Страна утраченной эмпатии. Как советское прошлое влияет на российское настоящее

«Человек голодает», «ему плохо», «у него, наверно, жуткая слабость», «он на грани смерти», «как это остановить?!» — вот какие мысли должны, по идее, давить на современников голодающего.

Однако у нас у всех в анамнезе — крики и плач полураздетых детей, замерзающих под окнами наших дедов. Почему на них не реагировали, мы уже давно забыли, но точно помним, что реагировать нельзя. Конечно, в этой ситуации никакие голодающие шеины не имеют ни малейшего шанса привлечь наше внимание. Лишенный эмпатии постсоветский человек просто в полном недоумении смотрит на Шеина, откровенно не понимая, чего этот человек хочет и зачем он это все делает. Смотрит недолго, а отвернувшись, забывает о нелепом голодающем навсегда.

Вспомним единственные по-настоящему массовые митинги последнего времени — Болотную и Сахарова. Чем они были вызваны? Что заставило массы выйти все-таки на улицы? Кому эти массы сочувствовали?

Да никому, и в этом заключается второй величайший парадокс нашего времени. Ни пытки беззащитных, ни убийства детей в «нулевых» и начале «десятых» не заставили выйти и сотую часть «новых сердитых».

А что же их спровоцировало? Абсолютно рациональная причина — комично-неправильный подсчет бюллетеней. С ошибками. В сумме должно быть 100 %, а по телевизору показали 146 %. Это непорядок.

У нас нет эмпатии, вот в чем дело. Мы не можем спорить с властью из-за ерунды наподобие человеческих страданий или слезинки ребенка. А вот арифметические ошибки — это другое дело. Это можно. За указание на ошибки в расчетах даже товарищ Сталин не расстреливал, а бывало, и награждал. Как ни странно, но на откровенно лоялистский («ребята, вы неправильно считаете!») характер «протестов» зимой прошлого года обратили внимание очень немногие.

Антиэмпатия

Люди с зачатками эмпатии в стране, где проявления эмпатии запрещены, естественно, страдают. Они вынуждены сопереживать чужой боли, чужому страданию, сострадать — но молча, никак себя не проявляя. Однако естественным образом в «совке» имелась категория вполне эмпатийных людей, которым вся эта ситуация нисколько не мешала. Они, таким образом, оказывались значительно лучше приспособленными к социалистической действительности, и соответственно, сама эмпатийная способность «выживала» и развивалась в «совке» в основном через них.

Речь идет о садистах.

Ведь что такое с точки зрения психологии садизм? Эта та же самая эмпатия, но с обратным знаком. То есть человек способен чувствовать, воспринимать дискомфорт, боль и страдания другого человека — но все это им на субъективном уровне воспринимается как удовольствие.

Садист в советском обществе от своей извращенной эмпатийной способности не страдал, а наоборот — мог или наслаждаться молча, или же присоединяться к травле (что поощрялось властью) и таким образом добавлять к своему удовольствию «новые градусы».

Человек с обычной эмпатией, переживающий страдания другого как свой личный дискомфорт, находился (и находится) в наших условиях в состоянии перманентной фрустрации — так как попытки «исправить ситуацию» «не приняты» или же прямо запрещены. В то же время садист находится полностью в «своей тарелке».

«Совковому» миру, как и любому другому, все же нужны были свои творцы, свои художники. Одновременно с этим никакое творчество невозможно без переживания сильных и ярких эмоций. Здесь у «совка» было перманентное затруднение, ведь один из самых сильных классов «социальных эмоций» — эмпатия — был в «совке» под запретом.

Однако выход был найден. Удивительно ли, что значительная часть «советской культуры» создана мастерами с более или менее ярко выраженными садистическими наклонностями? Наиболее, впрочем, ярко сие проявилось уже в постперестроечную эпоху.

Воля к управлению

В стране уже вроде бы 20 лет демократия, свободные выборы, коммунистическая диктатура повержена. Но тем не менее жители страны не демонстрируют никакой особой приверженности идеям демократии — вплоть до того, что само слово «демократ» является для большинства россиян ругательным и почему-то прочно ассоциируется со словом «воровство». В чем дело? Разве жители постсоветского государства не хотят сами управлять собственной жизнью?

