По местам стоять!

– Подождите, капитан! Вы что, собираетесь покинуть подразделение?

– Я не командир роты или батальона, на позициях оказался случайно. Я из СМЕРШа.

Андрей достал удостоверение. Комбат осветил его фонарём, вернул.

– А кто тогда командовал? Мне сказали – контратака была.

– Правильно, была. Танкисты помогли. Вам бы, товарищ капитан, представление об их награждении написать.

– Утром посмотрим.

Уходить в ночь Андрей не стал, запросто можно заблудиться. Утром оказалось, что ночью немцы оставили позиции, отошли.

Танкисты, отремонтировавшие разбитую гусеницу, отправлялись в тыл и захватили Андрея и его водителя, а также экипаж сгоревшего танка. Устроились за башней, на моторном отсеке. Шумно, трясёт сильно, но лучше, чем идти пешком. Четверть часа и Андрей уже у отдела. Доложил о потере машины, о задержке в связи с контратакой немцев.

– Машину жалко, но хорошо, что сами живы.

К середине мая полуостров полностью очистили от оккупантов. Немцы и румыны бросили множество техники – танки, самоходки, грузовики, легковые машины, тягачи. Андрей, прихватив водителя, к западному берегу, к Херсонесу.

– Подбери что-нибудь целое.

У некоторых машин прострелены колёса или осколками пробиты радиаторы. С некоторых немцы специально сняли детали, без которых машина неподвижный объект, например, трамблёр или карбюратор. А с пушек сняли прицелы и замки. Скорее всего, выбросили в море, чтобы Красная армия не смогла воспользоваться. Но находились вполне исправные экземпляры. А иногда из двух-трёх машин собирали одну. Зато обзавелись «Опель-капитаном», почти новым, в камуфлированной окраске. Всё лучше, чем ходить пешком. Хотя американский «Додж» по всем параметрам удобнее – проходимость выше за счёт двух ведущих мостов, вместимость, надёжность, неприхотливость. «Додж» создан для армии, а «Опель» машина сугубо гражданская.

В Крыму сразу были восстановлены обком ВКП(б) и исполком, начаты восстановительные работы. Уходя, немцы взрывали водокачки, мосты. Достаточно сказать, что в самом Севастополе осталось всего семь уцелевших зданий, остальные лежали в руинах. За время оккупации население Крыма уменьшилось в четыре раза. Ещё 14 апреля, на следующий день после освобождения Симферополя, в городе был распространён приказ командования Северного соединения партизанских отрядов, командир П. Ямпольский, в котором сказано, что всё общественное и бесхозное имущество является государственной собственностью и подлежит немедленному учёту и сохранению.

Приказ был вызван тем обстоятельством, что после спешного бегства немцев и румын из города начались грабежи и убийства. С отступлением немцев с Кубани вместе с ними в Крым ушли дезертиры, пособники, предатели, да и просто уголовное отребье, выпущенное немцами из тюрем. Бежали в Крым не только с Кубани, но и с Северного Кавказа. При наступлении Красной армии не все немецкие и румынские военнослужащие успели эвакуироваться. Многие тысячи их попали в плен, о пособниках и карателях никто не думал, и все они остались на Крымской земле. Ситуация усугублялась тем, что на руках у отребья и населения осталось много оружия. По ночам вспыхивала стрельба.

Стараясь избежать заслуженной кары, нацистские пособники по чужим документам устраивались в советские учреждения, даже в Красную армию.

Для пресечения преступлений из бывших партизан в милицию Крыма было призвано и направлено триста человек. А на руководящие посты были направлены более пятисот коммунистов из многих областей страны.

Пожалуй, первостепенным было восстановление работы транспорта, особенно железных дорог. С помощью населения перешили железнодорожную колею на широкий советский стандарт. Бойцами ГУВВР (управление восстановительных работ) были созданы временные мосты вместо взорванных и уже на одиннадцатый день после освобождения Крыма в Симферополь пришёл первый грузовой поезд.

