относится к этому «величайшему завоеванию демократии» — выборности губернаторов?

Причина крайне проста. Люди — обычные обыватели — в глубине души панически боятся самодостаточной власти. Особенно — на местном уровне. Если про начальника известно, что он прочно «встроен в Вертикаль», — это успокаивает, значит, на него «есть управа», за ним присматривают сверху. А если он вдруг станет «полновластным хозяином территории» — как же на этой территории жить тогда простым людям?!

Мы настолько привыкли жить в отсутствие суда — независимого суда как идеи, — что просто не осознаем весь ужас такого существования именно с точки зрения обывателя. Ведь, собственно, что такое суд в нормальном государстве? Это, по сути, единственная защита так называемого «простого человека» от произвола любого представителя власти. Жизнь без суда равносильна жизни человека в одной набедренной повязке и без всякого оружия в одном вольере с крупными хищниками. У тех — длинные клыки, зубы и когти, у человека — только добрая улыбка.

Проиллюстрируем еще раз то, о чем мы здесь все время говорим, — то есть «оккупационный принцип». Давайте воспримем его буквально — то есть представим, что мы оказались вдруг действительно на оккупированной территории. То есть кругом — какие-то чужаки в мундирах и с автоматами: они патрулируют улицы, занимают все общественные здания, ввели комендантский час… Какие у нас с вами по этому поводу будут чувства? По-моему, очевидно, что одно из главных чувств, которое мы будем испытывать, — страх. Жить на оккупированной территории банально страшно.

И вполне понятно, почему: оккупанты от нас никак не зависят. Они теперь тут хозяева, а мы — непонятно кто. У них автоматы, а нам запрещено на них даже глаза поднимать. Непонятно, что у этого вооруженного человека на уме: вдруг он захочет поселиться у тебя в доме? Снять с тебя твое пальто? Просто поднять автомат и застрелить тебя, потому что ты ему не понравился? Как писал один из свидетелей эпохи становления «оккупационного принципа»: «Мы живем, под собою не чуя страны». Именно потому что страна-то уже — чужая.

И вот сейчас мы, пожалуй, добрались до основной особенности психики «совка». Это страх, загоняемый глубоко внутрь.

Нам постоянно внушают, что жить в отсутствие разделения властей, когда одна власть и законы пишет, и исполняет, и судит — это якобы такая особенность «русского менталитета», «русский путь», «суверенная демократия» и тому подобные словеса.

На самом же деле жизнь в такой ситуации — постоянный стресс, глубоко травмирующий психику, от которого личность защищается при помощи вытеснения и всяческих фантазмов[6] вроде того, что «коммунистическая власть тебя любит», а значит, конечно же, не причинит никакого зла.

Очень неполезно, когда достигшие зрелости мужчины и женщины постоянно ощущают свою полную беззащитность перед «представителями власти». Это приводит к вечной «недовзрослости», то бишь массовому инфантилизму. Особенно губительно в плане созревания личности такая ситуация действует, естественно, на мужчин.

Назойливые конструкты

Представление о своей «оккупированности», безусловно, живет в коллективном бессознательном «совков». Периодически оно проявляется — к примеру, в мечтаниях некой части наших сограждан о том, как, дескать, было бы хорошо, если бы страна была оккупирована. Как правило, эти мечтания вызывают чрезвычайно резкую эмоциональную реакцию со стороны более «правильных» сограждан. Во всех случаях мечтатели уверены, что оккупанты «наладят нормальную жизнь», «наведут порядок», «справятся с коррупцией», «обеспечат справедливость» — словом, излагается что-то крайне похожее на предвыборную программу раннего Путина.

В этом проявляется также одна из основных черт «постсовка», успешно выработанная в поколениях благодаря направленному воспитанию и селекции пассивность. Мечтать об общественном переустройстве можно, но только в виде смены одной оккупирующей силы на другую, без какого-либо участия самого «совка».

Второй, не менее часто встречающийся речевой конструкт[7] во всех разговорах на общественные темы — это все выражения, связанные с темой домашнего скота: «бараны», «стадо», «овцы» и, конечно же, польский вариант — «быдло». Очень часто используется, когда самые разные люди говорят о своем народе.

Как видим, этот образ «барана», то есть беззащитного домашнего животного, находящегося в окружении хищников, на самом деле очень глубоко соответствует образу реальной ситуации, в который «совок» живет всю свою жизнь. Вероятно, именно поэтому он столь назойлив, особенно в последнее время, когда «коллективное бессознательное» в очередной раз стало показываться наружу.

