Мелгора. Очерки тюремного быта

Особо рьяных, которые «не гладились», то есть не шли ни на какой контакт с администрацией, лагерное начальство прятало в штрафной изолятор, помещения камерного типа, он же БУР, а затем отправляло на тюремный режим, на «крытую».

Это позволяла введённая в те годы в Уголовный Кодекс статья, если не ошибаюсь, 88-я со значком 3, предусматривающая наказание от одного до трёх лет за злостное нарушение режима содержания, дезорганизацию деятельности исправительно-трудовых учреждений. Осужденные по ней уже в местах лишения свободы переводились для отбывания дальнейшего срока наказания на тюремный режим.

Из числа «отрицаловки» в зону наподобие Мелгоры на воровских сходках обычно назначался «смотрящий», призванный приглядывать за тем, чтобы администрация «не творила беспредел», разбиравший «по воровскому закону», по понятиям, всяческие конфликты среди осуждённых.

По данным оперчасти, пара человек из «блатных», содержащихся на Мелгоре, претендовали в своё время на эту роль, но их кандидатуры не утвердили на воровских сходняках.

Однажды на Мелгоре появился армянин, прибывший этапом из другой зоны. Он быстренько наехал на уши местной «отрицаловке», представившись посланником легендарного вора в законе Васи Бриллианта. «Кумовья», возмутившись такой наглостью, подбросили в зону «маляву» с информацией, что новичок — бывший «активист», переведённый к нам на Мелгору по оперативным соображениям.

Обычно так поступали, чтобы спасти жизнь намутившему в зоне заключённому. Переводили в другие колонии за пределы региона, а то и республики.

Этот армянчик, которого все звали Ара, был патологическим вруном. После развенчания самозванца Медведь приказал мне спрятать его в санчасть — чтобы не проломили башку или не прирезали в отряде.

В тот же день Ара пожаловал в мой кабинет. Плотно закрыв за собой дверь и оглянувшись по сторонам, представился шёпотом:

— Я старший лейтенант КГБ. Фамилии моей вам знать не положено. Под видом заключённого выполняю в местах лишения свободы специальное задание партии и правительства. От вас, товарищ капитан, требую оказывать мне максимальное содействие!

В ту пору среди зеков и администрации действительно ходили легенды про гэбистов, разъезжающих под видом зеков по зонам с целью разоблачения каких-то преступлений против государства, а заодно и выявлявших нечистых на руку сотрудников колоний.

— Поскольку я старше вас по званию, — серьёзно ответил я ему, — то приказываю вернуться в палату, и приступить к уходу за тяжёлобольными. Или мытью полов. На данный момент вы здоровы, в лечении не нуждаетесь, а содержать просто так в стационаре дармоеда я не намерен. Даже из числа офицеров КГБ!

— У вас будут крупные неприятности! — покидая кабинет, зловеще пообещал Ара.

Через день его отлупили, так как он стал шарить по тумбочкам в палатах и воровать продукты у прочих больных.

Мне пришлось попросить начальника колонии убрать его из санчасти, так как уже даже здесь не могли гарантировать неприкосновенность «крысятника».

Узнав, что его собираются перевести в штрафной изолятор, Ара наглотался сапожных гвоздей, иголок — на рентгеновском снимке я насчитал штук тридцать инородных тел в проекции желудка. Зек потребовал отправить его в «вольную» больницу. На операцию.

Встречаясь с такой формой членовредительства довольно часто, я не стал паниковать. Несмотря на то, что Ара хватался руками за живот, мученически закатывал глаза, клинических признаков прободения кишечника не наблюдалось. А ещё через пару дней, при повторном рентген-исследовании, стало ясно, что все гвозди и иглы покинули организм, или «отошли», как выражаются доктора, «естественным путём».

Понимая, что штрафного изолятора теперь уж точно не избежать, (членовредительство в те годы расценивалось как злостное нарушение режима содержания), Ара где-то раздобыл молоток, два больших гвоздя, и прибил себе, сидя на кровати, ступни к полу. Когда мне доложили об этом, страдальца уже освободил Шура Коровин. Не заморачиваясь поиском клещей или плоскогубцев, он просто взял Ару за шкирку, поднял, оторвал от пола, и погнал пинками к выходу из санчасти, где армянчика уже ждал дежурный наряд контролёров с тем, чтобы препроводить в шизо. Позже, насколько мне известно, его отправили куда-то уже из нашей зоны по тем же «оперативным соображениям».

«Сучьей зоной» Мелгора стала после крутой разборки активистов с блатными.

Оперативники проморгали назревавший конфликт, и ночью несколько десятков активистов, вооружившись палками и заточками, пошли по отрядам мочить «отрицаловку».