С ним и был связан эпизод, повлекший целую операцию. Поезд привёз грузы для восстановления промышленных предприятий и доков. Цемент, металлический прокат, строевой лес. Обратно в теплушках должны вывозить призывников. Андрей сидел в трофейном «Опеле», когда мимо проходила колонна новобранцев. Мужчины разных возрастов, с котомками за плечами. Вдруг мелькнуло знакомое лицо. Память у Андрея отличная. Видел он этого человека! Начал припоминать. Так это же Петриков, дезертир, который предъявил ему при проверке липовую справку о ранении. Андрей выскочил из машины, скомандовал водителю:

– С личным оружием за мной!

У Виталия карабин образца 1944 года, фактически укороченная трёхлинейка и без штыка.

Колонна призывников уже к станции подошла. На всех одежда практически одинакового тёмно-серого цвета. Или поношенные пальто, или телогрейки. На перроне построились для переклички. Начальник колонны выкрикивал фамилию, призывник отзывался. Андрей стал за строем, прислушивался. Но фамилия Петриков так и не прозвучала. Или лицом обознался, или фамилию сменил. Вот-вот начнётся посадка в теплушки и тогда всё, уйдёт дезертир. Андрей подошёл к начальнику, попросил отойти в сторону, предъявил удостоверение.

– Задержите посадку минут на десять.

– А в чём дело?

– Есть подозрение, что в колонне преступник.

– Даже так? Хорошо, но не более четверти часа.

Андрей пошёл вдоль строя. Колонна по четыре человека в ряд, длинная, не менее полутысячи бойцов, по численности – батальон. И уже миновал дезертира, ибо тот слегка изменил внешность – подстрижен «под ноль» и усы отрастил. Но всё же он.

– Выйти из строя. Фамилия?

– Стригунов.

– Документы!

Андрей поданный паспорт смотреть не стал, сунул в карман гимнастёрки, подозвал водителя.

– Стереги.

Виталий сдёрнул с плеча карабин, передёрнул затвор. Андрей к начальнику колонны.

– Стригунова я задерживаю до выяснения некоторых обстоятельств. Можете объявлять посадку.

– Есть.

Пока вели Стригунова-Петрикова к машине, тот ныл:

– Гражданин начальник, какая-то ошибка! В оккупации был, как и другие, но с немцами не сотрудничал.

– Разберёмся.

До машины десяток шагов. Петриков понял – другого шанса не будет. Резко толкнул Виталия, что тот упал, и побежал направо, к развалинам. Не упустить бы! Андрей выхватил пистолет. Оружие у него постоянно готово к бою. Один выстрел, второй – по ногам. Есть попадание! Петриков упал, стал материться.

– Вставай и к машине! Будешь валять дурака, здесь и пристрелю.

Кряхтя, постанывая, страдальчески морща лицо, поднялся, поплёлся к машине, припадая на раненую правую ногу.

Доехали до госпиталя. Хирург обработал и перевязал рану. Ранение сквозное, крупные сосуды не задеты.

– Жить будет, а после выздоровления и к строевой службе годен.

– Доктор, осмотрите его на предмет старых ранений.

Андрей приказал Петрикову:

– Снимай рубашку!

Стянул нехотя. Рубец на самом деле есть и не очень старый. Рубец до года ещё розоватый, потом белым становится. Хирургу одного взгляда хватило.

– В немецком госпитале лечился.

– Доктор, вы не ошибаетесь?

– Могу подтвердить под присягой.

– Тогда уж лучше справку. Давность ранения, госпиталь немецкий. Кстати, как вы узнали?

– Немцы раны зашивают не так. Очень характерно.

М-да, Андрей и не знал. Хирург написал справку, даже сам сходил в канцелярию, заверил подписью начмеда и печатью. Улика железная, что бы Петриков ни сочинял.

– Можно ли его забрать в камеру, при условии, что будут делать перевязки?

– Вполне.

Петрикова перевезли в отдел СМЕРШа, поместили в камеру-одиночку. Дело в виде папки пока тонюсенькое – справка от хирурга и справка из госпиталя, что военнослужащий по фамилии Петриков на излечении в указанный период не находился. Первый допрос был на следующий день.

Петриков отрицал очевидные вещи.

– Будешь упорствовать, шлёпнем, как неизвестного. Сознаешься, пойдёшь в трибунал. Можешь отделаться лагерями. К моменту, когда выйдешь, уже война кончится.