Правда, все же чаще всего он звучит в отрицательном смысле, в духе «ну мы же не бараны!». А это, как мы видим, не так. Мы — именно бараны, в силу вполне объективно сложившихся причин. Обществу было бы полезно осознать наконец этот очевидный факт — и заново продумать, как же нам жить в связи со вскрывшимися обстоятельствами.

Часть II

Три дискурса российской политики

Три основные силы, все время так или иначе проявляющиеся в российской политике, всем хорошо известны. Это либералы, коммунисты и русские националисты. Важно, что все три этих направления хорошо представлены не просто на уровне идей, но и на уровне социума, они понятны не какой-то «кучке высоколобых», но и «человеку с улицы». У каждого дискурса — свои многочисленные сторонники, свои «зоны влияния». Каждое направление в принципе перспективно — то есть имеет основания рассчитывать на то, чтобы стать государственной идеологией и провести своих «лучших представителей» к вершинам российской власти.

При этом каждое из трех в принципе враждебно двум другим. Спорят меж собой политики каждого из лагерей, плохо переносят друг друга «рядовые представители» каждого из течений. Конечно, в живой политике всегда возникают временные союзы, но в целом — коммунисты традиционно враждебны националистам, либералы любят называть «красных» «упоротыми», а националисты часто прямо обвиняют либералов в предательстве интересов русского народа.

До сих пор все три дискурса рассматривались сами по себе, каждый в отдельности. Здесь я покажу, что все три, в специфических условиях современной России, растут, оказывается, из одного корня. Он и обеспечивает каждому из этих направлений свой, специфический успех у самой широкой аудитории, перспективы и понимание на уровне значительной части постсоветских обывателей.

Этот корень — беззащитность обывателя.

Люди на постсоветском пространстве невротизированы[8] на протяжении нескольких поколений. Вся система управления в стране была выстроена по оккупационному принципу, то есть «сверху вниз». Начальство более высокого уровня назначало начальство низшего уровня, а сами обыватели были (и по большому счету остаются) полностью исключенными из этого процесса. Им дозволялось лишь условно «вотировать»[9] назначения, произведенные не ими, на своеобразных «выборах без выбора».

Еще более вопиющая ситуация закреплена в сфере правоохраны. Судьи, полицейские, государственные обвинители — обо всех этих людях рядовые обыватели, как правило, не знают вообще ничего (не говоря уж о возможности как-то на них влиять). На протяжении поколений совграждане не имели понятия, откуда берутся их правоохранители, кто их назначает, кто продвигает, по какому принципу это происходит и т. п.

Получалось, что в весьма «чувствительной» сфере, сфере защиты своих прав, включая права на жизнь, свободу и имущество, советский и постсоветский обыватель вынужден всецело полагаться на добрую волю неких абсолютно ему неизвестных и неподконтрольных «людей в форме».

Ситуация психологически тяжелая, по сути порождающая постоянный стресс. Реальный ужас своей полной беззащитности осмеливаются осознавать немногие. Чаще происходит массовое вытеснение ужаса в подсознание (что и позволяет говорить о массовой, социальной невротизации). «На поверхности» сознания остаются представления, рожденные защитными механизмами. Как всегда бывает с невротиками, их «защита» со стороны выглядит диковато. В данном случае — по-оруэлловски[10].

Наиболее распространены два представления: первое — что «никакие права человека вообще не нужны, от них только хуже» (то есть буквально — быть полностью беззащитным перед враждебным социумом — это правильно и нормально, «мир — это война»). И второе — что «главное — это государство, «жила бы страна родная, и нету других забот». То есть индивид, зная, что не сможет защитить себя, пытается растворить свою личность в более широкой общности, государстве — и тем самым все-таки обрести иллюзорную защиту.

На территории «постсовка» в плане Социальной Защиты ничего не изменилось по сравнению с СССР — вся система правоохраны остается заботливо выведенной из сферы контроля общества. Обыватель по-прежнему не имеет никаких способов контроля за полицейскими, прокурорами и судьями. Чаще всего он даже не знает, кто это такие, до тех пор пока не столкнется с ними лично. Он социально беззащитен — как беззащитен каждый житель оккупированной страны.

По большому счету обывателям, по примеру безоружных людей, помещенных в вольер к хищникам, остается только рассчитывать на то, что их очень много, а обитатели вольера, похоже, сыты. «Всех сразу не сожрут». Кто такие эти хищники? Это — очень «любимое» всеми обывателями государство.

Вот эта массовая невротизация и порождает три течения, три основные силы постсоветского общества — либералов, коммунистов и националистов. Она обеспечивает каждому из течений надежную поддержку и сочувствие масс.