Не хотят. И это весьма интересный результат того эксперимента, который мы здесь разбираем.

Тело, в котором мы родились

Приблизительно год назад участвовал я — как социолог — в одном любопытном исследовании российского Министерства образования. Оно касалось детей с ограниченными возможностями здоровья.

Я делал интервью и проводил групповые беседы с родителями таких детей, посещал специализированные школы, общался с преподавателями, которые пытаются приспособить их к жизни в суровом мире относительно здоровых россиян. В основном исследование касалось детей с детским церебральным параличом. У них всегда в той или иной степени нарушена координация движений, они с трудом передвигаются (чаще всего при помощи коляски), с трудом говорят, для многих огромная проблема — донести ложку до рта, на обучение этому уходят годы.

Как-то мы, уже после «глубинного интервью», сидели и пили чай с очень опытной специалисткой именно по обучению детей с ДЦП, посвятившей этому без малого 30 лет. Ее ученики даже в вузы поступают и успешно их оканчивают! В разговоре я еще раз выразил свое неподдельное потрясение и сострадание к этим детишкам: как же им тяжело живется, сколько трудов им приходится прикладывать для того, чтобы выполнить простейшие, на наш взгляд, действия!

В ответ опытный педагог кинула на меня взгляд исподлобья и сказала с легкой усмешкой:

— Да вы не торопитесь их так уж жалеть!

Ответ показался мне циничным, и я, каюсь, мысленно записал его в разряд «примеров профессиональной деформации». Вот, мол, все врачи таковы — от вида человеческих страданий черствеют, грубеют… А собеседница меж тем продолжала:

— Поймите, они ведь не такие, как мы. Если бы нас — меня или вас — засунуть вот прямо сейчас в такое тело, как у них — да, мы бы безмерно страдали. Оттого, что мы бы с вами знали, какие возможности по координации движений, по самим движениям — у нас были и какие теперь, какая малость осталась. Но вся штука в том, что эти дети в таком теле родились! Понимаете? Оно у них такое всегда было, и то, что вам кажется жутким ограничением, для них — норма!

— Но они ведь видят других. э-ээ. здоровых, — проблеял я. Честно говоря, я был жутко шокирован. — Видят, что у них. то есть у нас. все просто.

— Видят, конечно, — безжалостно и твердо закончила заслуженная учительница. — Но собственного опыта, личного переживания этой «простоты» у них нет. Мы с вами тоже смотрим, к примеру, в цирке на воздушных гимнастов. Нам чисто зрительно нравится, как они там летают — но разве мы жутко страдаем от того, что сами так не можем?

Я вспомнил об этом разговоре, когда размышлял над темой данной главы. Ведь в некотором смысле постсоветское общество тоже пребывает в состоянии этакого «социального ДЦП»: простейшие общественные движения даются нам с огромным трудом, координация между различными частями социального организма вообще практически отсутствует. Как результат — общество или вообще не движется, или движется хаотично и куда-то не туда.

Налицо, казалось бы, критическая неприспособленность к жизни. Но в умах тем не менее господствуют благодушие и чуть ли не гордость, беспокойства никто не ощущает.

Объяснение парадоксу, оказывается, очень простое: мы все в этом теле родились.

Немного фантастики

Сложившейся сейчас в стране ситуации можно подобрать такую фантастическую аналогию: допустим, в некой стране власти в один прекрасный день решили отучить жителей от традиционного процесса приема пищи как от «контрпродуктивного»[3]. Людей заставили получать два раза в день внутривенные инъекции некоего питательного вещества. Укол болезненный, раствор питательный в меру и одинаков для всех — но со временем все, так или иначе, к этому привыкают. Вот уже и поколения выросли на таком «рационе».

А потом — вдруг! — старая власть рухнула и для потомков граждан, прошедших через эксперимент, открыли альтернативу. Провозгласили, что отныне можно есть не только «традиционно», но и «как на Западе», то есть употреблением разнообразной пищи через рот! Безусловно, для страны это целая революция.