Жить хотелось всем. У Петрикова большого выбора не было. Андрей давил морально, расстрелять своим решением он права не имел. Да и приговоры выносил не СМЕРШ, а трибунал. Расстреливал конвойный взвод. Но ходили среди предателей всех мастей слухи о коварстве, жестокости и кровожадности СМЕРШа. Всего год служба существует, а уже обросла слухами, легендами. Андрей знал, что и через семьдесят лет после Победы и ликвидации контрразведки память о ней будет жива. Стало быть – заслуженна была, не только на пропаганде слава базировалась.

Согласился сотрудничать Петриков. Да и не Петриков он был, это по документам, изъятым у убитого солдата. Настоящая была Федякин. Когда в окружение попал под Одессой, свои документы сжёг, пробираться к своим стал. Уже близко линия фронта, слышна пулемётная стрельба. Вместе с другими на прорыв пошёл. Немцы в огневой мешок взяли, из пулемётов почти всех посекли.

Федякин документы убитого бойца взял, в одном полку служили. Почти прорвался к своим в числе немногих, но ранило. Так бы истёк кровью. Да в немецкий полк приехал представитель абвера, набирать русских военнопленных для диверсионной школы. Так и попал сначала в госпиталь, оттуда в спецшколу. Учился прилежно. Даже мыслишку вынашивал – как забросят, так сразу пойти в НКВД и сдаться. Да смалодушничал, мол, ранен был, не соображал, что делал, когда согласие на сотрудничество дал. Не знал тогда о коварстве и жестокости немцев. Была в абвере задумка – ставить на фронтовиков-инвалидов. Например – было ранение в ногу, вполне пролечить можно было. Но хирург ногу ампутировал. Расчёт иезуитский – жалостлив советский народ к инвалидам. Копеечку подаст, документы лишний раз милиционер проверять не будет, коли на груди одинокая медаль висит.

А как забросили с заданием, струхнул в органы идти. Задание не выполнил, магнитные мины в лесу закопал. Эти мины предназначались для диверсии на железной дороге. Потом немцы Крым оккупировали. Боялся лишний раз на улицу выйти. И всё равно попался. Вышел на улицу и попал на облаву. Гестапо к парню призывного возраста интерес проявило – не советский ли разведчик? Пришлось сказать, что был заброшен абвером, выполнил задание, но линию фронта перейти не смог. Назвал номер школы и фамилию командира, свой псевдоним. Уже через два дня приехал абверовец, из подвала гестапо вывел. И дал новое задание и документы. Теперь он должен был осесть на Кубани, рядом с аэродромом и в одну из ночей заложить мины к топливным цистернам.

Кубань в сорок третьем году почти вся под немецким сапогом была, только юго-восточные районы и часть побережья оккупировать не удалось.

– Мины заложил?

– Не удалось, охрана бдительная.

– Куда мины дел?

– В реку, как увидел, что немцы драпают.

– Не больно-то много показаний. Трибунал не примет их за чистосердечное признание.

Видно было, что колебался Федякин. Знает что-то, но скрывает.

– Говори уже всё.

И Федякина как прорвало, лёгкий толчок требовался. Несколько дней назад он встретил в Симферополе однокурсника по разведшколе. Тот сначала сделал вид, что не узнал, а сам следовал за Федякиным. В глухом переулке нагнал.

– Какими судьбами?

– Как и ты.

– Ты на рации хорошо работаешь?

– Девяносто знаков, я же не радист, а диверсант.

– Знаю. Радист в облаву попал. Сейчас в НКВД сидит. Не знаю, расколется или нет. А информация важная.

– А сам?

– Я только включить – выключить могу да антенну повесить.

– Группы-то разные, зачем мне твои проблемы?