Почему? Потому что невротизированный, беззащитный обыватель в постсоветском обществе чувствует постоянную угрозу со стороны трех своих «врагов». Это Чиновник, Бизнесмен и Нацмен.

1. Либералы

Либералы «специализируются» на том, что обещают избавить обывателя от страха перед Чиновником. Чиновник — то есть часть, «винтик» действующего в стране оккупационного механизма власти — реально вызывает у обывателя подспудный страх и ненависть.

В фокус-группах в любом конце страны при обсуждении с обывателями их отношения к представителям власти всегда очень четко проступает разделение — «они» и «мы». «Мы» — это рядовые, обычные жители, «те, которые работают» или «живут на пенсию». «Они» — это «люди из Белого дома» (в каждом городе есть свой «белый дом», где располагаются административные учреждения), «люди из власти», «начальство».

Обыватели прекрасно отдают себе отчет, что «они» — это закрытая, привилегированная группа. Она не только получает неправомерно большую часть общественного богатства (в просторечии — «ворует»), но и чувствует себя намного более защищенной, чем простой обыватель! Вплоть до того, что сынок какой-нибудь местной «шишки» может спокойно переехать автомобилем одного или нескольких обывателей — и ему за это ничего не будет.

Тут важно отметить, что само по себе такое соседство беззащитного с защищенным — то есть обывателя с чиновником — создает у первого стресс.

Даже в том случае, если защищенный не проявляет никакой агрессии. Ведь обыватель сознает (пусть даже краешком сознания): если агрессия у защищенного вдруг возникнет — ей ничто не сможет помешать. Защиты-то у обывателя нет «по дефолту»!

На этом общем страхе и ненависти к чиновникам и сыграл либерализм в период своего возникновения, в конце 80-х. Насколько сильны были тогда эти чувства в обществе — настолько мощным оказался подъем либеральных идей и их представителей.

Что обещали либералы? Они обещали резко «укоротить руки» чиновникам, привести их «к общему знаменателю». Уничтожить привилегии, убрать всевластие КПСС, изгнать государство (то есть тех же чиновников) из различных сфер жизни (а в СССР практически и не было сфер жизни, куда бы ни проникло госрегулирование)…

Заметим главное (то, что мы потом увидим и в деятельности «конкурирующих течений»): либералы не говорили о том, что поднимут уровень защищенности самих обывателей; они лишь обещали понизить уровень защищенности «раздражающего фактора» — чиновников.

В дальнейшем, однако, в деятельности либералов возникла неприятная двойственность. Во многом из-за того, что на волне первого успеха очень многие из них сами стали чиновниками и заняли теплые места в той же самой системе власти «совка» (ужавшейся, но сохранившей в главном свой оккупационный принцип формирования).

Эта двойственность, даже, можно сказать, разорванность сознания очень ярко проявляется, к примеру, в деятельности одного из самых ярких либеральных публицистов — Юлии Латыниной[11]. С одной стороны, она гневно клеймит «путинский режим» за фальсификации на выборах и прочие нарушения демократических принципов — с другой стороны, открыто выступает в поддержку Пиночета и неустанно доказывает, что всеобщая и широкая демократия на самом деле есть зло.

Говоря попросту, наши либералы-демократы до сих пор никак не могут для себя решить вопрос: как сохранить реальную основу либеральной идеологии — атаку на чиновников и при этом не потерять свои собственные, и очень дорогие во всех смыслах места в чиновной иерархии? Собственно, этим и только этим объясняется нынешний, признаваемый многими «кризис либеральной идеологии».

2. Коммунисты

Коммунисты обещают избирателю, что станут защищать его от Бизнесмена (он же Предприниматель, он же Богатей, он же Толстосум и еще куча прозвищ, в большинстве своем оскорбительных). В чем у постсоветского обывателя проблема с «богатеями»?

Основная проблема все та же — богатые, в представлении беззащитного обывателя, хорошо защищены от произвола. Они могут откупиться. У них для этого есть лишние деньги. И уже поэтому Бизнесмены опасны! Как я уже неоднократно писал раньше, любая самодостаточность пугает простого обывателя — просто потому, что сам он ею не обладает.

Проклятие российского богатства

Люди, занимающиеся в нашей стране выборными кампаниями, хорошо знают: в глазах большей части избирателей богатство кандидата на любую выборную должность является не просто минусом: оно является компроматом. При этом совершенно не важно, как именно это богатство было нажито. Избирателю по большей части все равно — получил ли человек свои миллионы «в результате неправедной приватизации» или же заработал непосильным трудом копеечка к копеечке, «выдавливая апельсины».