Вроде бы, преимущества «западного способа» должны быть всем очевидны. Во-первых, он как бы более естественен, более соответствует «человеческому естеству». Во-вторых, питание «через рот» более разнообразно. В-третьих — немаловажно — человек, питающийся за столом, получает возможность подбирать себе еду по собственному выбору, есть то, что ему нравится, и не есть того, что противно. Самое главное — человек видит, что он ест! Это не какой-то непонятный раствор, вливаемый на государственных пунктах раздачи, про который вообще до конца неизвестно, кто и из чего его приготовил!

Наконец, сам процесс еды — это ведь новые, в основном приятные ощущения, это вкусно! Не так ли?

Однако не менее очевидно, что среди «обработанного» населения, точнее, его потомков, сразу же возникнет и мощная, многочисленная оппозиция «западным веяниям». И аргументы «оппозиции» тоже будут весомы.

Во-первых, скажут они, централизованное питание обеспечивает единство нации. Все в одно время получают одну и ту же полезную инъекцию — разве это не сплачивает и не дает ощущения единения?

Во-вторых, питание через шланги — это наш путь. Такая у нас специфика родной страны. Так делали наши отцы и наши деды и были, между прочим, прекрасные люди. Зачем же нам предавать своих предков?

В-третьих, вот вы говорите «разнообразие». А зачем оно? Мы жили без всякого разнообразия, принимали в вену что дают — и, слава богу, выжили и живем до сих пор! А самое главное — ведь, выбирая себе еду самостоятельно, недолго и отравиться! Разве это не реальная опасность? Так стоит ли очертя голову забывать свои корни и тащить в рот что ни попадя?

Наконец, эту самую еду еще надо где-то добывать, потом готовить, а потом еще жевать! Такое количество усилий и личного времени, а зачем? Мы привыкли, что все то, над чем мучаются «обычные люди», делается кем-то и без всякого нашего участия!

Зачем нам снова разрабатывать себе десны, зубы, вспоминать давно забытые в нашей стране поварские книги… Ради некоего «вкуса»? Да гори он огнем! Ведь эта ваша еда — это низменно, недостойно, это грязно, в конце концов!

Вот так бы наверняка спорили с культуртрегерами люди, с пеленок привыкшие получать питательные вещества из инъекций «государства». Примерно такого же плана споры сотрясают российское общество, когда заходит речь «демократии», «навязываемой нам Западом».

Немногочисленные «западники» упирают на «естественность» демократии с точки зрения природы человека, говорят о том, что она обеспечивает разнообразие, что она гораздо больше «заточена» под потребности конкретного индивида, что политическая жизнь при демократии — это интересно, это вкусно, что с ее помощью человек обретает контроль над важнейшей стороной своей жизни.

Люди с советской и постсоветской психологией слушают все эти «бредни» угрюмо и недоверчиво. И возражают, напоминая и про «особый путь», и про «отраву». И намекая, что «вся эта политика» — это что-то бесконечно низменное, животное и что «жевать» — то есть стараться вникать в особенности политической борьбы и принимать свои собственные ответственные политические решения — глупая, ненужная и непонятная работа.

Оккупационный принцип

Когда копаешься в собственном «БИОСе», важно определить базовые понятия максимально четко и вместе с тем просто. Иначе малейшие неточности или двусмысленности заведут потом неизвестно куда. А уж если мы говорим о таком заезженном и захватанном слове, как «демократия». Тут, главное, не стоит прежде времени вдаваться в мутные процедурные вопросы типа способов голосования, составе избирательных комиссий, надо или не надо защищать права меньшинства, чем сувенирная демократия отличается от суверенной и т. п.

Основополагающая, ключевая отличительная черта в данном случае — способы наделения властью: в случае демократии это происходит «снизу вверх», от рядовых участников некой общности к руководству.

Вообще, для простоты можно выделить всего два типа наделения властью: демократический и оккупационный. В случае первого процесс идет «снизу вверх», в случае второго — «сверху вниз».

