Дед

– Скажу. Скажу, что Слепой со всех сторон прав. Да и Рыбак интересно говорит, насчёт склада. Правда, Рыбак говорил интересно и в прошлый раз, а вышло нехорошо. Результата нет, а Малого потерял. Точнее, бросил. Смышлёный был паренёк, кроме того, парёнек мой. Это залёт, Рыбак, надо бы ответить.

Рыбак сжал зубы. Ну конечно! Как же! Забудет Ферзь такое! На мальца ему плевать с самой высокой колокольни в околотке, но не воспользоваться таким шансом повязать залётных он не мог. И воспользовался.

– Ответишь ты вот так: я лично поведу бойцов на Деда, а ты со своими будешь разведкой. Если что, первые пули – ваши. Как вы подвели моего человека под молотки, так теперь и вам плясать. По-моему, справедливо?

Подручные закивали. Пришлось кивнуть и Рыбаку.

– Значит, полное у нас согласие, – Ферзь солидно попыхтел трубкой. – Далее. Я поведу три бригады со Слепым и Наганом. Плюс ты, Рыбак. Плюс Кузя, мой охранитель, я без него никуда. Итого, тридцать шесть человек. Считай, взвод, должны управиться. Когда почикаем Старого и найдём барахло, ваша доля будет исходить из общего числа бойцов, а не из полной десятины, как добазаривались сперва. Шанс у вас был, вы не осилили. По-моему, опять справедливо? Снова полное у нас понимание! Приятно работать с толковыми людьми!

Атаман остановился и покачал чубуком трубки из стороны в сторону.

– Я не люблю откладывать дело в долгий ящик, однако… Считаю, что идти на Старого зимой неумно. Прятаться трудно. Подождём зелёнки. И вот по зелени и ударим! Пока же вы, уважаемые, походите у нас в бойцах. Вопросы, замечания? Нет? Тогда конец стрелке. Верните гостю ствол и перо, что вы как вертухаи, в самом деле!

Малой

Итак, друзья, в мае – помнится, дело было двадцать шестого числа – наше холостяцкое бытие вновь заиграло красками – вернулась Варвара Ильичёва. Старый вечером куда-то пропал, а когда вернулся – вернулся не один. Громыхнула дверь бомбоубежища, впустив здоровенный шмат упоительного весеннего воздуха, а вслед за ним…

– Толя! – распорядился Дед из коридора. – Встречай.

Я выбрался из комнаты, где холил бархоткой многочисленную стрелковую оптику, и нос к носу столкнулся с Варей.

– Анатолий, – сказала она, – здравствуй. Я по тебе даже соскучилась.

«Даже» – это для Деда, как и общая прохладность. Глаза её горели, горели и щёки. Да и я весь горел, только одного и ожидая: когда хозяина унесёт по хозяйским непонятным делам.

Оглядел Варвару в обольстительном походном образе: брезентовая курточка, штаны с кучей карманов заправлены в ботинки с высоким берцем. На голове косынка, на руку сброшен тугой рюкзак. Подлецу всё к лицу – хороша!

К ужину она вышла… совсем того… короче: я онемел.

Понимаете, друзья мои и читатели, зимой мне довелось видеть Варвару без покровов одежды. Так что её красота в моём онемении виновата лишь отчасти и в самую последнюю очередь. То есть я ужасно истосковался и всё такое, но дело не в этом.

Теперь я её узнал!

На кухне гражданка Ильичёва появилась в красном ситцевом сарафане с юбкой до колен и открытыми всему свету упоительно тонкими руками. Раньше были то свитера, то полушубки, то ватные штаны, то полная грешная нагота. Теперь же – платье. Оно-то и оказалось спусковым крючком, за который потянула шутница судьба.

Это она украшала мою каморку в кабаке Семёна Кухмистера. Вырезка из журнала «Мир кино», на которой замерла, ухваченная фотокамерой, девушка в точно таком или похожем красном сарафане с матерчатым пояском! И другое фото из «Советского балета», где стояла она же, похожая на фарфоровую статуэтку.

Словом, я поперхнулся и начал сильно смотреть – не помстилось?

– Эй, эй! Малой, ты жив? Не увлекайся, – это Дед вывел меня от изумления в обыденность. – Ужинаем и спать! Время позднее.

Поужинали, а когда Старый основательно захрапел, в моей комнатушке появилась Варвара – вот же ненормальная!

– Я в самом деле очень соскучилась, Анатолий, – объявила она и нырнула под одеяльце.

Больше в тот день я не сумел сказать ни слова.

Утром Дед прихватил автомат и, сказав «ждите к утру», ушёл.

Ну а мы как с цепи сорвались – всё-таки весна.

Интересно, Старому в самом деле нужда выпала идти в Пустошь? Или он проявил такт? С одной стороны, сутки в лесу для него – что нам с вами сутки дома. С другой – подобные нежности для него куда как нехарактерны. Да ещё в свете возможных нежностей его внучки и такой швали, как я. Вот зачем ему поощрять подобное? С какой стороны ни глянь, выходит этот… как его… мезальянс!