Заходя в помещение, орали: «Блатным — встать! Мужикам и остальным — лежать!».

Тех, кто поднимался, били. Лежащих не трогали, но оказавшиеся среди них «блатные» отныне считались «разворованными». Несколько человек попали в санчасть, одного «пацана» едва не забили насмерть — его спас, накрыв своим телом, как отважный командир выпавшую из рук новобранца гранату, ДПНК Батов.

С тех пор власть в зоне принадлежала «активу», но авторитетные зеки, конечно, оставались.

Помню, был такой орчанин по фамилии Сухов. К нему с жалобами частенько бегали «мужики», приходила советоваться и «отрицаловка». Прапора-контролёры относились к этому невысокому, жилистому, действительно сухому какому-то заключённому с уважением, и по пустякам не трогали.

Сухов был убийца, ушёл из-под «вышки», и первых пять лет после помилования провёл на «крытой», то есть на тюремном режиме.

Оказавшись однажды в санчасти, он пил чай с дневальными, словно простой «мужик», мастерил из разноцветных ниток и проволоки какие-то цветочки, и дарил их медсёстрам. Был отменно вежлив, никогда не повышал голос, медиков ни о чём не просил, безропотно вынося все назначенные ему процедуры.

Я как-то поинтересовался:

— Послушай, Сухов. Извини, конечно, за любопытство, но ты из «блатных», или как? Смотрю — и с активистами, и с «отрицаловкой» на равных кентуешься, чай пьёшь…

— Я, Александр Геннадьевич, папа римский, — усмехнувшись, разъяснил он. — Живу, как хочу, общаюсь, с кем хочу. Меня во многих зонах знают. Если что не так — любому глотку зубами перегрызу. Но — за дело. А все эти «масти», воровские понятия — ерунда, детский сад для малолеток. Главное — в любой ситуации человеком оставаться…

Как-то обитатели шизо, протестуя против каких-то притеснений администрации, замутили голодовку. Среди них оказался и Сухов. Держались арестанты стойко, Сухов, который был старший по возрасту, ослабел больше других. Я по медицинским показаниям решил вывести его в санчасть.

— Не пойду, — решительно мотнул он головой в ответ на моё предложение перебраться в стационар из бетонной камеры, в которой даже голые нары на день откидывались и пристёгивались к стене. — Что братва обо мне подумает? Не-е… Спасибо, конечно, за заботу, гражданин доктор, но мне такая лафа не канает…

К слову, объявление голодовки тоже считалось злостным нарушением режима. Объявивший голодовку непременно водворялся в штрафной изолятор. Три раза в день ему приносили в камеру пищу, и оставляли на два часа. Потом, если заключённый отказывался есть, уносили.

Принудительное кормление осуществлялось через зонд, специальными питательными смесями, но не ранее, чем через десять дней после начала голодовки, по медицинским показаниям. Однако на моей памяти никто из голодающих такой срок не выдерживал — либо конфликт исчерпывался, либо аппетит брал своё.

Да и, в соответствии с инструкциями «для служебного пользования», принудительно кормить следовало только тех заключённых, кто объявлял голодовку, предъявляя обоснованные требовании, которые по объективным причинам администрация не могла удовлетворить в данный момент. Кроме того, принудительному кормлению, согласно тем же инструкциям, подвергались психически больные, отказывающиеся от приёма пищи, а так же иностранные граждане, арестованные и осужденные за шпионаж. Шпионов на Мелгоре никогда не содержалось, психи, как правило, наворачивали порции за троих, вылизывая миски, так что желудочным зондом за все годы службы воспользоваться мне ни разу не довелось.

Ну и, если уж речь коснулась «авторитетных» зеков, блатных.

Весь мой тюремный, да и житейский опыт подсказывает: если «сидельцы» в зоне или на воле начинают вас оскорблять, угрожать — это наверняка уголовные сявки, ни на что не годная шелупонь, черти.

«Правильные пацаны», «здравые арестанты» так себя не ведут.

Помню, 1980-м году, ещё до Мелгоры, во время службы в армии, в Белой Церкви (Украина) я вдруг, молодым лейтенантом, оказался самым главным доктором артиллерийского полка. Все старшие по званию и должности ушли в Афганистан, а нас, "двухгодичников", "пиджаков", как я теперь понимаю, пожалели.

Я жил при части. Однажды в воскресенье подошёл ко мне фельдшер срочной службы, младший сержант Аслан Кертиев, кабардинец. И рассказал, что к его земляку, дагестанцу, приехали мать и брат. А увольнительную выписать некому. И не могу ли я отвести солдатика в гостиницу, на встречу с родными?