Основной особенностью построенного коммунистами «единственного в мире государства рабочих и крестьян» было то, что демократический способ наделения властью в нем отсутствовал — на всех уровнях, что называется, «как класс». И соответственно на всех уровнях, от октябрятской «звездочки» до «выборов» Председателя Президиума Верховного Совета СССР, жестко и неукоснительно соблюдался оккупационный принцип. Любого рода власть в Стране Советов делегировалась только «сверху вниз», и никак иначе.

Важно, что примеры оккупационного принципа формирования «руководящих органов» окружали будущего «гражданина СССР» с детства, с младших классов школы, если не с детского сада. Я не зря упомянул октябрятские «звездочки». Разъясню для молодого поколения — заботливая советская власть начинала «вовлекать в общественную жизнь» своих юных граждан буквально с первого класса школы: сначала их принимали в октябрята (1–4 класс), потом в пионеры (5–8 класс), далее в комсомольцы (9 класс и до 28 лет).

В 20-е годы прошлого века считалось, что октябрятами, пионерами и комсомольцами должны быть «избранные» — то есть самые лучшие, сознательные и беззаветно преданные «делу Ленина и родной Коммунистической партии» юные советские граждане.

Однако довольно быстро «концепция изменилась»: в соответствующие «детские организации» должны вступать все дети, поголовно.

То есть появление у школьника значка на лацкане или красного галстука на шее быстро стало знаком не избранности, а попросту — лояльности, свидетельством, что данный ребенок такой же, как все, «обычный советский ребенок».

Зачем все это было сделано? Что за странная идея — создавать «общественные организации», в которых состоят все? Идея проста и понятна — контроль. Единообразные «детские организации» пронизывали весь «совок» «от Москвы до самых до окраин». Дети Страны Советов должны были с самого начала «процесса коммунистического воспитания» учиться голосовать единогласно и по команде и считать естественным членство в организации, в которой от них, как от рядовых участников, ровным счетом ничего не зависит.

Далее этот навык только совершенствовался. Во всех случаях главным был принцип — никакой «командир звездочки» или «председатель совета отряда» не может быть избран иначе как по указанию классного руководителя. Любой «председатель совета дружины» немыслим иначе как по указанию администрации школы. Подход очень правильный с точки зрения социального конструктора: то, что усвоено в детстве, воспринимается потом как норма, без критики.

«Демократический централизм[4]»

Как и в предыдущем случае, «экспериментаторов» отличает завидная откровенность. Если отсутствие эмпатии по отношению к «классовым врагам» (то есть к соседям, родным, детям, старикам и женщинам) открыто провозглашалось абсолютно правильным и единственно возможным поведением, то и отсутствие у себя демократии коммунисты признавали открыто и для смеха называли «демократическим централизмом».

Суть «централизма» понятна — решения вышестоящего органа обязательны для нижестоящего. Но почему «демократический»? А потому что в «совке» «централизм» трактовался максимально расширительно: вышестоящий «избираемый» орган считал себя вправе контролировать все процессы внутри нижестоящего, включая и то, как и за кого его участники голосуют.

Суть советской демократии предельно проста — это единогласное голосование «за», причем за единственного возможного кандидата, заранее одобренного «сверху». Попытки голосовать «против» или «воздерживаться» преследовались. «Вольнодумцы» же рисковали нажить себе серьезные неприятности.

Окружение «совка»

Итак, с детства советских граждан приучали к «правильному» восприятию того, как может быть устроено управление. Но пионерией и комсомолией дело не ограничивалось. На Западе, скажем, реальной «школой демократии» выступают различные самодеятельные и общественные организации «по интересам», многие из которых весьма влиятельны. В школах и вузах есть и органы ученического самоуправления, и «родительские комитеты», действуют и мощные структуры типа Национальной стрелковой ассоциации в США. Посмотрит иной западный школьник на маму, вернувшуюся с бурных дебатов в родительском попечительском совете школы, на старшего брата, сочиняющего «предвыборную программу» для своего выдвижения в Совет студенческого самоуправления, на отца, борющегося за смещение бездарного, на его взгляд, председателя местной ячейки Стрелковой ассоциации, — и понимание демократии приходит к такому школьнику как бы даже помимо его воли.