Всё же выходить в эфир пришлось. В центре сразу признали его «почерк», он у каждого индивидуален. В конце точку не поставил, как положено при передаче под контролем. Радиограмма шифрованная, о чём сообщал – не знал. Шифрокнига только у фигуранта. Кстати, его полное имя-отчество – Лазуткин Илья Михайлович. Под каким именем скрывается – не знает, как и адрес. Он свёл его с ещё одним предателем, который удачно устроился в военный комиссариат. На первых порах в военкоматах был только один военнослужащий – сам военком, как правило, из числа годных к нестроевой службе, остальные – вольнонаёмные. Как раз он и был начальником команды на вокзале, к кому обратился Андрей. Стало быть – тот же Лазуткин уже в курсе, что Федякин арестован. Времени у него было более двух суток, при желании можно уехать хоть в Архангельск, хоть в Свердловск. Но всё же Андрей прервал допрос, с двумя бойцами конвойного взвода отправился в военкомат. Для начала спросил военкома – все ли сотрудники на местах?

– Один, начальник второго отдела, Моргунов по фамилии, двое суток не выходит. Как увёл команду для отправки на вокзал, так и исчез. Мы к нему домой посылали, дверь заперта.

Досадно Андрею стало. Упустил предателя. Но у военкома в железном ящике хранились личные дела сотрудников, где было фото. Андрей его изъял из дела. Запросто объявят в розыск, фото разошлют по всем райотделам НКВД, милиции и рано или поздно, а задержат. Государственная машина работает медленно, но неотвратимо, как асфальтовый каток.

Допросы Федякина продолжались ещё неделю. С кем встречался, о ком есть сведения, как выглядят, есть ли особые приметы – родинки, шрамы, видимые дефекты – оторванного при ранении уха, например.

В ходе допросов выяснилось, что Лазуткин любил бывать в татарской харчевне Симферополя. Андрей у начальства выпросил разрешение вместе с Федякиным, в качестве опознавателя, посидеть в забегаловке. Однако всё сорвалось из-за операции НКВД.

Ситуация с крымскими татарами на полуострове сложная. Они считали себя потомками Девлет-Гирея, ходившего на Москву, единственными хозяевами Крыма, хоть численность их составляла 19,4 %. Наряду с татарами, на полуострове жили русские, армяне, греки, украинцы, евреи, немцы и другие народы. Начали пакостить с самого начала войны. В 1941 году было призвано в Красную армию двадцать тысяч татар и все дезертировали в течение двух месяцев. Служили они в 51-й армии, сражавшейся в Крыму. Фактически дивизия бросила армию. И это было одним из факторов, предопределившим поражение Красной армии в Крыму в 1941/42 годах. В ноябре 1941 года партийными органами в Крыму было создано 27 партизанских отрядов. Причём созданы были базы с оружием, продовольствием – мука, макароны, крупы, консервы – с расчётом на два года. Всего партизан было 3,4 тыс. бойцов. Из них пятьдесят процентов татар. В первые же два месяца после оккупации дезертировали 891 татарин. Самое скверное – они знали места закладок продовольствия. Частично разграбили сами, часть выдали немцам, обрекая тем самым партизан на голод. В партизанских отрядах остались шесть татар. В Крыму был создан Крымскотатарский национальный центр во главе с Эдиге Кырымлы. И уже к ноябрю 1942 года ими было создано восемь батальонов татар, а весной 1943 года ещё один. Несколько батальонов не успели завершить формирования до изгнания оккупантов из Крыма. Татары, хорошо зная местность, служили проводниками, выводили немцев на партизанские базы. Служили в «Отрядах вспомогательной службы», числом 19 тысяч человек. А в 1944 году из крымских татар был создан Татарский горно-егерский полк СС.

Предавали не только татары. Армянская диаспора не была такой большой, как татарская. Но проживавший в Симферополе бывший генерал дашнакской армии Дро создал разведывательную организацию «Дромедар», шпионившую на немцев. Кроме того, был создан «Армянский легион», содержавшийся за счёт средств армянской общины Крыма.

После освобождения Крыма руководством СССР по инициативе Берии было принято решение о выселении крымских татар в Узбекистан. Органами НКВД 7 мая были проведены массовые обыски в местах проживания татар. Было изъято винтовок 5995 штук, 337 пулемётов, 250 автоматов, 31 миномёт и множество боеприпасов. Арестовано было 5381 человек.