Привёл. Брат солдата — слегка за тридцать, подвижный, очень вежливый кавказец, небольшого росточка, с усиками, усадил меня за стол. Угощал душевно, прямо-таки потчевал… Был сверхлюбезен, предупредителен. Мы с ним тепло попрощались.

Позже я спросил Аслана:

— Кто этот парень? Учитель? Музыкант? Такой интеллигентный…

— Он, товарищ лейтенант, вор в законе. Его весь Дагестан боится и уважает…

13.

На Мелгору редко, но попадали заключённые, осужденные к высшей мере наказания — расстрелу. Понятно, что только из числа тех, кого помиловали, и заменили в последний момент приговор на более мягкий — как правило, пятнадцать лет лишения свободы с отбыванием первых пяти лет на тюремном режиме. Иногда — с последующей, после отбытия всего срока, ссылкой на пять лет. Понятно, что ни под какие амнистии такие зеки не подпадали. Разного рода досрочное освобождение к ним тоже не применялось.

С приговорёнными к ВМН (высшей мере наказания — расстрелу) я ближе познакомился уже после службы на Мелгоре, в следственном изоляторе Оренбурга.

В Оренбургском следственном изоляторе не расстреливали. Где приводили приговор в исполнение — в конце 80-х это была государственная тайна, но все зеки знали, что стреляют в сизо в соседней области. Это называлась "исполнительная тюрьма", а по сути, такой же следственный изолятор, как в Оренбурге.

При исполнении приговора ВМН (высшей меры наказания) всегда присутствовал начальник тюрьмы (следственного изолятора), прокурор, и начальник медицинской части (вот бедолага!).

Зека из камеры забирал усиленный конвой, под руки, волокли, надев мешок на голову, в специальную камеру. Там прокурор зачитывал ему отказ в помиловании. Потом подходил прапорщик, и стрелял в голову приговорённого из пистолета "Макаров".

Трудно представить себя на месте прапорщика. Он о чём-то думал, когда нажимал на спусковой крючок? Ему давали читать уголовные дела (а в то время, уверяю вас, зря не расстреливали)?

Ходят легенды, что потом прапорщику выдавали стакан водки, но я в это не верю. Хрен бы расщедрилась советская власть на такие дополнительные расходы на «исполнителя»!

Как расстреливали, я не видел.

А вот на расстрел в 1990-м году приговорённых к ИМН (исключительной мере наказания) отправлял несколько раз. Будучи уже в должности ДПНСИ (дежурным помощником начальника следственного изолятора).

На продоле "вышаков" содержалось обычно 15–20 человек. В камерах по одному-двое. Они знали расписание этапов, и в эту ночь не спали.

За приговорённым к высшей мере прибывал спецконвой внутренних войск — офицер (в звании капитана, не менее), и солдаты срочной службы — два-три сержанта. Все — с армейскими пистолетами "Стечкина" в деревянных кобурах. Последние меня всегда обескураживали. Это же мальчишки! Как они дальше будут жить?! Впрочем, как — понятно из судьбы хотя бы Довлатова… Но кого в те годы это интересовало?

По прибытии спецконвоя в изоляторе собирали всех, кто в эту ночь оказывался под ружьём. Как правило, два корпусных прапорщика, дежурного опера. Всего получалось человек десять.

Мы чинно, стараясь не греметь сапогами, поднимались по железным лестницам на продол "вышаков".

Но всё было напрасно.

— За кем? — раздавалось из-за какой-нибудь железной двери.

— За Саньком, кажись…

Мы со страшным скрежетом отпирали замок камеры. Приговорённый, прихватив тощий сидорок, держа руки за спину, замирал с готовностью у стены.

Ему показывали заготовленный кляп из вафельного полотенца:

— Будешь орать, или пойдёшь мужиком?

— Да чего уж, гражданин начальник… Пошли…

Армейский конвой надевал на него особые, никелированные, наручники (у нас таких не было), и мы вели его в обыскную. Там раздевали догола (меры безопасности!), и шмонали, изымая практически всё.

— Зубную щётку и пасту оставьте… — тихо просил приговорённый.

— Кариес тебе уже не грозит… — хмуро отвечал начальник спецконвоя, выбрасывая всё лишнее в стоящую здесь же урну — «ванёк».

За всё время подобных процедур, мне, искренне, жаль было деда, илекского казачка лет семидесяти. У него было четыре трупа — пострелял соседей из ружья из-за земельного спора.

Когда мы вошли, я показал ему кляп:

— Как, дед, орать не будешь?!