Не то было в СССР. Во-первых, общественных организаций было намного меньше. Во-вторых, были они вовсе не самостоятельными, а наоборот — изначально находились под плотнейшим колпаком «кураторов» из государственной и партийной администрации. Соответственно никакие отклонения от правильного курса в советских общественных организациях были просто невозможны. Члены всех этих ДОСААФ, профсоюзов и «учебно-воспитательных комиссий» в вузах делали ровно то же самое, что и во всех прочих организациях «совка» — единогласно голосовали за решения, которые уже до них и без них были написаны в вышестоящих инстанциях. Демократический централизм в действии!

Собственно, точно такая же картина наблюдается и сейчас. К примеру, чьей поддержкой должен заручиться общественно активный ветеран, желающий стать председателем какого-нибудь областного или районного Совета ветеранов? Смешно было бы думать, что ветеранов. Ветераны тут ни при чем, и об этом сами они знают лучше, чем кто-либо еще. Главное — это поддержка соответствующей администрации города или области.

Таков принцип работы практически всех общественных организаций в «совке».

Или давайте возьмем для примера такую достаточно крупную общественную организацию, как Российская Православная Церковь. Попробуйте задать православным вопрос: в какой степени они оказывают влияние на формирование руководящих органов своего прихода? Впрочем, с некоторых пор такие вопросы, по всей видимости, лучше не задавать, дабы не нарваться на «Закон о защите чувств верующих».

Однако для жителей «совка» РПЦ также была весьма зримым воплощением все того же оккупационного принципа формирования власти, на языке коммунистов — «демократического централизма». Впрочем, на простом языке этот принцип можно выразить тоже максимально просто и доступно: «Начальством делает только начальство».

Демократия как недобросовестность

Есть такой удивительный феномен в отношении советского и постсоветского народа к своим «вождям». Заключается он в следующем: всенародная любовь достается самым кровавым из них. Если «вождь» знаменит как кровавый тиран, который самолично 24 часа в сутки 7 дней в неделю пачками отдавал приказы о расстрелах, сажал, гноил, гнобил и вообще держал народ в ежовых рукавицах, — упырю практически гарантирована эта любовь и вечная благодарность «дорогих россиян». Сталин — самый яркий объект такой «любви», но, в общем, и Ленин недалеко ушел в этом плане.

И наоборот: если совначальник известен тем, что стремился «отпускать гайки», «разводить демократию», а то и вообще — давать свободу, вплоть до освобождения «политических» или бросания фразами «берите суверенитета, сколько хотите», то поистине нет таких проклятий, которые не произносил бы денно и нощно в его адрес неблагодарный народ. Презрение, улюлюканье и смачные плевки на могилу — вот все, на что могут рассчитывать незадачливые деятели подобного рода в исторической перспективе, зовись они хоть Горбачев, хоть Ельцин, хоть какой-нибудь Хрущев.

Почему так? Что за странный парадокс? Почему угнетатели у нас традиционно в почете, а освободители, наоборот, «купаются» в народном презрении?

Для того чтобы понять этот феномен, нужно вспомнить сказанное в первой части: факт, что обитатели «совка» приучены всей «совковой» историей воспринимать оккупационный принцип управления как единственно возможный. В «совке» это называлось «демократический централизм».

Так вот, одним из неизбежных следствий «демократического централизма» является Вертикаль. Если каждый нижестоящий начальник поставлен на свое место кем-то вышестоящим — тот, кто поставил, тот может и снять. Важно понимать, что при оккупационном типе управления вообще ни один начальник чего бы то ни было не является самодостаточным — над ним всегда есть кто-то, «Другой Начальник», от которого он всецело зависит.

Поскольку никаких примеров иного советская действительность не давала, «совки» с детства привыкали к тому, что иначе просто не может быть: над любым начальником есть другой начальник, повыше, который, «если что», должен нижестоящего «поправить»!

Фактически на уровне «записи в БИОСе» «совок» привыкал считать, что у вышестоящего начальника такая работа — следить за всем, что делают нижестоящие, и, в случае чего, вмешиваться.