Варе всё было как с гуся вода. Невдомёк или просто по фигу.

Она что-то щебетала в перерывах между любовью, один лишь раз удалось вытащить её на серьёзный разговор.

Мы решили, что надо бы и покушать. Силы потому что совершенно иссушились. Сидим, в общем, замариваем червяка. А я и спрашиваю:

– Это я тебя видел на фото из «Мира кино»?

– Может быть, – отвечает Варя, – меня одно время часто снимали. Для «Советского балета» тоже.

– О как! А я думал, ты этот… филолог! – удивился я, сообразив, что по сути ничегошеньки о ней не знаю, несмотря на свершившуюся близость.

– Я – историк, – помялась. – Будущий. А раньше была балериной и снималась в кино.

– Балери-и-иной! Танцевала, что ли? – удивился я ещё сильнее. – А зачем бросила?

– Танцевала. Через это и в кино оказалась. Внешность у меня, как говорили, киногеничная, – она принялась доедать суп моего производства, бодро звеня ложкой о миску.

А я ждал, так как видел, что внутри у девушки борение: рассказывать или нет. Победила исконная женская страсть «с кем-то поделиться».

– Бросила, потому что… не могу так жить. Это же Победоград, всё под землёй, все у всех на виду. Мне на улицу было не выйти, сразу начинали пялиться, показывать пальцем и просить автограф. Не жизнь, аквариум какой-то. Не желаю быть золотой рыбкой. Кому-то, может, нравится, так вот – не мне, – она помотала головой, разметав свои чудные русые волосы. – И каждый день, понимаешь, каждый чёртов день кто-нибудь лезет с предложением.

– Жениться? – уточнил я. – В смысле, замуж?

– И замуж тоже, – Варя потупилась и покраснела. – Хотя, не замуж чаще… ты понимаешь.

Я понимал – чего тут непонятного. Непонятно, чего терялась? Выбрала бы, так сказать, спутника, все бы враз отвяли! У нас на селе все разумные девки так и поступали. В деревне, сами понимаете, тоже аквариум. Но не выбрала. Она же мне нетронутой досталась! Совершенной девочкой!

Ну я и ляпнул:

– С чего такое победоградским кавалерам невнимание?

Она оторвалась, наконец, от миски, куда смотрела всю дорогу, поймала мой взгляд и говорит:

– Я тебя ждала!

Дождалась, блин! И снова была любовь-в-бомбоубежище. На стене выставка автоматического оружия, на столе оптика разложена, под кроватью ящик с гранатами, а на кровати – мы.

И никаких ценных мыслей на тему: что делать дальше. Дальше, вы понимаете? В стратегическом масштабе времени. Ей же в столицу возвращаться. А мне куда?

Но в данной точке времени всё было хорошо, к полному нашему счастью.

До самого утра, когда явился Дед и сказал заместо «здрасьте»:

– Что-то мутантов расплодилось. Непорядок. Завтра идём на охоту, – и на меня зыркнул, вроде того, чтобы готовил снаряжение.

Я понятливый. Пошёл собираться без второго слова.

* * *

Охота в понимании Старого – это отстрел мутантов.

Когда надо добыть дичи, он говорит: промысел. Идём на промысел – значит, за мясом. Глухарь там, тетерев, утка, свинья. Мутанты же несъедобные, надо ли пояснять! О некоторых трудно сказать, живые ли они вообще, а другие – самые гнусные, точно дохлятина. Движущаяся, хищная, голодная дохлятина. Кто такое станет кушать?

Поэтому Старый чётко разводил понятия: охота и промысел. Чтобы не запутаться. Или просто – для порядка. Деду порядок по сердцу. Да и мне, я ж крестьянская косточка. Хотя в такие мелочи я бы вдаваться не стал, иное дело Дед – жуткий педант, как и было сказано.

Охота не задалась.

Бродили, бродили – следов полно, а хрен что путное вышло, хоть Старый и знатный следопыт и местность знает, как дорожку от кухни до сортира.

Не задалась то есть охота. Раз так, на том бы и остановиться, но речь не об охоте, а о том, как очередной раз разрушилось моё налаженное бытие. Разрушилось оно именно во время и благодаря нашему предприятию. Или не «благодаря», а из-за него – чёрт знает, как вернее.

Мыслю, что сиди мы в убежище за полосой мин, всё могло обернуться куда как удачно. А может, и не могло. Тяжкая это вещь – гадать про то, что могло бы быть, но не случилось. Вдруг бы нас закидали гранатами через вентиляцию? Если прикинуть, сколько против нас набежало бойцов, – очень даже могли.

Всё-таки бомбоубежище – не крепость, хоть у Старого была масса времени, чтобы сделать его таковой, и он расстарался. Да чего уж рядить… как вышло, так и вышло, всё к лучшему.

Вы уже догадались, к чему я клоню. Конечно, догадались, дурак и тот бы допёр, а про вас, друзья мои неведомые, я так плохо не думаю.