— Да чего ж, сынок! Я над людьми поизгалялся, теперь вы надо мной, как хотите, изгаляйтесь…

И покаянно пошёл на расстрел.

Кое-кто, почитав мои "зоновские" заметки, особенно касающиеся расстрельных подробностей, наверняка оттопырит губы брезгливо: "В порядочном обществе замешанным в таких делах не подают руки…".

Молю Бога, чтобы ребёнка члена такого "порядочного общества" не истерзал и не убил какой-нибудь маньяк, коих ещё немало водится на наших российских просторах.

И тогда этот горемыка наверняка выслушал бы расстрельный приговор суда нелюдю с удовлетворением…

А дальше — что? Кто приведёт приговор в исполнение, убьёт монстра? Святой дух? Ладно бы. Но нет, это приходилось делать конкретным людям.

И, поверьте, не из "любви к искусству", а по долгу службы.

Потом стали говорить: в ходе следствия. В вынесении приговора возможны ошибки. И сегодня повинные во многих смертях сидят на шее налогоплательщиков, жрут и пьют по нормам, выше, чем у наших пенсионеров, отработавших честно на государство, общество всю жизнь. И строчат жалобы: масло порционное плохо на хлеб мажется, молоко с кислинкой, мясо в супе с косточкой, вдруг подавлюсь?

В начале 90-х мне пришлось писать об одном убийце из Оренбурга. У него — 9 доказанных трупов. Причём убивал он не собутыльников во гневе, как тоже бывает, а таксистов, мужиков, занимавшихся частным извозом. Убивал с подельниками жестоко, резали ножом, били палками. Он сам мне рассказывал: "Один татарин плакал, говорил, что у него трое детей. И всё никак не хотел тонуть в Сакмаре. Мы его палками по голове бьём, бьём, а он всё выныривает…".

Не доказаны у этого монстра ещё два трупа — мальчишек 8–9 лет, обнаруженных в Сакмаре утопленными, связанными проволокой. Следователь рассказывал, что они, скорее всего, стали случайными свидетелями одного из убийств, за что и поплатились…

Так вот, в 90-м году эта мразь ушла из-под расстрела. В неразберихе тех лет суд дал ему только двадцать лет лишения свободы.

Либеральная общественность, ликуйте! Он, если дожил (в тюрьмах таких гадов зеки тоже не любят), уже на свободе…

И ещё, в последний раз о приговорённых к высшей мере.

90-й, кажется, год. Мы шмонаем камеру "вышака" Кривошеева. У него — три трупа. Здоровенный парень, под два метра роста. А на воле — страшный дефицит табака.

Я из кармана кителя вытряхиваю какие-то крошки, слюнявлю клочок газеты — пытаюсь сделать самокрутку.

Кривошеев в наручниках, "мордой к стене", скептически на меня поглядывает. В камере ничего запрещённого не нашли. Наручники у "ВМН" расстегнули.

— Смотри, командир, как надо самокрутки смолить!

Из газеты Кривошеев ловко свернул огромную, толстую цигарку.

А потом сыпанул мне из своих богатых запасов полную горсть махорки в карман кителя…

Приговорённый к высшей мере наказания поделился куревом с ментом… Через пару недель Кривошеева убил тюремный спецназ. А до того он порвал наручники, и начал резать припрятанной-таки заточкой вошедший в камеру дежурный наряд.

Господи, и на что мы способны!

14.

По многолетней традиции понедельник у начальника медицинской части — чёрный день. С утра начинается обход и врачебный приём осужденных, содержащихся в шизо и ПКТ. В этом мне обычно помогал санитар по кличке Гоша-Людоед.

На самом деле его зовут Герихан, он ингуш по национальности, осуждённый за разбойное нападение и убийство к пятнадцати годам лишения свободы. Гоша родился в Казахстане, куда его семью сослали в конце войны. Позже родители вернулись на Кавказ, а Гоша работал на шабашках по колхозам, потом сколотил банду, и после нескольких вооружённых налётов на сельские магазинчики и сберкассы сел. Мается за колючей проволокой он уже больше десяти лет. Своей кличкой обязан внешности: высокий, здоровенный, физиономия зверская, на большой лысой голове торчат в растопырку мясистые, толстые уши.

Гоша бережно несёт мой чемоданчик, в котором хранятся медицинские инструменты, лекарства.

Перед обходом мы поднимаемся на вахту. Сегодня дежурный по колонии — капитан Батов.

— Прэвет, дарагой! — встречает он меня. — В крякушник пойдём?

Потом нажимает кнопку селекторной связи на стоящем перед ним пульте:

— Дядя Ваня! Открывай калитку в шизо, доктор идёт!