И вот теперь давайте посмотрим, как воспримет человек с такой установкой появление «начальника-демократа», транслирующего лозунги: «Больше самостоятельности на местах! Даешь свободные выборы! Больше полномочий местным органам власти!» и т. п. Пока все это остается на уровне деклараций, «совок» продолжает мирно спать под кепкой — «начальство что-то опять придумывает, делать ему нечего». Но когда дело доходит до реализации…

Представим себе такую ситуацию: есть некто, кто, по вашему мнению, занимается тяжелой и довольно грязной работой — к примеру, за неплохую зарплату подметает пол в вашей конторе. И вот в один прекрасный день вы являетесь на службу — и видите, что в помещении подметать перестали! И мало того: чертов уборщик подходит с метлой в руке прямо к вам! И говорит, что он из-за каких-то высоких и малопонятных соображений подметать больше не будет. А кто будет? Вы! Это он, оказывается, так решил. А дальше — еще круче: вконец обнаглевший подметальщик заявляет, что зарплату он будет получать по-прежнему, а вот подметать за него — то есть делать его работу — вы должны будете бесплатно!!

Не правда ли, какая-то просто несусветная наглость?

Если вы сумели проникнуться этой ситуацией — вам будет уже нетрудно воспринять и чувства «совковых» жителей в отношении Ельцина и тем более Горбачева. Ведь, с «совковой» точки зрения два реформатора сделали то же самое, что и наш гипотетический уборщик: попытались взвалить на вовсе не просивших об этом граждан СССР тяжкий труд по контролю над деятельностью всех бесчисленных «совковых» начальников, труд управления!

То есть в восприятии населения «совка» начальники-«демократы» — это просто лентяи, отлынивающие от своих обязанностей, недобросовестные работники, решившие заставить совершенно посторонних людей — нас! — делать бесплатно то, за что самим им платят деньги. Тут, думает «совок», или какая-то совсем уже несусветная наглость со стороны высшего начальства, или его же непроходимая тупость.

И наоборот: те же «совки», как правило, крайне благожелательно воспринимают вождей в процессе «ручного управления». Это «западникам» нелегко объяснить, чего ради Путин и Медведев без устали ездят по разным предприятиям в разных концах все еще необъятной РФ и в спецодежде лично давят на разные кнопки, а то и публично распекают местных руководителей, к примеру за то, что у них «котельные плохо работают». Конечно, для стороннего глаза диковато смотрится такое усердие начальника уровня президента или премьер-министра — неужели они всю восьмую часть суши намерены таким образом инспектировать? Пупок ведь развяжется! Однако «совку» картинка такого «руления» как бальзам по сердцу: с его точки зрения, Большой Начальник таким образом как раз и отрабатывает свою зарплату «на полную» — «лезет во все дыры», «контролирует все и вся». Ведь это и есть его функция!

Пример Крымска

Возьмем, для примера, Крымск. Как известно, глава Крымского района повел себя во время страшного наводнения весьма недостойным образом. Сначала он «не принял достаточных мер по оповещению населения о стихийном бедствии». Потом тайком за пару часов до прихода большой воды вывез из города свою семью. И после этого сам благополучно сбежал, в точном соответствии с принципом «спасение утопающих — дело рук самих утопающих».

Также и мэр того самого города Крымска проявил себя в ночь трагедии немногим лучше. Оба они были сняты с должности и отданы под суд. Да что говорить, вся страна убедилась воочию: местная власть в час суровых испытаний проявила себя в Крымске абсолютно беспомощной.

Кто же виноват в случившемся? Откуда взялись на голову несчастных жителей Крымска такие мерзавцы-начальники, развалившие всю работу, думающие только о себе, из-за которых погибли страшной смертью в пучине грязной воды почти две сотни человек?

Оказывается, они вовсе не прилетели с Марса. Их выбрали сами же жители. В 2010 году ныне осужденный глава Крымского района набрал аж 78 % голосов, а в мае 2012 года на выборах мэра Крымска, за два месяца до трагедии, будущий мэр Улановский — более 90 %! Вот уж действительно всенародная поддержка.