Операция по выселению готовилась в обстановке секретности, тщательно. В Крым эшелонами доставлены солдаты дивизии НКВД и за три дня, с 18 по 20 мая включительно в 67 эшелонах было вывезено 180 014 татар. Избежали депортации те, кто воевал в партизанских отрядах, те, чьи отцы и сыновья воевали в РККА, и женщины, вышедшие замуж за русских. Нельзя сказать, что все крымские татары предатели, лучшее подтверждение – герой Советского Союза лётчик-истребитель Аметхан Султан.

Конечно, планируемое опознание Лазуткина сорвалось с закрытием харчевни. Однако плюс в депортации тоже был, для спецслужб уж точно. Среди татар были и оставленные немцами диверсанты, разведчики. Для спецпоселенцев в Узбекистане выделили не самые лучшие земли, где точно ни воинских частей нет, ни промышленных объектов, кроме хлопководческих колхозов.

Размотать весь клубок немецкой подпольной сети тогда не удалось. Но перевести дух и отдохнуть не получилось, в Крыму активизировалось уголовное отребье. Понадеялись, что на фоне разрухи, становления милиции, успеют пограбить и перебраться на другое место. К уголовникам советская власть всегда относилась лояльно. Как же, свои – пролетарии, оступились маленько, но это же не буржуазная контра, которую надо к ногтю. Люди образованные – учителя, врачи, художники, писатели, всегда вызывали у большевиков подозрение. Не зря уже после войны появилось «дело врачей», но никто не слышал о «деле слесарей» или сантехников.

Причём уголовники подняли голову не только в Крыму, но и в Одессе, Николаеве. В Крыму ситуация ухудшалась тем, что вместо депортированных татар по постановлению СНХ № 6372с стали переселять в дома сосланных колхозников из областей Украины и России. Всего была переселена пятьдесят одна тысяча человек, причём на семью выдавали подъёмные – две тысячи пятьсот рублей. Учитывая, что средняя зарплата квалифицированного рабочего – токаря, фрезеровщика, была 700 рублей, то это были приличные деньги. Уголовникам было чем поживиться.

По вечерам люди боялись выходить на улицу, но были вынуждены – возвращались со смены. То в одном районе, то в другом слышалась стрельба. Малочисленная милиция, зачастую имеющая в своём распоряжении один дышащий на ладан автомобиль, не могла обеспечить порядок.

Маршал Жуков, переведённый в Одессу командующим округом, подальше от Москвы, в июне 1946 года поступил жёстко, но единственно правильно. Переодел в штатское полсотни офицеров-разведчиков, подключил сотрудников СМЕРШа, милицию и пустил по ночным улицам. У всех «штатских» оружие и приказ – в случае грабежей стрелять на поражение. За несколько недель отстрелили самых наглых и жестоких грабителей, остальные уголовники поняли, что лёгкая жизнь кончилась.

У Андрея это вышло случайно. Шёл вечером в штатской одежде, поскольку был на встрече с информатором и внимание к себе привлекать не хотел.

Задержался. На ночной улице темно и пустынно. Вдруг впереди возник мужчина, почти сразу сзади стук каблуков.

– Будем шуметь или отдадим часики и деньги сразу? – спросил мужчина.

Не угрожал, но вертел в правой руке нож-бабочку. Был такой складной нож, раскладывался хитро – одной рукой. Ба! Да это грабёж! Грабители понимают только один язык – силы.

– Сейчас кошелёк достану, – сказал Андрей, полез в карман пиджака.

Бандит расслабился. Андрей вытащил пистолет, выстрелил уголовнику в грудь, мгновенно обернулся и дважды пальнул в того, что стоял сзади, отрезая возможность бегства.

Уцелеть при гибели подводной лодки, чтобы погибнуть от ножа бандитов? Не бывать такому. Никто в домах не полюбопытствовал, ни в одном окне не зажёгся свет, никто не вышел. Люди были напуганы.

А утром Андрей у дежурного прочитал сводку о происшествиях. На улице Рыбачьей были обнаружены трупы двух мужчин. Один опознан как полицай карательного батальона «Шуцман» Ханларов, а второй был известен ещё по довоенным преступлениям и отсидкам как Макаров. Так что стрелял он не зря, оба заслуживали кары. Однако – самоуправство, смертный приговор может выносить только суд.