Гуляли мы с Дедом в шести верстах от убежища. Ну… примерно.

Есть там один распадок, если идти на юг – юго-запад. Над этими лесами в последнюю войну крепко рубились наши ВВС. И натовские тоже. Неподалёку рухнул американский бомбер и жахнул, надо думать, неслабо, завалив землёй и деревьями русло ручья.

Получилась форменная запруда. Был ручей, а стало целое озерцо, откуда вода потекла по новому руслу. Текла она долго, разливаясь в половодье настоящим потоком. Потом, как водится, запруда рассыпалась и ручей вернулся на своё законное место, но намыть успел изрядную дыру, овраг то есть.

Вот в нём-то мы с Дедом и расположились на днёвку с целью перекусить.

– Слушай! – вдруг сказал Старый, приподнимаясь с пня. – Птицы расшумелись.

И точно: целая стайка снегирей пролетала мимо нас, недовольно чирикая.

– Расшумелись, ага. Может, мутант шляется? – ответил ваш юный и неопытный друг.

Дед только зубом поцыкал. Вроде как просил помолчать (типа, а ну цыц!) и одновременно говорил, что я не прав.

Весенний воздух хрустнул. Не он сам, конечно. Просто в полном безветрии, когда лес молчит, звуки разносятся куда как далеко. Словом, воздух услужливо доложил, что неподалёку треснула ветка, а может и целый сук. А потом ещё один. Да так убедительно, что я сразу понял, отчего Старый расцыкался.

Мутант, даже самый тупой, существует в лесу всю жизнь. Лесной житель в состоянии случайно сокрушить ветку, но не два же раза подряд! На такое способен только человек. Тот, кто не привык ходить как положено и который имеет оружие, способное дать укорот всякому, кто явится на звуки. Или думает, что всякому.

В подтверждение моих думушек Старый сноровисто упаковал ранец и присыпал его листвой и хвоёй, не став взваливать на спину. Зато ухватил с земли ПКМ, перекинув ремень через плечо.

Пулемёт Калашникова – тяжёлая штука. С рук запросто не постреляешь. Тем более с сотым коробом (с лентой на сотню патронов то есть). Пулемёт мы прихватили на всякий случай. Бывают такие мутанты, что лучше, когда есть именно он – друг ПКМ с полным боекомплектом.

Эту «гаубицу» тащил я, Старый же не напрягался, вышел со своим любимым коробовым. Теперь автомат оказался в моих неумелых руках, а Дед принялся грозить мирозданию стволом пулемёта.

– Вперёд не суйся, смотри за спиной. Быстро подноси патроны. Пока я не выстрелю, не стреляй, – прошептал он.

Это он о двух дополнительных коробах, что волок в подсумке ваш рассказчик.

– По-понял, – я напугался, отчего в речь вкралось стыдное заикание. – А придётся?

Я тоже шептал, едва шевеля губами. Этакое без одной минуты чревовещание.

– Мало ли, – Старый пресёк лишние базары поднятой рукой. – За мной!

Мы просквозили по распадку, который вёл нас строго на юг, чтобы вынырнуть под прикрытием негустого, но вполне солидного кустарника. Ветки ломались где-то здесь.

Дед велел ждать и смотреть в оба.

Вскоре послышались шаги – ночью был сильный ветер, устлавший землю ковром веток, листьев да сучьев, и теперь двигаться бесшумно смог бы только очень лёгкий или очень прошаренный в лесных делах человек.

Да, это был именно человек, и я узнал его сразу.

Заводной Колян!

Конечно, а как иначе?

Рыбак вернулся по душу Деда. А заодно и по мою.

Коля очень нелепо выглядел в рамке прицеливания. Неужто мы все такие смешные, когда попали на мушку и не знаем об этом?

Заводной был не один. В пару секунд меж деревьев нарисовался весь поредевший коллектив. Не хватало, ясен красен, покойных Фельдшера и Резаного. Старый приложил палец к губам. Тихо, мол, кажется, ещё не все.

И точно.

Позади Рыбака я разглядел складную Наганову фигуру в самошитой РПСке.

«Ну вот, теперь вроде все», – подумал я, изготовившись к стрельбе.

Старый как-то странно изогнул шею и ка-а-ак гаркнет, так что по лесу разгулялось эхо.

– Стоять! Или стреляю!

Шеренга бригады замерла.

Народ принялся приседать, ворочать стволами и оглядываться: откуда это кричали? Бесполезное занятие. Старый всё рассчитал с полным уважением к численному превосходству предполагаемого противника.

Это самое численное превосходство мы могли бы в секунду помножить на ноль. Обчество выстроилось, как на заказ. Но Дед не стрелял, не стрелял и я.

Спокойствие ухитрился сохранить один только Наган. Он зашагал вперед, держа руки на виду.

– Эй, Борода! Это я, Наган! Поговорим?

– О чём?

Дед каждый раз кричал в разные стороны, чтобы эхо носило слова как придётся. Разумно.