Случай, казалось бы, химически чистый: что жители себе выбрали, то в итоге и получили.

Однако если бы большинство действительно думало так — это была бы другая страна. В реальности же в трагедии чаще всего винят… Путина. И, что самое смешное, так думает, похоже, и сам Путин. Это видно было в его загнанном взгляде в дни, когда он прилетел в Крымск сразу после наводнения, чтобы «разруливать». Ведь Путин — тоже плоть от плоти «совка», и именно эта общность «ментального тела» со своими согражданами существенно помогает ему столько лет удерживаться у власти.

Пленники конспирологии[5]

Советское наследие делает обитателей всего постсоветского пространства людьми абсолютно открытыми в отношении всяческих «теорий заговора». Страсть наших «пикейных жилетов», причем практически независимо от возраста, материального статуса и социального положения, обсуждать самые заковыристые и самые порой абсурдные версии, касающиеся «тайных правительств», жидомасонов и т. д., давно уже вошла не только в художественную литературу, но и в анекдоты и поговорки.

Откуда в нас такая детская готовность поверить в «скрытую подоплеку» или «второй смысл» известных событий? Откуда эта массовая готовность читать «между строк» все, даже телефонный справочник? Разгадка проста: ведь сама политическая реальность СССР была бесконечно обманчивой. Устройство политической системы, каким оно было описано в сталинской Конституции СССР, ни в малейшей степени не соответствовало тому, как была устроена политическая система на самом деле.

Реальные решения, по которым впоследствии жила вся страна, принимались на уровне КПСС, в цепочке «райкомы — горкомы — обкомы — ЦК КПСС».

Это и была настоящая власть в стране — власть, на которую обычный житель страны не имел ни малейшего влияния даже на формальном уровне. Комитеты КПСС принимали решения, обязательные для всех, — но при этом реальных прав избирать их не имели не только беспартийные, но и 20 миллионов так называемых «рядовых коммунистов». Рядовые коммунисты, не входящие в номенклатуру, могли повлиять на кадровый состав партийных комитетов примерно в той же степени, что и прочие граждане СССР, то есть — ни в какой. Все формировалось «сверху вниз».

При этом, исходя из советских же законов, было невозможно даже объяснить — а почему, собственно, власть Партии так велика? С какой стати органы КПСС напрямую вмешиваются во все стороны жизни, произвольно тасуют органы управления везде — на заводах, в газетах, в армии, в милиции? Такие вопросы не то что «не принято» было задавать. Долгое время, почти до самого конца СССР, эти вопросы задавать было нельзя, поскольку сам вопрос квалифицировался как «попытка поставить под сомнение руководящую роль Партии». За такое в советской действительности была предусмотрена уголовная ответственность, а в самые лихие, 3040 годы мог грозить и расстрел.

Советский человек жил с четким ощущением, что все эти «президиумы верховного совета» и «советы народных депутатов» — не более чем пышная бутафория, а настоящая власть совсем не здесь, законы — ничто, «позвоночное право» — все. Но говорить об этом вслух — ни в коем случае нельзя! Это на Западе наивные американцы были до глубины души потрясены нехитрой мыслью из «мистического сериала», что «совы не то, чем они кажутся».

В наших широтах «Твин Пикс» был гораздо менее успешен, и, думается, не в последнюю очередь потому, что для советского человека мысль о совах — не откровение, а нечто само собой разумеющееся. Банальность.

Мы, постсоветские люди, — все конспирологи от бога. Все двусмысленности мы ловим на лету, никаким декларациям (включая и «Программу строителей коммунизма», и «Декларацию прав человека») не верим по определению. Наоборот: в общении с «совком» главная, практически неодолимая трудность — убедить его, что порой все-таки совы — это просто совы, и ничего больше.

Если говорить о зрительском успехе, то запутанные триллеры здесь не идут — «совки» их разоблачают «на раз», невзирая ни на какие хитросплетения. Пробрать «совка» до глубины души может только открытое, ясное, прямое высказывание. При этом ясно и прямо выражаться в «совке» не принято. Да и некому.

Честь «совка»

Советская честь